Кровь и статика

Первое, что Винсент сделал сегодняшним днём, как только вышел из дома в ненавязчивую морозь города – захватил себе газету. Хоть телевидение и начинает неспеша вытеснять устаревшие привычки, открывая миру совершенно новые двери, что-то остаётся неизменным. Как, например, привычка журналистов писать почти топорные заголовки. На первой же странице Уиттман зацепился за тот, что было нужно: "Смерть ведущей на новом «формате» телевизионного шоу повергла публику в шок". На пару мгновений у Винсента застрял ком в горле, прежде чем он пробежался глазами чуть дальше по более мелкому тексту под фото, где прочёл именно то, на что чуть ли не помолился вчера перед сном: публике понравилось. Естественно, "понравилось" – громкое слово для того, что зрители, предположительно, могли бы сказать насчёт до смерти сгоревшей на камеру ведущей кулинарного шоу; однако и ярого негатива высказано не было. А это уже можно было засчитать за победу. Винсент не помнил, когда в последний раз так улыбался – почти по-мальчишески, – как когда выигрываешь в игру из разряда "камень-ножницы-бумага". Только Уиттман принцип знал. Заворачивая через курилку в служебный коридор, он любопытства ради скользнул взглядом по следующим статьям – и здесь его сердце, по ощущениям, в буквальном смысле ушло в пятки, забившись с новой силой в совершенно ином ритме. "Полиция комментирует рост пропаж вокруг телевещания" Глаза Винсента метнулись ниже к цитате, принадлежащей... Джонсону. — Ублюдок, — глухо пробормотал себе под нос Уиттман, вчитываясь в текст. Слова детектива своей чрезмерной осторожностью были скучными и едва ли живыми, что было на руку; однако их наличия в газете хватало с головой, чтобы наступить Винсенту на горло, даже если имени телеведущего там не было. "Мы не говорим о связи – мы рассматриваем происходящее как цепочку тревожных совпадений, усиленных медийным контекстом." Нижнее веко Уиттмана дёрнулось, когда он дошёл до точки предложения. — Ну хоть совпадениями назвал, — сардонически хмыкнул телеведущий, приподняв бровь. Не церемонясь, Винсент небрежно положил газету на служебный столик, задев почему-то работающее радио – это он заметил только сейчас, когда среди тихого шипения статических помех услышал удачно знакомый тембр. Уиттман не сразу понял, что успел как раз на начало вещания: Аластор всегда говорил так же, как и появлялся, – будто всегда присутствовал. Телеведущий, привычно замерев, оставил руку лежать на газете возле радио, вслушиваясь. — Знаете, я сегодня рассуждал о витринах, — голос звучал почти лениво. После короткой паузы Аластор продолжил. — О прозрачных стенах, за которыми всё кажется безопасным, контролируемым – особенно когда между вами и происходящим стекло. Винсент моргнул, непонимающе глядя на приёмник. Он дал Аластору добро на вмешательство, это да, но откуда такая точность? Радиоведущий, насколько было слышно и насколько он его знал, только что ещё и усмехнулся, будто уловив сбившуюся эмоцию Винсента, беззаботно продолжая. — Людям нравится смотреть на опасные вещи, если уверены, что они по ту сторону: арены, экраны, аквариумы... всё, где можно подойти поближе и не испачкать руки. Послышался щёлчок, будто Аластор сменил тему, однако это было лишь сменой фокуса. — Забавно то, как часто мы путаем наблюдение с невмешательством. Как будто тот, кто смотрит, уже ни за что не отвечает; как будто само присутствие – это нейтралитет. Пауза была длиннее прошлой. — Если вы сегодня увидите, как что-то идёт не по плану... — голос становится мягче, почти доверительным, — не спешите отворачиваться. Иногда, знаете ли, трещина появляется задолго до того, как кто-то решает на неё нажать. Винсент на это лишь фыркнул, на пару мгновений раздумывая, стоит ли жалеть о том, что он дал радиоведущему свободу слова. Однако, если подумать, в любом случае этот эфир был не подставой: Аластор не добавлял давления к его горлу, – он позволял публике смотреть, даже когда им прямо намекнули, что смерть на шоу отнюдь не случайность. Он задавал рамки, чтобы Винсент довёл их до идеала. И делал это впечатляюще. — Впрочем, стекло всегда выглядит прочным. До первого звука, — будто между делом сказал под конец Аластор, прервав затянувшуюся тишину, поглощаемую треском радио. Эфир оборвался без прощания. Винсент медленным движением выключил приёмник, когда убедился, что Аластор сказал всё, что хотел и что было по правилам игры в границах "дозволенного". Он ещё какое-то время просто смотрел на устройство, прежде чем едва заметно усмехнуться и пройти дальше по коридору к студии.

***

Аквариум занимал немалую часть помещения, и Винсент уделил несколько долгих секунд, чтобы просто понаблюдать за такой же немалой тенью под поверхностью воды, плывущей неспешно, почти грациозно. Студия пребывала на этапе подготовки к шоу, и Винсент, обогнув персонал, скользнул к аквариуму, между делом сорвав приклеенную на скотч записку "НЕ трогать стекло!" и, постучав ногтем по аквариуму – достаточно слабо, чтобы стекло лишь покрылось едва заметными, неглубокими трещинами, – прошёл дальше к камере, готовясь к началу. Уиттман был спокоен, хоть и не знал наверняка, в какой именно момент хлынет вода и не хлынет ли она слишком рано. Он лишь ждал, глядя через экранчик камеры то на ведущего, то на акулу, которая кружила у трещины, будто знала и была сообщницей, не делая никаких движений, чтобы трещина разрослась или стала заметна. Фокус объектива задержался на тени в воде, прежде чем сместиться на ведущего. Винсент вновь выбрал человека неприятного чисто принципиально, однако тот справлялся с ролью добряка довольно умело. Ведущий говорил что-то по тексту, уверенно, с привычной улыбкой человека, который знает, где находится безопасная граница: между собой и хищником, между зрелищем и реальностью. — Подойти можно ближе, — говорил он, смеясь. — Не волнуйтесь, стекло выдержит. Уиттман лишь слегка наклонил голову набок, думая про себя: "Надеюсь, столько, сколько нужно". Он сосредоточенно отсчитывал шаги и секунды в голове, не вмешиваясь и не ускоряя процесс, хоть руки и чесались. Мужчина присел рядом с аквариумом, повернувшись к зрителям и говоря что-то о границах, приложив ладонь к стеклу. Звук был напряжным и неприятным, как дыхание слишком близко к уху. Ведущий обернулся, нахмурился, хотел что-то сказать – возможно, пошутить. И в этот момент стекло дало вторую трещину: уже видимую, стремительно расползающуюся, будто аквариум решил выдохнуть. Акула же в интуитивной готовности подплыла чуть ближе, приоткрытой пастью обнажив ряды зубов. Сказать что-то мужчина не успел, как и отбежать от аквариума: вода хлынула, высвобождая вместе с собой и акулу, которая на ходу вцепилась в ведущего, беспорядочно смыкая и размыкая челюсти вокруг тела. Захлёбывающийся вопль был протяжным, срывающимся, пока рыба проглатывала его вместе с кровью. Винсент наблюдал чуть скривившись, мимолётно задумываясь над тем, возможно ли будет сохранить акуле жизнь – всё таки, она выполнила свою роль хорошо, учитывая то, что противные ведущие в её рацион не входят. Камеру он выключил тогда, когда крики пожёванного мужчины сменились недолгими тихими хрипами, которые заменил звук плещущейся воды под ещё дёргающимся телом акулы. В помещении вновь поднялся суетливый шум, и Уиттман прошёл к выходу, не находя резона в этом хаосе учавствовать: основную задачу он выполнил, а в промокших ботинках приятного было мало. Выйдя из студии и уже подходя к двери, ведущей на курилку, он услышал знакомо недовольный голос за спиной. — Ты был прав, — без вступления сказал Боб, засунув мясистые руки в карманы строгих брюк почти смятым движением. Это было самое приятное, что он когда-либо говорил Винсенту. Телеведущий обернулся к директору, выглядя не впечатлённым. Он очень хотел сказать "я же говорил", однако сдержался от фамильярного тона. — Публике нужна была интерпретация, только и всего, — пожал плечами Винсент. — Будь осторожен со своими интерпретациями, Уиттман, — предупредил Боб, указав кивком головы на газету, ещё лежащую на служебном столике, продолжая. — Рейтинги мою телесеть от полиции не спасут. Знай меру. Винсент молчал, прежде чем кивнуть и выйти за дверь прежде, чем это дошло бы до грубого ответа.

***

В бар он пришёл уже почти на автопилоте, и там непривычно застал Аластора, сидящего на своём месте за стойкой. Винсент приподнял бровь, но присел рядом, жестом заказывая себе то же, что пил радиоведущий. Хотя "пил" – не правдивое слово, ибо стакан выглядел нетронутым: Аластор, видимо, сам только пришёл. Или ждал компании. Уиттман какое-то время молчал, как если бы это было уже своего рода ритуалом, прежде чем повернулся к радиоведущему и вместо приветствия произнёс: — Вы знали. Аластор улыбнулся – не широко, а так, как улыбаются, когда их поймали не на ошибке, а на точности. — Предполагал, — мягко поправил радиоведущий. — Вы оставили слишком много... прозрачных намёков. — Радиоведущий глянул Винсенту в глаза, улыбнувшись шире, почти по-кошачьи. — А ещё вы донельзя последовательны в своих действиях. — И всё же вы ничего не сделали, — Винсент усмехнулся. — Разумеется, — Аластор слегка наклонил голову. — Я ведь не для того слушаю, чтобы мешать. Повисла невесомая пауза, в которой Уиттман наблюдал, как радиоведущий, подперев голову рукой, слегка постукивал по столешнице в такт музыке. Звук почти выравнивал ритм. — К слову... — начал Аластор будто невзначай. — Забавно, как некоторые люди начинают слушать радио только тогда, когда им кажется, что там прячется ответ. — Вы о ком? — нахмурился Винсент. — О тех, кто предпочитает искать источник, а не смысл, — улыбается Аластор. — Один из ваших поклонников, скажем так, проявил к моему эфиру... профессиональный интерес. Уиттман напрягся, когда понял, что Аластор имел ввиду: Джонсон сегодня приходил к нему. Винсент тяжело сглотнул. — Не волнуйтесь, — будто уловив эмоцию Винсента успокаивал радиоведущий, в его глазах блеснуло веселье. — Он слушает невнимательно. И снова эта раздражающая уверенность в собственном превосходстве. Хотя сейчас на Уиттмана она действовала скорее успокаивающе. — Он мешает, — сказал Винсент, делая глоток из стакана. — Нет, — мягко возразил Аластор. — Пока нет. Он делает игру чище. Уиттман приподнял бровь, внимательно смотря на радиоведущего. — Вы всегда так щедры к угрозам? — Только к тем, кто торопится, — ответил Аластор. — Вы ведь не торопитесь. Винсент какое-то время глядел на радиоведущего, прежде чем вернуть ему улыбку и кивнуть. Аластор был прав: пока Джонсон бесполезно копает под радио, принимая его за источник, у телеведущего появляется время и пространство, чтобы зациклить систему. Он протянул стакан к Аластору, сам не до конца понимая, что именно обозначает этот жест: благодарность, уважение, или молчаливое признание. А может, всё сразу. Радиоведущий скользнул взглядом по стакану и с мягким звоном чокнулся с ним, улыбаясь теперь почти тепло – так, что Винсент, кажется, мог чувствовать её примесь в своём виски. Выверенная пауза легла с привычной лёгкостью – настолько, что Уиттман не сразу понял, что музыка в баре сменилась. Джаз был таким же старым, с хрипотцой, но с тем самым ритмом, который не тянет за собой, а проверяет, слышат ли его. Аластор поднялся первым – без жеста приглашения, будто это было не предложением, а продолжением разговора. Он не сказал ни слова; лишь на мгновение задержал взгляд на Винсенте, давая ему решить, слышит ли он темп. Винсент встал следом. Танец был в своём смысле красивым, но не показным. Они не пытались вести – просто не мешали друг другу, двигаясь в одном ритме, оставляя друг другу паузы ровно там, где они были нужны. Уиттман вдруг поймал себя на том, что двигается с лёгкостью даже с тем учётом, что танцевать не умел: по крайней мере не в этом виде танца, в котором двигаешься интуитивно, а прикосновения Аластора чувствуешь мягким давлением лезвия на горле – не режущим, а наблюдающим, что предпримешь на этот жест. И Винсент был более чем готов продемонстрировать. Музыка закончилась неожиданно – как и должна была. Аластор отступил первым, будто возвращая Винсенту пространство.

***

— Следующим будет колесо, — без интриги говорит Уиттман, выходя из бара. — Удача капризна, — наклоняет голову Аластор. — Особенно, когда её просят выбрать. — Вы придёте? — ненавязчиво спросил Винсент, искоса глядя на Аластора. Впервые вопрос был личным, не профессиональным. Радиоведущий тонко улыбнулся, явно уловив это смещение, и после короткой паузы спокойно промурлыкал: — Я буду рядом. Необязательно в кадре.