Кровь и статика

Студия сегодня была залита светом больше, чем во все прошлые разы, придавая вылизанному почти что до стерильности островку кухни в ней слегонца ненастоящий вид, рассчитанный даже не столько для людей, сколько для камеры. Но ненадолго: в воздухе образовался приятный запах различных блюд, которые миловидная, но своей натурой противная ведущая неспеша куховарила, параллельно болтая с камерой, как с подружкой – говорила ни о чём и обо всём одновременно, вовлечённая настолько, что не учуяла запах газа, даже стоя к плите почти вплотную. Винсент на этот раз дал вниманию окружить девушку, оставаясь вне кадра и беря на себя пассивно-контролирующую роль: он не мешал ей, не говорил лишнего – даже когда она до начала записи своим скотским отношением довела техника, заставив даже Аластора приподнять бровь. Телеведущий лишь стоял возле камеры, поглядывая то на небольшой экран, чтобы убедиться, что та удачно обхватывает картину целиком, то себе за спину, чтобы убедиться, что детектив не объявился. Тот и не должен был, по идее, ибо оснований не было. Однако Уиттману это до конца сосредоточиться не помогало. Хоть мозгами Винсент и понимал, что юридически зацепиться за его шоу будет нельзя, – ибо он позаботился о том, чтобы всё выглядело как несчастный случай на экспериментальном формате, – в груди всё ещё натягивалось тетивой ощущение, что Джонсон больно подозрительно залёг на дно. Это и напрягало больше всего. Напряжение это уловил и Аластор, судя по тому, как он, стоя вне кадра на приличном расстоянии с руками, заведёнными за спиной, словил случайный взгляд Винсента, когда тот без видимой причины оборачивался на студию, пробегаясь глазами по персоналу, как будто проверяя. Однако радиоведущий не утрудился вслух акцентировать на этом внимание и ничего не спросил – от этого Уиттману было почему-то и легче, и спокойнее. Сам же Аластор хоть и излучал лёгкое любопытство наклоном головы, однако стоял в относительной тени студии расслабленно, даже беззаботно – словно наблюдал не за шоу, а за театром, уже зная, что финал будет хорош. И тем самым заставил Винсента едва заметно ухмыльнуться. — В этом блюде нет ничего сложного, — бодро продолжала свой нескончаемый монолог ведущая, беря коробок спичек в руки. — Оно готовится легко. Будьте уверены, что никакие неожиданности в процессе готовки вам не грозят. Винсент позволил этой фразе повиснуть – не поправляя, не улыбаясь шире. Он лишь чуть приблизил фокус и мягко приземлил руку на камеру, придерживая. На мгновение он встретил наблюдающий взгляд Аластора, но отвёл глаза почти сразу же, будто это не имело значения. Это значением и было. — Первым делом зажжём плиту, чтобы– Договорить ведущая не успела. Взрыв был мощный, но не слишком масштабный, чтобы повредить камеру или поднять студию на воздух – Уиттман сделал надрез на трубке достаточно мелким, чтобы газ успел вытечь настолько, насколько это требовалось для хорошего зрелища, не доходящего до действительной катастрофы. Крик был короче, чем можно было бы подумать – после него студия на несколько мгновений стихла, прежде чем началась суета и попытки потушить ещё оставшуюся, горящую одежду на ведущей. И в этой суете непоколебимый своим бесстрастием Аластор смотрел не на тело, а на Винсента, и, спустя несколько мгновений гляделок, с мягкой улыбкой слегка кивнул – как игрок, который понял правила. Уиттман кивнул в ответ, выключая камеру и неосознанно следом же проводя рукой в саже по лицу. Когда шум стих, и большинство из персонала вышли, чтобы подышать свежим воздухом, радиоведущий неспеша подошёл к трупу и, не расцепляя руки за спиной, слегка нагнулся: его взгляд безразлично, даже почти оценивающе блуждал по расслаивающейся коже на безвольно лежащем теле, из рваных краёв которого что-то сочилось, прежде чем, даже не дёрнув носом от запаха сожжённой, ещё дымящейся плоти, пробормотал скорее себе, но так, что услышал только Винсент: — Они потушили её довольно удачно. Из этого, если захотеть, можно было бы приготовить неплохую джамбалайю. — Встретив короткий, сбившийся взгляд Уиттмана, Аластор мягким звуком фыркнул тихим, почти довольным смешком, прежде чем, подойдя ближе, вытянул из нагрудного кармана декоративный платок и, не настаивая протянув его телеведущему, лёгким тоном добавил. — Но я, пожалуй, ограничусь наблюдением. Винсент задержался на секунду дольше, чем следовало, прежде чем взять платок. Зрительный контакт оборвался, когда он коснулся ткани – будто так было проще удержать равновесие. Он интуитивно стёр с лица сажу почти механическим движением, не сразу понимая, что именно выбило его из колеи: слова, тон – или то, с какой лёгкостью Аластор вписал произошедшее в свой порядок вещей. — Вам понравилось? — Спросил Уиттман будто между делом, приподняв бровь и почти бездумным жестом складывая платок. — Мне любопытно, — ответил радиоведущий и плавно обогнул Винсента. — Это честнее, — добавил он, обернувшись лишь наполовину. Вслед Винсент не смотрел. Лишь спрятал платок в карман брюк, прежде чем спустя буквально несколько мгновений после того, как Аластор ушёл, услышать низкий рявк, едва ли похожий на привычный ему голос директора. — Какого хера, Уиттман? Мне взрыв, блять, в кабинет было слышно, — тон Боба басил, когда он буквально ввалился в студию, а затем на пару секунд застыл, увидя разгром. Директор сморщился от тошнотворного, плотного запаха горелой плоти и дыма, прежде чем взять Винсента за ворот. — Ты что здесь устроил? — Утечка газа, — бесстрастно ответил Винсент, аккуратно высвободившись от хватки, и поправил свой галстук бабочку – уголок его губ слегка дёрнулся от понимаемой, но не менее непрофессиональной фамильярности. — На первом же эфире? — Боб понизил голос, выглядя ещё более взведённым. Телеведущий не помнил, когда последний раз обычно сдержанный директор настолько плевался желчью. — Почему не доглядели? — Мата в его словах больше не было, но он был слышен. — От нашей репутации таким образом и мокрого места не останется, — он глянул на почерневшую стойку на островке, угрюмо добавив, — как и от студии. Уиттман почти заинтересованно глядел на Боба, заметив, как директор ничего не сказал о трупе, который тот явно успел увидеть, прежде чем в его голове щёлкнуло. Телеведущий выдержал паузу, достаточную для того, чтобы Боб кое-как выдохнул, и только потом ответил. — Репутация – не то, о чём стоит волноваться, если правильно подать случившееся, — прежде, чем директор успел вспыхнуть новым недовольством, и без того отпечатывающимся в каждой черте на его суровом лице, Винсент поднял руки в молчаливой просьбе дослушать. — Я понимаю, как это сейчас для вас выглядит, Боб – но, прошу, подождите до завтра. Рейтинги объяснят всё за меня. — Его рука метнулась к груди, в спокойном голосе прозвучал лёгкий нажим, когда он едва заметным движением склонил голову, приподняв брови. — Доверьтесь мне. — Он умолк, прежде чем настойчивее посмотреть в глаза директору. — Если всё пойдёт по наклонной, увольняйте меня. Слова Винсента заставили Боба даже опешить. Он внимательно глянул на телеведущего, затем на видную часть трупа за островком, слегка нахмурившись. После напряжённой паузы директор глубоко вздохнул, что было больно похоже на капитуляцию и личную победу Уиттмана. Голос Боба был уже тише, но всё ещё с резкой нотой, когда он наклонился к Винсенту – не угрожающе, а будто... сердито волновался за репутацию телесети. Этим он Винсента и раздражал. — Я без понятия, какой хренью ты здесь страдаешь, но лучше бы она работала. — Директор отстранился и привычным жестом, будто на автопилоте, поправил манжеты, и подхватил слова телеведущего. — Иначе тебя здесь действительно больше не будет. — Само собой, — кивнул Винсент, сглатывая невольную неприязнь к смыслу слов об увольнении – хоть и знал, что сам не ставил бы на карту всё и не шёл ва-банк, если бы не был уверен в отклике зрителей. Директор ещё раз оглядел туманное пространство студии, прежде чем томно выдохнуть и развернуться к выходу, недовольно бормоча что-то о клининговой компании. Уиттман не вслушивался.

***

На этот раз в бар Винсент пришёл снова раньше – не из нервозности, а потому что хотел быть тем, кто ждёт. В этом было что-то упрямо принципиальное, почти демонстративное: сегодня он не был ведущим или проектом – он был просто человеком за стойкой со стаканом, который ещё не тронул, уже без прежнего неуютного ощущения ожидая одно смазливое лицо, ибо знал, что Аластор придёт. Точнее, даже не придёт, а, как всегда, просто окажется рядом – что этот заносчивый радиоведущий только что и сделал, заняв своё место с естественной непринуждённостью, будто оно всегда ему принадлежало. — Вы даже не начали, — Аластор бросил короткий взгляд на стакан. — Я ждал вас. — Слова Винсента прозвучали ровно, без нажима – и именно поэтому были услышаны. Радиоведущий приподнял бровь, жестом заказал себе выпить и только потом посмотрел на Уиттмана в упор. — После сегодняшнего вечера? — уточнил он. — Смелый выбор. — После сегодняшнего вечера, — сказал Винсент, через мгновение запинки продолжая: — мне стало ясно, что если я останусь один, это будет выглядеть... трусливо. — Интересно, — Аластор усмехнулся. — Насколько мне известно, обычно вас пугают совсем другие вещи. — Обычно, — согласился Уиттман. — Но вы, кажется, не входите в категорию "обычно". Ненадолго повисла пауза – не неловкая, а спокойная, как хорошо поставленная тишина в эфире. Бар жил своей жизнью, но вокруг них будто образовалась грань, внутри которой слова звучали отчётливее. — Вы понимаете, — медленно сказал Аластор, — что сегодня сделали шаг, после которого отступают либо очень быстро, либо уже никогда? Винсент только сейчас сделал первый глоток. — Понимаю, — не сомневаясь ответил Уиттман, бездумно глянув на стакан. — Именно поэтому и пригласил. Радиоведущий наклонил голову, изучая его так, будто примерял новую фигуру в давно знакомой партии. — Значит, кухня была не жестом. — Нет, — Винсент посмотрел прямо. — Это было объявление. Я просто хотел убедиться, что вы услышали его так, как нужно. — Услышал, — тихо сказал Аластор. — И должен признать... вы не разочаровали. Это не было похвалой, а скорее признанием уровня – и оттого это было, возможно, даже более значимым. — Тогда, — Винсент чуть повернулся к нему телом, — следующий акт я сделаю медленнее. Чтобы у вас было время вмешаться. — Вы приглашаете меня испортить вам шоу? — Аластор опёрся локтём на край стойки, слегка приподняв бровь. — Я приглашаю вас сделать его настоящим, — ответил Винсент без улыбки. — Не как наблюдателя. Аластор рассмеялся – негромко, искренне. Впервые за вечер. — Осторожнее, Винсент. Некоторые из нас воспринимают такие предложения буквально. — Я рассчитываю именно на это. Они чокнулись стаканами – без тоста, без слов. Не как союзники и не как враги, а как люди, которые только что согласились больше не притворяться, что всё это просто развлечение.