Честь или сердце

На следующий день всё шло по плану директора. Университет сиял чистотой, лучшие ученики, включая Петра Морозова, были построены для приветствия. Парадная форма, уложенная прическа, осанка как с иголочки. Александр не появлялся. Когда графиня в сопровождении своего брата-офицера и директора входила в библиотеку, Люцифер уже ждал, стоя у дальнего окна. Андрей неловко стоял рядом на приличной дистанции. Графиня была в пышном платье, будто на бал. Мать Люцифера носила точно такие же. Пока директор что-то бормотал о фондах и брат графини лениво рассматривал книги на полках, Люцифер понял: это его выход. Сердце билось как бешеное, глаза уже практически не видели. Он сделал шаг вперёд и начал читать. Громко, чётко, в тишину зала. «Бог уснул на небесном завесе, Забыв ключи от нашей тюрьмы. А мы, сквозь щели гнилого забора, Ловим последние отсветы тьмы.... " Голос был твёрдым и острым, рубящий воздух на части. Но каждая следующая строчка становилась более неуверенной и с осознанием, что он делает что-то опасное и неправильно. Воцарилась мёртвая тишина. Директор побледнел. Офицер Всеволожский усмехнулся, осматривая юношу. Андрей, чтобы развеять тишину, стал тихо аплодировать, испортив такой напряженный момент. А графиня замерла от живого интереса. Она слегка повела бровью. Это то, что нужно было для ее салона, в котором посетители уже умирали от скуки. – Кто вы? – спросила она, когда аплодисменты стихли. Анна смотрела на него с циничным и любопытным взглядом. – Александр Соколов. Но мое настоящие имя - Люцифер. – Люцифер... – Она протянула слово, будто пробуя на вкус. – Вы знаете, что за такие стихи можно и в Сибирь угодить? - Произнесла она с легкой усмешкой. – Я знаю, – тихо сказал тот, и в его голосе впервые прозвучала накопившаяся годами усталость. – А знаете ли вы, – продолжила она, делая шаг ближе, – что есть люди, которые заплатили бы немало, чтобы услышать такие искренние чувства? Под надёжной крышей, разумеется. И вот тут Люцифер понял, что выиграл. Он с улыбкой победителя посмотрел на разъяренного директора. Она вынула из кармана шелкового пальто визитную карточку, от которой несло душистыми духами, который последний раз Люцифер чувствовал от своей матери. – Через неделю у меня вечер. Приезжайте. И прихватите своего... телохранителя. – Её взгляд скользнул по Андрею, – На случай, если публика будет слишком горяча. Она развернулась и вышла, оставив за собой запах морозного воздуха и тех дорогих духов. Директор в недоумении выбежал за ней, кинув грозный взгляд на них. Люцифер стоял, сжимая в пальцах тонкий картон. Его трясло от победы, страха и истощения. – Получилось? — глухо спросил Андрей, подходя к нему. – Получилось, – прошептал Люцифер, глядя не на него, а на дверь, в которой только что растворилась его новая надежда. Он выиграл битву. Но в его груди, вместо ликования, поселилась тяжёлая пустота. Он продал свою боль как диковинку, выставив себя шутом. Будто это не больше чем развлечения для публики. Люцифер стоял, сжимая карточку. Пальцы побелели. Андрей коснулся его плеча, отчего он вздрогнул. — Ты талантлив. - тихо сказал тот, смотря как тот дрожит то ли от счастья, то ли от страха. Люцифер не ответил. Смотрел на дверь, за которой исчезла графиня. Он выиграл. Но почему так хочется провалиться сквозь землю? *** Слухи о том, что Люцифер и Андрей отправляются в салон графини Анны, дошли до Петра быстрее, чем новая глава "Евгения Онегина" по рукам читающей публики. Его трясло. План провалился. Люцифер оказался сильнее, что ударило по самооценке Петра больнее пощёчины. «Как с такими позёрскими стихами можно было заслужить благосклонность самой графини?!» Он пнул стул. Нужна месть. Но как, если тот уже заполучил уважение от Анны? Директор не поверит, а Андрей всегда рядом с ним. Точно… Андрей слишком часто общается с иностранцем. А не обсуждают ли они что-то... что - то недопустимое? Мысли, одна нелепее другой, метались в голове, но одна зацепилась: сестра. Ноги сами понесли его домой. Ливия сейчас скорей всего занимается танцами или уроками французского. Отбросив мысли прочь он постучал. Из-за двери показалась Лия, которая всегда открывала первой, особенно после письма к Андрею, втайне надеясь, что брат принесёт ответ. - Чего явился в такой час? Неужто Андрей ответил? - С ухмылкой, скрывающую надежду, сказала та. - Нет. По другому поводу. Мы можем поговорить? - А смысл? Если это не связано с Андреем, я лучше французский поучу. Петр прикусил губу от нетерпения. - Да связано это с твоим Андреем! - вырвалось у него чуть громче, чем нужно. Заметив, что на них обернулись, он понизил голос, - Пойдём быстрее, женщина. Он схватил её за руку и затащил в комнату, пока та не успела опомниться. Петр закрыл дверь, чтобы их не подслушали даже слуги. - Выслушай. Помнишь вчерашний визит графини? Александр со своими мерзкими стихами сумел втереться к ней в доверие! Он поедет в салон в воскресенье! Этот проклятый… étranger! - последние слово прозвучало как плевок. Лия смотрела на него с равнодушием, чуть приподняв бровь. - Что мне до твоего демона? Пускай едет куда хочет, лишь бы подальше от Москвы, - та с удовольствием смотрела на растерянного Петра, который корчился от ярости. Юноша схватил её за хрупкие плечи, встряхнул. - Ливия, ты слепа! Твой Андрей ходит за ним по пятам, сначала комнаты теперь и в салоны! Он поэтому и не отвечает тебе - мысли не тем заняты! Включи голову! - Зачем ему этот чёрт? Никому не нужен был, а тут вдруг друг нашёлся! - её слова прозвучали скорее как жалкая попытка оправдания. - Так тебе никогда не ответят! Ты либо будешь продолжать терпеть, либо соберёшься! - И что ты хочешь, чтобы я сделала? У меня прав меньше, чем у дворовой собаки! Тебя директор не послушал, меня и подавно не будет! - Не знаю… Но ты же Морозова! Дочь инспектора! Скажи отцу, чтобы приглядывал за ними! - Он впервые назвал ее Морозовой. Впервые в семье. Лия убрала чужие руки со своих плеч. - Но он и твой отец! - Он только зовётся им! - в голосе Петра прорвалась давняя горечь, - Лия, ты же знаешь, как ему плевать на меня… А пожелания своей дочурки он всегда выполнит. Ну же, ты же хочешь Андрея? Петр взял её руку и с театральной скорбью прижал к своей груди. На какие жертвы только не пойдёшь ради цели. Лия свела брови, отведя взгляд. В глазах мелькала задумчивость. Она посмотрела на его жалостливое лицо и, будто испугавшись его фальши, кивнула, лишь бы прекратить этот цирк. - Ладно, ладно! - резко вырвала она руку, - Я поговорю с отцом. Но если ты продолжишь мной манипулировать, то обещаю - я оторву тебе язык. Она развернулась и ушла, ступая каблуками. Но уверенности не было. Лия шла быстро, почти бежала. Но ноги подкашивались. Она заставила себя не оборачиваться, чтобы Пётр не увидел, как её трясёт. Единственное, что ей не хотелось - так это обращаться к отцу. А зайдя на кухню, её глаза не могли посмотреть ни на одну прислугу. Но те особо и не волновались её состоянием, а продолжали мыть посуду и готовить. Это било по ушам. Лия сжала губы и пыталась налить чай, чтобы хоть чем-то перебить мысли от слов Петра и отца. «Если я это сделаю, Андрей же полюбит меня? » - Это было её единственной мотивацией. Андрей любит ее. Они поженятся и у них будут дети. И Лия будет лучшей матерью и женой. Пусть Мещерский придет пьяный, та ни слова не вымолвит. Все дети любимы будут, особенно доченька. И Лия никогда не изменит, как ее мать. Она будет верной до конца дней. А письма так и не было. Та ждала несколько дней, ни ела ни пила, из комнаты не выходила. Все-таки письмо было откровенным, вдруг она ему разонравилась? Пётр же без каких-либо мыслей пошел обратно. Ему было не по кому страдать. На лице вместо хоть какой-то жалости за Лию появилась довольная ухмылка. *** Точно такая же ухмылка застыла на губах Люцифера, пока он выводил на бумаге уже третий за день шедевр. Он погрузился в работу с пугающей одержимостью. Его не отвлекали ни занятия, ни еда, ни сон. Андрей это заметил когда на следующей встречи в библиотеке тот зашел на несколько минут. - Ты куда, Саш? - Спросил тот, заметив как Саша накидывает на свои белые волосы черный цилиндр. Его пальцы нежно касались чужих, пытаясь задержать. - Дела зовут, вынужден покинуть. - Посиди со мной еще чуть-чуть, - Жалостно произнес он. - Прости, никак. - Тот убрал свои пальцы и поспешил на выход. А все из-за того, что ему пришло новое вдохновение. Из-за того, что это единственное, что ему осталось. Если выйдет неудачно, то для чего все это было? Андрей разочаруется, Петр засмеет. А еще хуже - что его не примут. Навсегда останется в тени, даже там, где думал, что будет сиять. Он сидел в холодной комнате. Тело немело, губы синющие. Кашель не прикращался, но и пальцы не прекращали писать. Прошло так наверное несколько часов. Он уже не верил, что разогнется. Но его отвлёк стук в дверь и высунувшиеся из за щели голова с растрёпанными коричневыми волосами. Дверь Саша не закрывал, зачем? Он знал, что Андрей к нему зайдет. Не хотелось лишний раз отрываться от работы, чтобы открыть дверь. Но и знал, что не сможет проигнорировать. И Андрей это знал, поэтому вошел сразу. – Можно войти? – И, не дожидаясь ответа, Андрей распахнул дверь, которая никогда не закрывалась. И тут же пожалел. Комната была в худшем, чем когда-либо, состоянии: горы смятой бумаги, опрокинутая чернильница, книги, сброшенные на пол. А в центре этого хаоса, бледный и сгорбившись, сидел Люцифер, вцепившись в перо. – Что здесь происходит? - Громко произнес парень, встав в середину комнаты. – Стучать не учили?! Вы отвлекаете меня от важного дела! – крикнул Люцифер, судорожно разминая закостеневшие пальцы. - Ты хотя бы ел сегодня? - А вы не моя мать, чтобы следить за моим досугом! - Люцифер был раздражён до предела. Вторжение в его творческий хаос и этот назойливый присмотр не вызывал ничего, кроме ярости. - Зачем так надрываться? У тебя ещё целая неделя! Да ты и так шедевры пишешь! Отдохни! - Тонкая улыбка через силу выступила на лице, будто он не пугался вида своего друга. — Я сам решу, что мне нужно! Сейчас я работаю! — Какая же это работа, когда ты себя не щадишь? Люцифер замолчал на мгновение. А потом вспыхнул с новой силой. – Да что вы понимаете! Без жертв успеха не бывает! – Но когда жертва – это собственное здоровье, то и успеха не будет! Пойми, я только нашёл тебя. Андрей в самом деле заботился. Если Люцифер надорвется, то у него не хватит сил даже добраться до салона, не то что выступить. А болезнь? Если приступ? Люцифер резко встал и подошёл вплотную. – А с чего вы решили, что оно у меня есть? – Как же! - Громкий, неуверенный голос, - Сам говорил, что здоровье слабое! Выслушай меня! Если истратишь все силы сейчас, их не останется на выступление. – Laissez donc! – Грубо отрезал Люцифер, жестикулируя руками. – Подумай о себе! Или мне придётся это делать за тебя? – Его пугали слова Александра, но он все равно не отступил, – Я хочу помочь. Доведешь же себя... – Уже тише, почти шепотом произнес юноша. Они оба замолчали. Люцифер отступил на шаг, и по его лицу пробежала тень острого стыда за своё существование, за эту жалкую немощь, которую так грубо обнажили. – Laissez-moi, je vous prie,– бросил он, отворачиваясь к окну, – И дайте мне закончить мою работу. Он не смог переступить через гордость. Брови Андрея нахмурились, кулаки сжались. Он молча направился к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся и тихо произнес: – Если всё-таки переступишь через гордость и придешь за помощью… Я всегда приду, Саша. Дверь закрылась. «Саша». Так его не называли с тех пор, как его сослали в эту помойку. Словно удар хлыстом по голой душе. «Унижение! Какое право он имеет… говорить так… называть…» – мысли пытались заглушить нахлынувший стыд и ту странную теплоту. Это было невыносимо. Все путалось в клубке из-за странного ощущения в груди. Он глухо выдохнул и снова схватил перо. Единственное спасение было в работе. Но сосредоточиться после слов Андрея уже было невозможно. И Андрей забыть Сашу не мог. Он винил себя за то, что так глупо влез в его пространство со своей заботой. «Он всегда так жил! Зачем я только влез? Он никогда больше не захочет меня видеть!» Он вновь стал теребить край сюртука, в попытках переключиться, но вина была сильнее. Или злость? Он одновременно винил себя и злился на Сашу, за его нелюдимость. И больше всего ярость была за то, что он всё равно пойдёт к нему завтра. Потому что не может иначе.