Кровь и статика

Значительную часть сегодняшнего свободного от работы выходного дня Уиттман, как ни странно, посвятил работе, формулируя речь для завтрашней огласки о смерти артиста. Его вчерашняя небрежность по отношению к трупу не была безрассудством или только брезгливостью – это будет небольшой, но фундаментальный шаг к перестраиванию восприятия зрителями смерти, точнее его преступлений, постепенно превращая их понятие зла в его понятие развлечения. Винсент поможет им поверить, что на смерть в рамках формата можно смотреть – что это не трагедия, а лишь часть развлечения. Зрелище. И что ничего аморального в действиях Уиттмана нет, ибо мораль, как говорят великие люди, – это что-то устаревшее, лицемерное и навязанное, и потому она не должна диктовать что правильно, а что нет, ибо есть только то, что случается. А потому Винсент лишь бережно откроет глаза людям и покажет правду, которую они все хотят увидеть, даже если не осознают этого. Он покажет, что он единственный честный – лучше, достойнее, ярче, чем те, кто стоит у него на пути и кто на деле не имеют при себе ничего, кроме своих мелочных амбиций, ни к чему человечество в конце концов не приведущих, или вообще их не имея. В любом из случаев им было не место на телевидении, им не было места там, где в правильных руках и с правильными знаниями могло родиться что-то влиятельное, масштабное. И посему Уиттман не собирается отдавать кому-то другому своё место и те взгляды, то внимание и признание, которые будут предназначены ему по праву, когда он воссоздаст телевидение по своему образу и подобию и добьётся высоты, которая не снилась даже тому, неплохо с ним конкурирующему, радиоведущему. Но это потом. Сейчас у Винсента осталось время только на то, чтобы поставить точку в последнем предложении своей завтрашней речи и, приодевшись в тёмных оттенков парадные вещи, выйти из своего уютного жилища в прохладный город, направляясь на незваную встречу с продюсерами, обещающими обеспечить ему покорение системы, которую Уиттман перекроит под себя, пока та не начнёт в нём нуждаться.

***

Высокие потолки отражали мягкий, тёплый свет люстр, стекающий вниз по зеркальным панелям на стенах, дробившийся в стекле пузырящихся бокалов и цепляющийся за лакированный паркет. В воздухе пахло дорогим алкоголем, цветами и чем-то металлическим – едва уловимым запахом техники, микрофонов и кабелей, спрятанных за декоративными панелями. Этот банкетный зал слишком брызжил светскостью, если прислушаться к переговорам, которые здесь проводились. Хотя "переговоры" – вряд ли достаточно подходящее слово. Всё: от приглушённой музыки и голосов, едва ли её громче, до официантов с подносами работало на иллюзию праздника, хотя на самом деле здесь торговались вниманием. В общем, медийный бордель, если говорить проще и короче. Винсент плыл между столами и авантажно разодетыми людьми уверенно, почти лениво – потому что знал, что он не самозванец, а подходящая замена тому, кто здесь сейчас присутствовал бы, если бы не лежал в пустой студии с кроваво помятым лицом; знал, что разговор с продюссерами лишь формальность, ибо их профессия своей натуре не запоминает имена и не смотрит на лица – она смотрит на то, что может предложить им наибольшую выгоду. Так что сейчас единственной задачей со звёздочкой для Винсента было их в этой разношёрстной массе найти. Уиттман улыбался, кивал, мимоходом даже захватил бокал шампанского с подноса. Здесь он ощущал себя как рыба в воде, попивая игристое и скользя взглядом по потенциальным Стиву и Фрэнку, прежде чем нашёл строго одетого мужчину с бейджиком "Персонал". Бинго. Телеведущий двинулся к нему, кратко назвал имена – тот, к счастью без лишних вопросов, кивнул в сторону дальнего столика, где сидели двое мужчин с бумагами в руках, рядом с которыми осторожно маячил официант. — Стив, Фрэнк? — Подойдя обратился Винсент, и, не дождавшись приглашения, присел за стол. — Простите, мне сказали, что вы ждёте артиста с телевидения. Похоже, он не придёт. Один из продюсеров – брюнет с карими глазами, обрамлёнными толстой оправой очков – коротко поднял оценивающий взгляд, отвечая скорее машинально. — Мы никого не ждём. — Тогда тем более позволю себе минуту вашего внимания, — телеведущий облокотил руки на белую скатерть, чуть отодвинув от себя серебряные приборы. Второй продюсер, с более крепким телосложением и хорошо уложенными рыжими волосами, оторвал взгляд от бумаг и сделал неторопливую затяжку из сигареты, прежде чем бросить короткое, напоминающее: — Минуту. Винсенту повторять не пришлось. Он говорил ровно, но быстро: — Вы ищете не лицо, и даже не формат, — Уиттман опомнился и слегка упростил тон, чтобы не звучать обвинительно. — Вы ищете остроты, возможности, внимания. И, так как до выступления слишком мало времени, я предлагаю не тратить его на спасение чьего-то имени и позволить мне выйти вместо него. Без шума, анонсов и лишней рекламы. — Только сейчас он позволил себе едва заметно вдохнуть. — Всего один раз. Брюнет сложил бумаги, прежде чем вернуть взгляд Уиттману и приподнять бровь: — И что мы в итоге получаем? — Проверка, — двухслойно ответил Винсент, без промедления продолжая: — если сработает, вы ничего не теряете. Это было уже близко, но Уиттман продавил дальше, наклонившись к продюсерам. — У вас будет формат, который уже смотрят. И который будут смотреть дальше. Мужчины долго молчали – эти несколько долгих секунд не были неловкими. Скорее выжидающими, тяжелыми, будто перед ставкой. Затем, наконец, один из них отозвался. — Один выход. И без импровизаций. — Конечно. — Спокойно кивнул Уиттман, держа лицо, хоть в тело и ударил адреналин от ощущения триумфа, пройдящегося мурашками по коже. — И, если рейтинг не оправдает ожиданий, — добавил второй, стряхивая с сигареты пепел, — мы сделаем вид, что этого разговора никогда не было. — Это честно, — согласился Винсент, всё так же без приглашения встав, и, не посчитав нужным попрощаться, скользнул обратно в толпу, чувствуя затылком взгляды продюсеров – уже не равнодушные, а прицельные. Зал принял его обратно всё с той же мягкой музыкой, негромко переговаривающимися людьми и улыбками друг другу без запоминания лиц. Уиттман подражал атмосфере, блуждая взглядом по гостям, прежде чем его тело замерло, когда в грудь будто ударило той студийной лампой, которой он вчера до смерти избил артиста. Аластор. Радиоведущий стоял у зеркальной стены, чуть в стороне от основного потока гостей и ближе к живому инструменталу, негромко играющему джаз. Не в центре, не у сцены в конце зала, не рядом с продюсерами – будто его никто и ничего из здесь находящегося особо не волновало. В газетах он выглядел иначе – жёстче; острее. Здесь же он казался почти расслабленным: бокал в руке, из которого радиоведущий не пил, а скорее держал чисто как реквизит; лёгкий наклон головы и сдержанная улыбка; внимательный взгляд, который не цеплялся ни за кого конкретно. Винсент даже не до конца понял, почему Аластор своим присутствием здесь был настолько внезапен для него – ведь было вполне очевидно, что этот раздражающий, назойливый своей популярностью метис не упустит возможности посветить своим смазливым лицом и на такого характера мероприятии. Ноги Винсента отмерли, и, почти машинально, он побрёл в направлении радиоведущего, чем-то в его уверенном, неподвижном виде влечённый. Или влечённый собственным интересом и желанием прощупать почву, прежде чем Уиттман похоронит в ней эпоху радио вместе с осанистым телом Аластора. Его тон был слегка колким, но фальшиво бесстрастным, когда он оказался достаточно близко к радиоведущему, остановившись на приличном расстоянии: — Радио? Неужели ещё существует? — Уиттман даже не представился, не найдя нужду в церемониях с человеком, которого изначально не особо жаловал – будто с Аластором он просто физически не мог привычно лицемерить. Оно и понятно: этот метис и без того мозолил ему глаза ещё с первых появлений в газетах, а теперь своим присутствием здесь заставляет его менять маршрут и тратить внимание. Аластор повернул голову медленно, будто Винсент был не собеседником, а интересным шумом. Или давал ему пару лишних секунд, чтобы пожалеть о фразе. Слегка прикрытые карие глаза зацепились за гетерохромные в вопросительном, лениво оценивающем, однако почти безучастном взгляде – ровно настолько долго, чтобы стало неуютно. — Существует, — вежливо отозвался радиоведущий. — Пока есть те, кто слушают. Винсент бесшумно хмыкнул: ответ Аластора его одновременно устроил и не устроил. — Забавно, — продавливал дальше Уиттман, на его лице скользнула сливающаяся с холодным тоном ухмылка. — Эпоха радио умирает, а вы ведёте себя так, будто этого не замечаете. — Я предпочитаю не замечать то, что не имеет ко мне отношения. — Ставшая чуть шире улыбка всё ещё играла на его губах, отзеркаливающая холод Винсента; несмотря на принятие их небольшой "игры в любезности", в тоне бродила безразличность – то ли он слишком хорошо умел держать лицо, то ли хотел, чтобы Уиттман не смог удержать своё. Второе он делал в любом случае успешно: Уиттмана эта улыбочка, на контрасте с, доходящими до высокомерия, безразличными словами, начинала подбешивать – даже несмотря на то, что этот переброс слов он всё ещё воспринимал не то чтобы всерьёз. Винсент слегка приподнял бровь, его тон стал чуть резче скользнувшей в нём язвительностью: — Телевидение всё равно вытеснит радио, вне зависимости от того, что к вам имеет отношение, а что – нет. — Он наклонился чуть ближе к Аластору, понизив голос на октаву. — Камера даёт власть. Люди больше верят тому, что видят перед глазами. Радиоведущий лишь едва заметно склонил голову набок, спокойно парируя: — В картинке заканчивается недосказанность. Экран даёт рамку, а воображение – нет. — Радиоведущий покачал бокалом, безучастно смотря, как бордовая жидкость плещется и ловит мягкий свет люстр, прежде чем всё же перевести взгляд обратно на Винсента, заканчивая мысль. — Когда нет примитивной картинки, люди начинают дорисовывать. И это страшнее. Уиттман слегка сощурился. — Хотите сказать, вы лучше? Аластор лишь слегка приподнял брови, и тогда его неподвижная фигура всё же сдвинулась, но резковато – кто-то толкнул радоведущего плечом. Движение было достаточно неловким, чтобы выглядеть случайным. Бокал в его руке качнулся, и тёмное вино плеснуло на светлую рубашку, расплывшись заметным пятном ниже ключицы. Мужчина, его толкнувший, лишь кинул мимолётный, небрежный взгляд, прежде чем с ухмылкой пройти дальше и завернуть в служебный коридор. Радиоведущий же не сделал ничего. Не повысил голос, не стал суетливо вытирать рубашку – вообще ноль реакции, как если бы этот эксцесс не заслуживал внимания Аластора. И в этот момент Винсент поймал себя на том, что смотрит иначе: не как на собеседника, и не как на раздражающего конкурента, а как на того, кого только что публично задели – и кто не ответил. Взгляд Уиттмана стал внимательнее, холоднее. Откровенно оценивающим. — Вот теперь, — сказал Аластор тихо, не отводя глаз от Винсента, — вы смотрите так, как обычно смотрят на добычу. — Он сделал шаг ближе, сократив дистанцию до личной. — Очень неосторожно с вашей стороны, мой дорогой, — добавил он всё тем же вежливым тоном, понижая голос: — Ибо по отношению ко мне это грубая оплошность. — Улыбка радиоведущего стала шире – не насмешливой, однако заставившей сердце ускорить ритм. Винсент опешил и, прежде чем он даже успел ответить, Аластор уже растворился в людском потоке – так же внезапно, как и появился, оставив после себя тянущее ощущение неправильности. Телеведущий какое-то время просто замер на месте, прежде чем, сам не понял из каких подсознательных побуждений, пошёл в служебный коридор.

***

Коридоры за банкетным залом были уже другими: музыка сюда доходила очень приглушённо, словно через плотную ткань; свет был тусклее, холоднее, – не для гостей, а для персонала. Винсент шёл тихо. Он сам не был уверен, кого вообще ожидал или хотел здесь найти, но он увидел его раньше, чем понял, что вообще видит. Тело лежало неловко, будто мужчина просто споткнулся и неудачно упал. Неподалёку валялся разбитый бокал, под которым по тонкому орнаментному ковру расползалось тёмное пятно вина. Рядом с ним стоял Аластор, поправляющий перчатку – спокойный, даже сосредоточенный. — Неприятный человек, — буднично бросил радиоведущий, не оборачиваясь. — Согласны? Винсент медленно перевёл взгляд на тело, затем обратно на Аластора, и в этот момент в его голове ощутимо щёлкнуло осознание: радиоведущий не проявил слабость, и не забыл – он отложил реакцию. — Вы слишком громко думаете. — Аластор обернулся к Уиттману с улыбкой, но не столько насмешливой, сколько почти снисходительной – различать эти улыбочки, особенно сейчас, было, откровенно говоря, тяжело. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд, оба – без злости или страха; однако не без тонкого напряжения. — Я решил, что вы пасовали, — тихо и честно признался Винсент, положив руки в карманы. Теперь он смотрел на Аластора с новым интересом, по-другому – не так, как в банкетном зале. Уиттман смотрел на него как на... равного, или, по крайней мере, что-то близкое к этому. В любом из случаев он теперь со всей ясностью понял, что этот радиоведущий здесь явно не в роли жертвы. Не для Винсента уж точно. — Предвзятость, мой дорогой, очень распространённая ошибка в суждении о людях, — мягко произнёс радиоведущий, подходя ближе к Уиттману. — Впредь так не делайте. — Это угроза? — Телеведущий приподнял бровь. — Совет. — с улыбочкой поправил его Аластор, минуя Уиттмана и оставляя его наедине с холодеющим телом и отдалёнными звуками деловых бесед вперемешку с музыкой за стенами. Винсент спустя неощутимое количество времени запоздало фыркнул и обернулся на радиоведущего, ушедшего так буднично, словно тот только что не завалил человека за стеной набитого людьми банкетного зала. Говоря откровенно, с момента прочитанных заголовков после сегодняшнего вечера вопросов у него только прибавилось – однако он ясно уловил то, что имел в виду Аластор. И это только разогревало интерес.