Голод предков

В этом доме, пропитанном вековыми проклятиями и пылью поколений Блэков, она нашла странное, извращенное убежище. После того дня в лесу, когда мир окончательно раскололся на «до» и «после», библиотека стала её личным убежищем. Гермиона проводила часы, сидя в глубоком кожаном кресле, которое, казалось, впитывало её мысли. Она больше не была той девочкой, которая судорожно искала ответы в учебниках, чтобы получить одобрение учителей. Теперь она искала способ собрать себя заново из осколков. Каждая страница древних гримуаров, которую она переворачивала, пахла разложением и силой. Она чувствовала, как её новое, вампирское зрение позволяет ей видеть магические нити, вплетенные в пергамент: они светились тусклым багровым светом, пульсируя в такт её собственному замедленному пульсу. Беллатрикс была её постоянной тенью. Но это не была тень преследователя. Это было присутствие равного, чья грация и мощь больше не вызывали парализующего ужаса, только странное, магнетическое притяжение. Белла больше не кричала. Её безумие сменилось ледяным спокойствием, которое было куда более опасным и глубоким. В один из таких вечеров, когда за окном лил бесконечный лондонский дождь, барабаня по стеклам, как тысячи крошечных костей, они сидели у камина. Синее пламя, вызванное специальным составом солей, отбрасывало на стены причудливые, ломаные тени. Беллатрикс читала фолиант по высшей некромантии, и звук переворачиваемых страниц в тишине комнаты казался оглушительным. — Ты знала, что твои «герои» назначили награду за информацию о твоем местонахождении? — внезапно нарушила тишину Белла. Её голос, лишенный привычной издевки, звучал вкрадчиво, почти нежно. Она не поднимала взгляда от текста, но Гермиона видела, как напряглись её плечи. — Кингсли официально объявил тебя «похищенной и подвергшейся ментальному насилию». В сегодняшнем «Пророке» тебе посвятили целую полосу. Пишут о «трагическом падении ярчайшей ведьмы поколения». Гермиона горько усмехнулась, закрывая дневник Регулуса Блэка. Звук захлопнувшейся книги эхом отозвался под высокими сводами библиотеки. — «Ментальному насилию». Как удобно для их совести. Им проще верить, что я превратилась в безвольную куклу под твоим «Империо», чем признать правду. Им страшно признать, что я сама выбрала остаться здесь. Когда я увидела Рона с этим колом... в тот момент я поняла, что они любят не меня. Они любят идею обо мне. Удобную, правильную Гермиону, которая всегда знает ответ и всегда спасает их задницы. Беллатрикс закрыла свою книгу. Она медленно подняла голову, и в свете синего пламени её лицо казалось высеченным из слоновой кости — совершенным и мертвым. Глаза, в которых раньше плескался хаос, теперь были глубокими и темными, как омуты. — Они никогда не поймут, Грейнджер. Для них магия — это костыль. Инструмент, который они достают из кармана, чтобы зажечь свет или помыть посуду. Для нас магия — это кровь. Это то, что заставляет наши тела существовать, когда сердце больше не бьется. Ты ведь чувствуешь это, не так ли? Как дом отзывается на каждый твой вздох? Как ты слышишь движение пыли в заброшенных комнатах? Гермиона прикрыла глаза. Она действительно чувствовала особняк. Она ощущала магические щиты, которые вибрировали на границе участка, слышала далекий скрежет домовиков в подвале и чувствовала присутствие самой Беллатрикс — оно было едким, мощным, обжигающим. — Да, — прошептала Гермиона. — Я чувствую всё. И это одиночество среди живых... оно оглушает. Я смотрю на мир и вижу лишь хрупкость. Вены под кожей, биение сердец... всё кажется таким временным, таким ненадежным. Беллатрикс встала. Её движения были лишены человеческой суетливости — это была плавная, хищная грация. Она подошла к Гермионе и, к её глубочайшему изумлению, опустилась на ковер прямо у её ног, прислонившись спиной к креслу. Это был жест такой обезоруживающей интимности, что Гермиона на мгновение забыла, как дышать. — В Азкабане я была одна, — тихо начала Белла. Её голос стал низким, лишенным привычной эксцентричности. — Там стены нашептывали мне мои грехи, а дементоры высасывали каждое светлое воспоминание, пока не осталась только ярость. В кругу Пожирателей я была лишь цепным псом Лорда. Инструментом для пыток. И только сейчас, глядя на тебя... я вижу кого-то, кто не боится смотреть в бездну вместе со мной. Ты — единственная, Гермиона, кто не пытается меня «исцелить» или «вернуть к свету». Ты просто принимаешь меня такой, какая я есть. Гермиона нерешительно протянула руку. Её пальцы коснулись волос Беллатрикс — жестких, непослушных, пахнущих книжной пылью и горьким дымом. Белла не отпрянула. Она прикрыла глаза, позволяя этому прикосновению длиться. В этот момент в библиотеке не было чистокровной ведьмы и грязнокровки. Были лишь два существа, смертельно уставших от вечной войны с самими собой. — Я всегда считала тебя безумной, — прошептала Гермиона, перебирая черные пряди. Беллатрикс повернула голову, глядя на Гермиону снизу вверх. Её зрачки были расширены, поглощая радужку. — Твой интеллект всегда был твоим проклятием, Гермиона. Он заставлял тебя анализировать мир, когда его нужно было просто чувствовать. В Хогвартсе тебя учили, что ты должна быть «правильной», чтобы тебя приняли. Но здесь... здесь ты можешь просто быть. Без масок. Ты больше не обязана быть лучшей. Ты просто можешь быть собой. Они проговорили до самого рассвета. Это был диалог двух душ, выжженных дотла. Белла рассказывала о своем детстве, о жестких рамках рода Блэков, о том, как её учили ненавидеть слабость и презирать чувства. Гермиона призналась, что всегда втайне восхищалась преданностью Беллатрикс — не её целям, но её способности отдавать себя всю, без остатка. Оказалось, что у них гораздо больше общего, чем они обе смели признать: вечная жажда признания и вечный страх оказаться недостаточно сильными для этого жестокого мира. — Особняк душит тебя, — внезапно сказала Беллатрикс, поднимаясь на ноги, когда первые серые лучи рассвета коснулись тяжелых штор. — Ты превращаешься в тень этих книг. Тебе нужно увидеть что-то, кроме этих стен и призраков предков. — Куда мы можем пойти? — удивилась Гермиона. — Нас ищут все авроры Британии. Кингсли перекрыл границы. Беллатрикс хитро улыбнулась. В её глазах снова вспыхнул тот азартный, опасный огонек, который делал её такой манящей. — Есть места, о которых авроры даже не слышали. Места, где сама магия настолько стара, что она не признает законов Министерства. Тебе понравится, Грейнджер. Тебе определенно понравится увидеть мир моими глазами. Она наклонилась и быстро, почти невесомо коснулась губами макушки Гермионы, прежде чем бесшумно выйти из комнаты.

***

Беллатрикс сдержала обещание. К следующей ночи, преодолев серию сложнейших порталов, которые Белла знала еще со времен первой войны, они оказались на самом северном побережье Шотландии. Ветер здесь был таким неистовым, что, казалось, мог содрать кожу с костей. Он пах солью, ледяной бездной и вечностью. Они стояли на краю гигантского черного обрыва. Далеко внизу, с первобытной яростью, океан разбивался о базальтовые скалы, выбрасывая фонтаны ледяной пены. Старый, заброшенный маяк Святого Колумбы высился за их спинами — одинокий костяной палец, указывающий в бездну неба. — Посмотри, — Беллатрикс раскинула руки, подставляя лицо ветру. Её черная мантия развевалась, как крылья огромной птицы. — Здесь магия земли встречается с магией воды. Это идеальное место для таких, как мы. Здесь нет лжи, нет правил. Только сила. Гермиона подошла к самому краю. Раньше она бы почувствовала головокружение и страх, но теперь её новое тело отозвалось диким восторгом. Она видела каждую трещинку в скалах за сотни футов внизу, слышала крики ночных птиц, охотящихся за мили отсюда. Её чувства были натянуты, как струны скрипки перед решающим аккордом. — Это... невероятно, — выдохнула она. Весь мир вокруг перестал быть серым и плоским. Он стал глубоким, насыщенным, пульсирующим энергией. Каждое движение воздуха она ощущала всей поверхностью кожи. — Я никогда не думала, что темнота может быть такой... живой. Беллатрикс подошла сзади. Её холодные руки медленно легли на талию Гермионы, притягивая её спиной к своей груди. Это объятие было властным, собственническим, но в нем была и та самая странная нежность, которую Гермиона начала ценить больше всего на свете. — Это потому, что ты перестала смотреть глазами смертной, — прошептала Белла прямо в её ухо. — Ты стала частью этого пейзажа. Посмотри на небо, Гермиона. Над их головами начало разгораться северное сияние. Изумрудные, фиолетовые и призрачно-белые ленты танцевали среди звезд, сплетаясь в сложные, мистические узоры. — Для «светлых» магов это просто красивое явление природы, которое нужно описать в учебниках, — продолжала Беллатрикс. — Но ты видишь? Это танец чистой, необозданной энергии. Здесь проводили ритуалы еще до того, как был заложен первый камень Хогвартса. Древние знали, что истинная магия рождается в холоде и одиночестве. Они не боялись своей тени. Они долго стояли так. Гермиона чувствовала тепло тела Беллатрикс сквозь слои тяжелой одежды. В этом месте, на краю мира, всё остальное казалось мелким, незначительным и бесконечно далеким: Гарри, Рон, Министерство, война. Было только это небо, эта бездна и эта женщина. — Знаешь, — тихо произнесла Гермиона, поворачиваясь в руках Беллатрикс, — я всегда думала, что если я стану монстром, мой мир превратится в пепел. Я думала, что останется только вечный голод и ненависть к себе. Беллатрикс внимательно всмотрелась в её лицо. Её пальцы медленно, почти благоговейно очертили контур губ Гермионы, задерживаясь на бледной коже. — Твой мир не закончился, Гермиона. Он просто сменил палитру. Раньше ты жила в пастельных тонах и полумерах. Тебе говорили, что нужно сдерживать себя, быть скромной, быть «правильной». Теперь всё это в прошлом. Теперь твой мир — это глубокий бархат, пурпур и серебро. Это мир, где чувства острее, а магия — это не заклинание из книги, а твое дыхание. Разве это не прекраснее, чем та скучная жизнь, которую тебе прочили? Гермиона посмотрела в глаза Беллатрикс, в которых отражались изумрудные всполохи сияния. В этот момент она поняла, что больше не хочет возвращаться назад. Она не хочет быть «золотой девочкой», удобной мебелью в чужой истории. Она хочет быть здесь. С ней. — Прекраснее, — согласилась Гермиона, и её голос утонул в реве прибоя. Они спустились к подножию маяка, где между камней было защищенное от ветра место. Беллатрикс достала бутылку древнего эльфийского вина, которое когда-то принадлежало еще её деду. Они пили его по очереди, глядя на звезды и говоря о будущем — не о битвах и захвате власти, а о путешествиях в места, скрытые от глаз людей. О горах Тибета, где магия течет в самом воздухе, об лесах Амазонки, где тени могут скрывать целые цивилизации. Это была ночь абсолютного мира. Но обе они чувствовали, как внутри нарастает напряжение. Каждое случайное касание рук, каждый долгий взгляд Беллатрикс обжигал Гермиону сильнее, чем самое яркое солнце. Воздух между ними буквально вибрировал от невысказанного, жадного желания. Когда они вернулись в особняк под утро, тишина дома теперь казалась не уютной, а давящей, требующей немедленной разрядки. Они не пошли в библиотеку. Они медленно, ступенька за ступенькой, поднялись на второй этаж. И когда Беллатрикс открыла дверь в свою спальню, залитую холодным серебристым лунным светом, Гермиона поняла, что эта ночь станет точкой невозврата. Она сделала шаг внутрь, чувствуя, как дверь за её спиной закрывается, отсекая прошлое навсегда