Кровь и статика

Этот эфир он начал без вступительной музыки и привычного подготовленного текста на листках в руках – потому что на деле предназначался он не столько зрителям, сколько Аластору, с которым заполнять пространство вступительным шумом перед продолжением своеобразного "эфирного" диалога звучало ненужной вульгарностью. Какое-то время Винсент молчал – достаточно, чтобы зацепить внимание и заставить зрителя подумать, что что-то не так, или задуматься о проверке подключения. — Вчерашнее моё выступление вызвало... оживлённую реакцию, — голос Винсента был лёгким, почти бытовым. — Некоторые из вас очень старались угадать, что именно я имел в виду, — эфирная улыбка стала почти снисходительной. — Это мило. Уиттман слегка отвёл глаза в сторону, выдержав небольшую, работающую как нужно паузу – он слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к тишине по ту сторону экрана. — Но сегодня я не буду давать ответ, — его взгляд вернулся обратно к объективу камеры. — Развлечение перестаёт быть честным в тот момент, когда вас ведут за руку. Поэтому сегодня – без подсказок. Улыбка Уиттмана стала чуть шире, но не теплее. — Зрителю всегда удобно, когда ему дают готовый ответ. А "игроку" – когда оставляют паузу. — Винсент слегка наклонился к камере в заключении – не давя, но сокращая дистанцию. — Так что смотрите внимательно; слушайте внимательно. Иногда именно в этом и состоит вся честность. — Телеведущий на пару мгновений прикрыл глаза, прежде чем положить ладонь на грудь, улыбнувшись почти заверяюще. — И помните: доверьте мне свой выбор. Привычное бездвижие – ровно до того момента, пока мигающая лампочка на камере не погасла вместе с частью света, заливающего область ресепшена. Даже если ответ был не прямым, форма всё доскажет за него: он выбрал подачу на языке Аластора, приняв правила, и этого было достаточно, чтобы тот услышал. И чтобы одновременно сместить роль зрителей: теперь они не будут просто потреблять. Теперь они учавствуют, решая самостоятельно – даже если в рамках, которые задал Винсент. Вопреки тому, что паузы телеведущий делал с остатком зудящего желания привычно заполнить её говорящими за зрителей "правильными" ответами, для него этот эфир и метод не ощущался потерей контроля – ибо метод был не «в лоб», и именно поэтому на него очевидно клюнут лучше. И Уиттман не мог не признать: пустота действительно работает. Не как отсутствие формы, а как приманка – люди ненавидят недосказанность ровно настолько же, насколько стремятся её заполнить. Винсент просто сузит границы этой пустоты до того, что зрителям не останется ничего, кроме того, из чего Уиттман даст им выбрать – и они выберут с ощущением, что делают это сами. От того это и работало. Винсент встал из-за ресепшена, методично поправляя манжеты. Глянув на оставшиеся от провода следы, он слегка скривил губы: неприятное зрелище, а ощущение тем более – даже если учитывать, что это было физическим, "наглядным" признаком того, что он теперь в общем и целом принадлежал сам себе, а ему пренадлежала система. Винсент глубоко выдохнул, глянув на плывущих по студии работников – и слегка приподнял бровь, заметив среди них незнакомое лицо, разглядывающее камеры достаточно долго, чтобы это не выглядело как обыкновенный интерес. — Винсент Уиттман, полагаю? — по-деловому обратился мужчина, убрав руки за спину – будто по привычке. На контрасте со строго постриженными, короткими седыми волосами ощущение было почти фактом: за осанистыми плечами у него было затяжное военное прошлое. Скорее всего он из органов. — Верно, — Винсент слегка завёл руки за спину, оперевшись на ресепшн. После короткой паузы он склонил голову набок: — Знаете, у людей обычно есть условность сначала представляться самим. — Детектив Джонсон, — он представился бегло, будто имя было неважно, прежде чем, показав удостоверение на пару секунд дольше, чем требовалось, без промедления продолжить. — У вас, говорят, плотный график, мистер Уиттман. Я не буду отнимать много времени – хочу лишь задать вопрос об интересных закономерностях, которые больно удачно происходят вокруг вас. — Детектив сделал паузу, будто проверяя, отреагирует ли Винсент. Его взгляд был наблюдающим, "в упор", что доходило до неуютного, вызывая ощущение, что детектив видел его. Не как шоумена, не как обычного работника, которых здесь было кишмя – как что-то другое. Однако и открыто Джонсон не обвинял – как если бы это было посасыванием под ложечкой, которое требовало оснований, за которыми он и пришёл. Это напрягало, но всё ещё оставляло пространство для какого-никакого манёвра, ибо разговор этот выглядел не как допрос или арест – хотя и безобидным интересом это явно не пахло. Винсент выдержал взгляд, не поменявшись в лице, хоть теперь своё сердцебиение и слышал гораздо лучше, чем детектива – он знал, что такие люди как этот слишком следят за реакциями. От этого тело сковывало ещё больше. Детектив же, после некоторого молчания, будто приняв это в счёт, или ожидая, пока работники рассосутся, засунул руки в карманы, подойдя ближе и остановившись на расстоянии, которое ещё не считалось вторжением в пространство Винсента, но уже ощущалось как намерение. — Начнём не с пропавших, — продолжил Джонсон. — А с артиста. Помните такого? — Тон был тихим, почти будничным, когда он ненужно разъяснил: — мистер Харрис, которого вы потом заменили на своём... очень занимательном выступлении. И после которого ваши продюсеры перестали выходить на связь, — детектив слегка приподнял брови. — Полагаю, тоже уже мертвы? Винсент, едва заметно сглотнув, какое-то время напряжённо глядел на Джонсона – тишина между ними была плотной, неуютно обволакивая и обгладывая почти до костей. Прежде, чем взгляд телеведущего начал выглядеть как взгляд вылупившегося оленя в свете фар, он коротко вдохнул, переставляя скрещенные ноги. — Вы пришли ко мне с вопросами о случайных совпадениях, — размеренно и легко сказал Винсент, приподняв бровь, — но задаёте их так, будто ищете не ответы, а подтверждение. Детектив чуть склонил голову. — А вы их даёте так, будто знаете, что я всё равно ничего не докажу. — Людям нравится искать смысл, — без нажима возразил Винсент. — Особенно там, где им не предлагают готового ответа. Но отсутствие ответа – не доказательство вины. — Пока что, — поправил его детектив. — Пока что, — со сдержанной улыбкой согласился Винсент. Детектив бесшумно хмыкнул, какое-то время молча́, прежде чем кивнуть и медленно направиться к двери. Он задержался ещё на секунду – будто хотел добавить что-то ещё, но передумал. — Мы ещё поговорим, мистер Уиттман, — бросил на прощание Джонсон, не оборачиваясь. — Не сомневаюсь, — бесстрастно, по-рабочему ответил Винсент. Дверь с тихим щелчком закрылась, дав Уиттману разрешение на то, чтобы выдохнуть – хотя выровнять сердцебиение, обещавшее рано или поздно заставить рёбра треснуть, и избавиться от ощущения камня в груди, давящего на лёгкие, это не помогло. Теперь он опёрся на ресепшн не чтобы спрятать помеченные руки, а чтобы банально удержаться – "внимание «извне»" теперь ощущалось по-другому, обретя новый смысл и неприятную конкретику, ничего хорошего не сулившую. Его заметили не те. Этого стоило ожидать, на самом деле, и просчёт Винсента был в том, что после допроса офицера он слишком рано расслабился, посчитав себя неприкосновенным. Даже если система уже запущена, настоящее шоу он ещё не начал – значит, внимание детектива всё ещё было угрозой. И если тот придавит Уиттмана слишком рано, то это будет провалом. Телеведущий автопилотом провёл рукой по волосам, как если бы зачёс непослушной пряди помог вернуть мозги в порядок и заземлиться. На самом деле это было лишь нервной привычкой. Уиттман подытожил, что ему ставалось одно: продолжить и не давать себе спотыкаться. Новый формат телевидения должен был быть беспроигрышным своей безупречностью. На этот раз Винсент выдохнул уже спокойнее – нервозность отступила, но оставила после себя сухую потребность выпить. Винсент не сопротивлялся, ибо в любом случае ему нужно будет намекнуть Аластору на шоу, а переться на радиостанцию, или где там он предпочитал быть, телеведущий желанием не горел. Да и Аластору вполне хватило бы записки с адресом.

***

Бар был тихим, если не считать естественные шорохи, создаваемые растыканными тут и там людьми, и ненавязчивую музыку – какой-то потрёпанный временем джаз. Винсент не появлялся в таких местах часто: легче было посчитать, сколько раз он здесь был, чем не был, причём на пальцах одной руки. Однако ему нравилось, что этот бар в своей обстановке оставался неизменным: всё та же зеркальная панель на стене за стойкой, отражающая приглушённый свет, стекающий по декору, который Уиттман никогда не утруждался разглядывать; всё те же не буянящие люди, пришедшие сюда не за шумом, а потому намеренно делающие вид, что не узнают медийных личностей – это было главное, что устроило Винсента. Идиллия относительной тишины была слегка давящей лишь потому, что в ней отсутствовало одно смазливое лицо. Уиттман всё ещё сидел с нетронутым виски в руке, облокотившись на стол, не до конца уверенный, придёт ли Аластор вообще. Всё-таки, даже несмотря на то, что встреча логична, – это первый раз, когда Винсент делает подобный жест. А радиоведущий был человеком непредсказуемой натуры – мог и не прийти; и это не было бы чем-то удивительным. — Вы выбрали удачное место, — Аластор с едва слышным скрипом отодвинул стул рядом, занимая место и откидываясь на спинку, разглядывая пространство. — Здесь удобно слушать, — глаза метнулись к Уиттману. — И ждать. Не похоже на вас. Винсент уже привык к тому, что у Аластора был заскок появляться так, будто он всегда присутствовал – так что не вздрогнул. Он только чуть повернул стакан в пальцах, наблюдая, как лёд лениво сталкивается со стеклом. — Вы пришли, — ответил он вместо приветствия. Уголок губ Аластора приподнялся. — Вы не звали, — мягко сказал радиоведущий, слегка склонив голову набок, выдержав такую же привычную паузу. — Я не люблю, когда меня вызывают. А вы оставили возможность. Молчание между ними было плотным, но не враждебным – оно не обгладывало плоть, а просто... было; не требуя заполнения. — Вас слушали сегодня внимательнее обычного, — продолжил Аластор, наблюдая, как бармен молча ставит стакан рядом с ним. — Особенно там, где вы не договорили. — Паузы честнее слов, — повёл плечом Винсент. — В них сложнее соврать. — И проще выдать себя, — бесстрастно парировал Аластор, проводя пальцем по краю стакана в руке, и наконец посмотрел на телеведущего. — Вы это сделали осознанно? Уиттман усмехнулся – не широко, почти незаметно. — Я решил не мешать людям делать выводы самостоятельно. — Зрителям, — уточнил Аластор. — Игрокам, — поправил Винсент, и на этот раз посмотрел прямо. Пауза сменила вес. — Интересный выбор роли, — с едва заметным кивком медленнее произнёс радиоведущий. — Обычно её избегают. — Обычно, — согласился Винсент. — Но меня больше не интересует "обычно". Аластор тихо рассмеялся – без звука, только движением груди. — Тогда вам стоит быть аккуратнее, — заговорщически сказал радиоведущий, не отводя взгляда. — Когда человек выходит из привычного формата, формат начинает отвечать. — Я рассчитываю на это, — спокойно парировал Винсент, делая глоток из стакана, чтобы скрыть ответную улыбку, и какое-то время просто смотрел на Аластора: как его глаза в приглушённом свете бара выглядят бездонными, смотря в ответ без вопросов или неловкости. Просто смотря. И в этом Уиттман находил особенность, а его, в свою очередь, находило желание сделать ход. — Вам нравится готовка? — Внезапно спросил Винсент, наблюдая, как Аластор слегка склоняет голову набок и приподнимает бровь – заинтересован. Уже неплохо. — Более чем, — согласился Аластор, принюхиваясь к выпивке в своём стакане, и лишь потом делая пробный глоток. — Тогда вам может быть любопытно моё завтрашнее шоу. — Винсент наклонился чуть ближе, в тоне звучала заговорщическая нота. — Вам стоит прийти. Будет...горячо. Аластор тихо хмыкнул – то ли вкусу виски, то ли приглашению. — Любопытство – редкая причина для визита. — Радиоведущий выдержал паузу, достаточную для того, чтобы Винсент воспринял это как отказ, прежде чем, с присущей ему сдержанной, но почти хитрой улыбкочкой, закончил мысль: — но иногда достаточная. Хоть Аластор и не сказал прямо "я приду", – его взгляд и тон обещали, что возможность он не упустит. Этого вполне хватило, чтобы Винсент слегка триумфально усмехнулся. — До завтра, Винсент, — Аластор встал так же спокойно, как и сел. — До завтра, — ответил Уиттман, впервые ощущая, что это не было вежливостью.