Пробить потолок

Темнота в углу переулка была густой, как смола. Ник Уайлд закурил, прикрыв ладонью вспышку зажигалки. Яркий кончик сигареты на мгновение осветил резкие скулы, тонкие губы, привыкшие складываться в усмешку, и холодные зелёные глаза, смотревшие в никуда. Дождь только что закончился, оставив после себя запах мокрого асфальта, гнили и надежды, которой здесь, в Промзоне, никогда не пахло. Он редко позволял себе такие паузы. Редко вспоминал. Но сегодняшнее дело, эта дрянь под названием «Зверь», пахла чем-то особенно гнилым. Она ворошила в памяти то, что Ник предпочитал держать под замком, в самом дальнем чулане своей лисиной психики. Он был ребёнком улицы. Не в романтическом смысле бродяги-сироты, а в самом что ни на есть прямом. Его отца, мелкого бухгалтера с сущностью лиса, втянули в мутные финансовые схемы. Ник никогда не вдавался в детали. Отец был тенью в костюме, который пахнет дешёвым одеколоном и страхом. Он был частью системы, которая в один прекрасный день обернулась и раздавила его. Нику было семь, когда к ним домой нагрянули «коллекторы». Не бандиты в масках, а просто большие, спокойные люди в хороших пальто, от которых веяло ледяной, безличной жестокостью. Они не кричали. Они говорили тихо, пока один из них методично, с тупым звуком ударял кулаком в живот его отца, прижатого к стенке в прихожей. Мать, сущностная лань, дрожала, прижимая Ника к себе, её пальцы впивались ему в плечи так, что потом остались синяки. «Подумайте о семье», — сказал один из людей в пальто, глядя прямо на неё. Больше всего Ник запомнил его глаза — пустые, как у рыбы на льду. Отец сбежал той же ночью. Боялся ли он за их шкуры или только за свою — Ник так и не узнал. Оставил жену с сыном и долгом, записанным на её имя. Грехи отца легли на плечи матери. Она работала на трёх работах, её изящная, ланья сущность гнулась под тяжестью конвейеров, ночных уборок и ласковых, усталых улыбок для сына, которого она видела всё реже и реже. Она любила его. Это была единственная истина в его детстве, твёрдая и хрупкая, как алмаз в грязи. С годами улица засасывала сильнее. Подростком Ник связался с такой же потерянной шпаной. Мелкие кражи, аферы, продажа краденого. Это была игра. Игра, в которой его лисья хитрость, обострённая нуждой, расцветала пышным, ядовитым цветом. Он курил в подворотнях, пропадал ночами, чувствовал себя хозяином своих трёх переулков. Пока не перешёл дорогу не тем людям. Он даже не сразу понял, в чём провинился. Какая-то мелочь, недоразумение, чья-то паранойя. Его с друзьями накрыли. А потом пришли к нему домой. Его не били. Ему просто показали. Двух таких же больших, спокойных людей, которые избивали его мать в их же гостиной. Ему крепко держали руки и заставляли смотреть. Он выл, рвался, извинялся, обещал всё что угодно. Он плакал, как последний щенок. Её тонкие, работящие руки пытались закрыть лицо. Её тихие всхлипы резали его на куски острее любого ножа. Их оставили лежать на полу среди развороченного убогого уюта. Мать, с переломанными рёбрами и разбитым лицом, всё ещё пыталась его утешить.  —Всё хорошо, Ники, всё хорошо… В тот день внутри него что-то умерло. А что-то другое родилось — твёрдое, холодное и полное ненависти, в первую очередь, к самому себе. Он долго выхаживал мать, слушал её прощения, которые жгли его изнутри хуже побоев. Он клялся себе, что будет лучше своего отца. Что встанет на другую сторону. Сильную, правильную, способную защитить. Он поступил в полицейскую академию, выгрызая знания, доказывая на каждом шагу, что лису можно доверять, что он не свой сородич в погонах. Он покончил с прошлым ещё в подростковом возрасте, отрезал его, как гниющую конечность. И что? Год работы в департаменте развеял его юношеские иллюзии. Он устал доказывать. Устал пробивать лбом гранитные предрассудки. И в тот момент, когда он махнул на это рукой и просто начал делать свою работу так, как умеет — его наконец заметили. Он понял простую истину: даже в «честной» игре под названием правосудие, чтобы поймать крысу, иногда нужно спуститься в её нору. Его методы были… гибкими. Он не воровал, не подставлял невиновных. Но он разговаривал с теми, с кем «порядочные» офицеры и близко не подошли бы. Он находил лазейки, использовал информацию, добытую в серых зонах. «Хорошие связи», «проверенные источники» — так он отчитывался перед Буйволсоном. А по сути, его главным информатором был его же старый, полузабытый мир. И да, его прошлое сыграло в карьере не последнюю роль. Оно дало ему Финика. Финик (настоящего имени Ник не помнил, да оно и не важно) был… знакомым. Молодой парнишка, сущность фенека (миниатюрный пустынный лис с большими ушами), маленький, юркий, с глазами, которые видели всё и забывали ничего. В детстве они пересекались на задворках, но разница в возрасте и в… масштабе операций была слишком велика. Ник уже был местной легендой, когда Финик только учился таскать кошельки. Но позже, когда Ник надел погоны, именно Финик, обросший связями и ставший живой энциклопедией подпольного Зверополиса, оказался самым ценным активом. Другом? Нет. Слишком разные вселенные. Но взаимовыгодным партнёром — да. Именно поэтому, отмахнувшись от предложения «помощи» братьев МакРог, Ник направил свои стопы сюда, в промзону. К Финику. Потому что если эта новая дрянь, «Зверь», уже гуляет по улицам, то маленький хорёк в своём фургоне усклада наверняка о ней слышал. Напарники? Нет, спасибо. Он научился работать в одиночку. Это было безопаснее. Для него. И, что гораздо важнее, для тех, кто мог бы оказаться рядом. Он уже однажды позволил своей тени накрыть того, кого любил. Он не допустит этого снова. Пусть лучше он сам однажды споткнётся о собственные методы и сгинет в той же грязи, из которой выполз. Это будет справедливо. Он бросил окурок, раздавил его каблуком о мокрый асфальт. Всё. Сеанс самокопания окончен. Ник стряхнул с себя невидимый пепел прошлого и мягкой, бесшумной походкой направился к знакомому силуэту старого чёрного фургона, притулившегося в дальнем углу заброшенной площадки. В одном из его затемнённых окон мерцал тусклый синий свет экрана. Финик бодрствовал. Лис подошёл к боковой двери и постучал костяшками пальцев по металлу — три быстрых, два медленных. Знак. Изнутри послышалось шуршание, щелчок замка. Дверь приоткрылась, выпустив наружу волну тепла, пахнущую палёной проводкой, дешёвой лапшой и тайной. — Уайлд, — раздался из темноты молодой, слегка гнусавый голос. — Слух нёс, что тебя на большую рыбку поставили. Заходи, обсудим твой зверский аппетит.