Кровь и статика

Выступление прошло идеально, и ощущения от него, точнее от отклика на его эфир, были едва ли описуемыми. Одно дело – когда вещаешь людям через бездушные, никак не реагирующие на твои слова камеры. Совсем другое – видеть масштаб, который ты сам создал; воочию видеть тех, кому вещаешь, и их реакцию на каждое сказанное тобой слово, априори делающую его более значимым. Винсент даже не помнил, когда в последний раз видел такое скопление людей – тем более, пришедших к нему. Оно было явно больше, чем в тот прошлый раз, с другим артистом. На задних рядах телеведущий даже мельком заметил прессу, прежде чем она ослепила его дополнительными вспышками фотокамер, когда он закончил петь. Это значило, что люди клюнули на его суггестацию, что он двинулся в правильном направлении – мало того, привлёк ещё больше внимания "извне". От этого перехватывало дух почти так же, как и от ободрительных плакатов с его именем где-то над толпой, глаза которой были направлены на него. Все до единой пары – в том числе и та внимательная, пронизывающая пара карих глаз, которых он здесь не ждал, но заметил перед своей речью. Аластор присутствовал здесь явно не как "клюнувший на суггестацию", а как наблюдатель, Винсент уловил это почти на подсознательном уровне – радиоведущий даже сидел ближе к углу, будто в подтверждении, что ему было интересно не само выступление, а реакция на него. Внешне Уиттман не отреагировал, но задержался взглядом на Аласторе дольше, чем на всех остальных. Тот встретил его спокойно, и лишь едва заметно кивнул, прежде чем Уиттман перевёл своё внимание на продюсеров, аккуратно показав на них ладонью. — И премного благодарностей моим продюсерам за предоставленную мне возможность, — он сказал это спокойно, без нажима, и даже не как благодарность. После короткой паузы, дли́нной ровно настолько, чтобы в зале перестали шуршать, Уиттман продолжил. — Я знаю, что мне предстоит соответствовать высоким стандартам, — Винсент не договорил сразу, давая зрителям несколько мгновений, чтобы решить самим, что за стандарты и почему, прежде чем, распробовав нововведение в свою подачу и пройдясь взглядом по всем присутствующим, слегка замедлил темп речи, позволяя каждому в зале подумать, что это касается именно его. — Но я обещаю: вы можете доверять мне своё развлечение. В заключительном акте Винсент лишь слегка развёл руки, прежде чем зал заразился аплодисментами – не сразу, а после мимолётной, неловкой паузы, сделав выбор. Этим они и были настоящими. Сердце Уиттмана забилось сильнее, а пальцы автоматически сжались вокруг микрофона, когда он дал осознанию расползтись приятным покалыванием по телу: Это сработало. Его приняли. Уиттман, расплывшись в сдержанной улыбке, глянул на Аластора, приподнявшего бровь – не в возмущении, не в ревности к методу, а с... интересом. Почти уважением: как обычно смотрят на того, кто позаимствовал, но не чтобы подражать, а чтобы адаптировать под себя – и у кого это получилось. Радиоведущий учёл ход Винсента. Когда люди уже почти разошлись и в зале повисла относительная тишина, Уиттман неспеша спустился со сцены, подойдя к Аластору, чьё молчаливое присутствие здесь и сейчас выглядело почти приглашением – и он присел рядом, но не потому, что его пригласили, а потому, что не хотел выглядеть тем, кто избегает на своей же территории. — Вы убили того человека не из-за вина, — без предисловий заключил Уиттман после некоторого молчания, будто с Аластором ему уже не нужно было заполнять пустоту лишним шумом, подводящим к продолжению диалога, начало которого было не сегодня – но который он дословно помнил и хотел продолжить, хоть это его и бесило. Аластор позволил тишине осадить повиснувшие слова, прежде чем он еле заметно кивнул в подтверждении, не отводя глаз от сцены. — Не из-за вина. Из-за намерения. — Радиоведущий слегка повернул голову к Винсенту, с той же не слезающей с его лица улыбочкой глянув в гетерохромные глаза в близком к личному жесте. — Вы понимаете разницу, — сказал он, не оставляя в своём тоне пространства для сомнений – и был в этой раздражающей уверенности прав. Уиттман выдержал взгляд, прежде чем согласно кивнуть и потупиться на сцену. Аластор выглядел бесстрастно, не торопя – вместо этого он будто просто позволял себе вслушаться в тишину между ними, давая Винсенту заполнить пространство ходом своих мыслей. — И где проходит грань? — Внезапно даже для себя еле слышно спросил телеведущий. — Для меня граница заканчивается там, где меня начинают пытаться подчинить. Не случайно, а с намерением. Аластор неспешно встал, будто для него этот короткий диалог подошёл к логичной кульминации. Обернувшись лишь наполовину, перед уходом радиоведущий бросил на прощание: — Подумайте об этом, Винсент. Вы слишком интересны, чтобы оставаться чьим-то проектом. Уиттман на это ничего не ответил – да и не нужно было. Какое-то время он просто сидел, бездумно смотря на закрытую ушедшим радиоведущим дверь зала, оставшись с гудящим ощущением, что этот разговор был каким-то другим: на этот раз в словах ни одного из них не скользила животная настороженность, не было напряжения, необходимости расставить границы или убить. С помощью эфиров они словно просто раззнакомились друг с другом поближе, сделав выводы – последняя фраза Аластора выглядела почти как спокойное признание, или, по крайней мере, как допущение равенства. Уиттман даже не стал разбираться, была ли она комплиментом, очередным "советом", или всем вместе. Не стал даже разбираться, почему радиоведущий как человек внезапно начал меньше раздражать его. Вместо этого он вернулся к продюсерам, которые уже начали обсуждать итоги выступления, словно не нуждаясь в участии Винсента. — Отлично вышло, Винсент, — Стив подошёл первым, делая уже привычную затяжку из сигареты, без которой телеведущий его, кажется, ни разу не видел. — Оставляет… впечатление. Но, конечно, в дальнейшем нам нужно будет– "Нам" — –чуть больше конкретики, — подхватил Фрэнк. — Людям всё же нужен формат. Чёткое понимание, что именно– Уиттман продолжал улыбаться, хоть и перестал слушать, когда внутри что-то начало неприятно жечь лёгкие – будто ему надавили на горло прежде, чем он даже успел впервые вдохнуть. Понимание не было неожиданным или новым, но теперь было не менее раздражающим и неприятным: они воспринимали это как их успех; как инструмент, который можно донастроить, подкрутив подачу до более "правильной" – будто они знают, где рамки и вокруг чего они построены. Пауза, которую он оставил залу, не принадлежала продюсерам, а они уже пытались заполнить её своим шумом, ведя себя так, будто инструментом был вовсе не проект, а Винсент – и это било по нему сильнее, чем он был к этому готов. — Мы, конечно, доверяем вам, — добавил один из них, понижая голос. — Но вы же понимаете, нам важно не потерять контроль– Эти слова стали точкой кипения его, казалось бы, железного терпения, и Винсенту понадобилось всё самообладание, что у него было, для того, чтобы, сжав кулаки за спиной, сохранить хоть и уже кривоватую, но вежливую улыбку. — Конечно, я понимаю, — выдавил Уиттман, прекрасно осознавая, что понимать он не собирался; и ловя себя на мысли, что до этого момента никого не хотел убить сильнее, чем их. Ибо продюсеры теперь не просто не были ему "партнёрами", даже если в косвенном, декоративном смысле – они становились ограничением, угрозой, и, так же как и все прошлые, посягали на то, что было по праву его, бескомпромиссно и нагло собираясь забрать у Винсента власть над тем, что он выстроил сам. И явно не с намерением "помочь" – ибо продюсерам до фонаря, кто перед ними. Им были важны рейтинги, внимание, деньги, которые они поднимут, с высокой колокольни наплевав на цель формата. Понимание, что система, которую он строил вокруг зрителей, уже начинала сжиматься и душить его самого, превращая в объект, оставляла за собой напряжённое ощущение, что он впервые не был уверен, может ли с такими темпами удерживать контроль на своей стороне – и был ли он вообще на стороне Уиттмана с момента заключения сделки с продюсерами. Теперь Винсент смотрел на них уже с прохладным ощущением, пройдящимся по каждому позвонку на спине, когда до него дошло: они видят, но лезут без спроса. И на контрасте с Аластором, который видел и наблюдал, но не вмешивался, Уиттману эта попытка контроля не понравилась намного больше. Он поднял микрофон со столика, стоящего за продюсерами, повторяя почти тихо: — Я понимаю. — Винсент намотал провод микрофона на оба кулака, прежде чем обернуться к ним, улыбаясь уже не вежливо. — Понимаю то, что дальше мы с вами, к сожалению, не сработаемся. Прежде, чем на лице хотя-бы одного из них проступило осознание того, что означали слова Винсента, он уже перетянул шею Стива кабелем, с силой натянув – тот издал короткий хрип, будто в машинальной попытке вдохнуть. Ноги продюсера подкосились, и Уиттман помог ему рухнуть на землю, придавив ногой сверху и, оперевшись на неё, натянул провод сильнее, пока кулаки не заныли режущей болью. — Ты что творишь– Фрэнк сделал шаг вперёд почти автоматически, потянувшись рукой, но будто не до конца осознавая, за что именно собирался схватиться: за провод, за плечо Винсента или за самого коллегу. Однако сопротивление Стива, длившееся недолго и являющееся скорее рефлекторным, чем осмысленным, уже подходило к концу: пальцы продюсера, судорожно цепляющиеся за всё подряд, скользя и срываясь, стали неловкими, их движения замедленными, а затем и вовсе бессвязными. Фрэнк отступил на полшага, поняв, что пытаться спасать партнёра было уже бессмысленно – его взгляд метнулся к двери, как если бы он только сейчас вспомнил, где находится выход. — Не двигайся, — слегка запыханно, тихо скомандовал ему Винсент, параллельно усиливая давление на горло Стива – ровно до того момента, пока не почувствовал, что тот больше не сопротивляется. — Не надо… — почти истерично выдохнул Фрэнк, его голос сорвался, когда Уиттман поднял на него взгляд. Продюсер попятился назад, но споткнулся о валяющийся на полу кабель – этого хватило, чтобы Винсент навалился сверху, душа тем же проводом и слегка морщась от боли в руках. Он позволил себе расслабиться только тогда, когда побелевший Фрэнк перестал дёргаться и кряхтеть, выждав ещё несколько долгих секунд – и лишь потом, тяжело дыша, отстранился. Выпутав онемевшие пальцы из петлей про́вода и проведя ими по упавшим на лицо прядям волос, Винсент, обернувшись, кинул короткий взгляд на ещё тлеющий окурок, валяющийся рядом с почти неловко лежащим трупом Стива. Жгуче душащее ощущение в груди, за счёт уже позаимствованной из чужого кармана сигареты, затлело вместе с голосами продюсеров, и от этого в груди стало одновременно и легче, и тяжелее. Стало донельзя тихо. Однако теперь Винсент, по крайней мере, не был зависим от системы – с этого момента система была его.

***

На этот раз трупы он не оставил на видном месте: оглашать ему уже будет не нужно, как и пытаться сделать зрелище из уже мёртвых, тем и бесполезных, продюсеров – этот акт был слишком интимным, чтобы освещать его публике, которая теперь ждала зрелища "в эфире", а не показ уже произошедшего, от того ничего общего с развлечением не имеющего. Стива и Фрэнка может и найдут – но осветит это уже не Уиттман, а корявые заголовки. Если Винсент не затмит их тем, что уже запустил. Сейчас он шёл в полумрак коридора между залом и курилкой, волоча за собой кабель с микрофоном – он знал, к чему именно идёт и кого ищет, но не до конца осознавал, для чего. Радиоприемник всё ещё стоял забытым, но на этот раз молчал. Присев рядом с ним, Винсент, наконец выровняв дыхание, включил его не сразу – сначала просто коснулся корпуса, как будто убеждаясь, что он вообще на месте. Щелчок вышел сухим и резким: тишину разрезало шипение, в котором не было ни смысла, ни ритма – лишь бесформенные обрывки чужих частот, в которых мелькала какофония голосов, музыки и смеха. Винсент провернул регулятор – слишком резко: эфир подпрыгнул и рассыпался, снова собравшись в шум. Телеведущий вздохнул, прежде чем осознанно замедлить движение ровно там, где шум перестал быть агрессивным, вслушиваясь уже не в слова, а в сам воздух между ними – и остановился, убрав руку с приёмника, когда треск отступил. — Добрый вечер, — донёсся донельзя знакомый, почти ленивый голос. — Если он, конечно, для вас всё ещё добрый. Винсент не улыбнулся, но и не отвёл взгляд от приёмника – будто Аластор, по ту сторону едва слышного треска и музыки, смотрел в ответ. — Забавная вещь происходит, — буднично продолжал радиоведущий, — когда шум исчезает вместе с людьми, которые привыкли заполнять чужую тишину собой и своими решениями – и тогда в ней остаётся лишь пространство. Аластор словно дал себе и слушателям время вслушаться в неё – повисла короткая пауза, которую заполнила на пару мгновений усилившаяся музыка, прежде чем вновь уйти дыханием в фон. — И вот тут начинается самое интересное, — медленнее произнёс радиоведущий, давая улыбке скользнуть в тон. — Потому что пространство всегда кто-то рано или поздно занимает. Винсент медленно выдохнул, уже не обращая внимания на то, насколько часто дышит. И дышит ли вообще. — Я часто говорю, что радио – это не про голос, — продолжал Аластор. — Это про участие. Если вам дают готовый ответ, вы зритель; если вам оставляют паузу, вы игрок. Уиттман приподнял бровь, перестав разминать ноющие руки. — Сегодня я хочу попробовать кое-что новое. Без правил; без объявлений – просто наблюдение. Музыка вновь сменила тональность, став легче, почти игривее. — Если вы вдруг заметите, что события начинают складываться... слишком "аккуратно", — произносил он так, что Винсент через радио чувствовал касание взгляда на себе, — не спешите искать объяснение – иногда это не заговор, мои дорогие, а игра. Аластор сделал вид, что говорит всем. — И если кто-то из вас уже понял, что пространство теперь свободно – добро пожаловать. Я буду слушать. Щелчок, за ней музыка, а после неё продолжившийся эфир – как ни в чём не бывало. Уиттман выключил приёмник, по-странному на него потупившись. В словах Аластора он усшылал не разоблачение, и не вызов – это была оставленная приоткрытой дверь, ведущая на другое поле. И Винсент в неё зайдёт.