Кровь и статика

На этот раз первым делом перед эфиром Винсент газету не взял. Он уже не задавался вопросом, понравилось ли людям – не пришлось, потому что восторженные письма в телестудию, слухи и рейтинги говорили сами за себя, наглядно показывая, что система уже подчинена и работает на него: немногих недовольных сжирали с потрохами, акты интерпретировали, смерти объясняли, его же слова цитировали. И теперь люди ждали не подтверждения, а продолжения. Ждали зрелища, следуя за Уиттманом, как за единственным честным на просторе телевидения. Винсент же, замкнув цикл, будет пировать их сердцами.

***

Служебный коридор студии уже давно стал для Винсента отдельным пространством – вытянутым, всегда полутёмным. Лампочки горели вполсилы, будто подсказывая, что здесь смотреть необязательно; достаточно слушать. Если говорить буквальной формальностью, это было просто халатностью электриков. Однако Уиттман менять это не находил нужды, оставляя пространство таким намеренно – ибо здесь он задерживался не ради передышки и не из привычки, а чтобы позволить Аластору вторгнуться через радио на территорию телестудии и в своей манере продолжить диалог, начавшийся не сегодня, однако тот, в ответ на который Винсент хотел вслушаться. Раньше это раздражало. Теперь же... интриговало. Он мягко щёлкнул выключатель на радио – относительную тишину коридора разрезало шипение чужих, ненужных эфиров. Винсент медленно прокрутил регулятор, не торопясь: он знал, что ищет, и знал, зачем. Чистота у нужной волны всегда была своя: не абсолютная, но узнаваемая. Рука слегка дрогнула и замерла только тогда, когда в пространство плавно вшился эфирный, однако спокойный и почти что ленивый своим звучанием голос Аластора. — Знаете, что меня всегда забавляло? — говорил он так, будто продолжал мысль, оборванную минутой раньше. — Как быстро люди привыкают. К чему угодно, если это подаётся регулярно и с улыбкой. Послышался глухой звук, будто Аластор поправил микрофон в оставленной намеренно неаккуратной паузе, прежде чем он продолжил. — Первый раз люди смотрят из любопытства. Второй – чтобы убедиться, что не показалось. А третий – потому что... — затянувшаяся на пару секунд дольше, чем требовалось, почти заговорщическая пауза, — ... пропустить уже неудобно. В голосе Аластора не было ни насмешки, ни угрозы – и от этого становилось только неуютнее. После повисшей тишины, приглушаемой лишь ненавязчивой музыкой, прозвучал щелчок, будто радиоведущий сменил тему. Винсент знал, что нет. — Мне часто говорят, что судьба – это случайность. Что фортуна слепа, что механизмы ломаются сами по себе... Послышался короткий, суховатый смешок. — Но, если честно, мне всегда казалось, что людям просто нравится не выбирать. Нравится, когда за них решает что-то круглое, блестящее и якобы беспристрастное, — в тоне скользнул едва заметный нажим, а темп стал медленнее. — Потому что тогда можно сказать: "Это не я". Уиттман прислонился плечом к холодной стене, не отрывая взгляда от тусклой лампы напротив и не пропуская мимо ушей даже то, как Аластор тихо вздохнул. — А как по мне, мои дорогие, самое честное развлечение, — продолжал Аластор, — то, где никто не врёт. Все знают, что может случиться. И всё равно остаются. Голос становится заметно тише. — Так что, если сегодня вы почувствуете неловкость, не ищите виноватых: колесо не выбирает. Вы – да. Радио щёлкнуло, возвращаясь в пустоту. Несколько секунд Винсент не двигался. Коридор снова стал просто коридором: гул ламп, запах пыли с почти неуловимой нотой металла, чьи-то отдалённые шаги и голоса где-то за стенами. В оставленной Уиттману тишине он пришёл к выводу, что должен был отдать Аластору должное: эфир был... умело аккуратным, как юридически, так и как посыл. Телеведущий бросил последний взгляд на затихший приёмник, прежде чем оттолкнуться от стены и неспеша пройти к студии, зачесывая назад ещё более поседевшие волосы.

***

Помещение сегодня было намного цветастее обычного. На стене сцены горели голубым квадратики с подстрекающими надписями в них, чередующиеся с вопросительными знаками под всевозможными углами. С противоположной стороны стояли кафедры с никому не нужными именами ведущих на лицевой стороне и то ли название, то ли слог формата на стене за ними – Винсент на эту формальность внимания не обращал. Вместо этого телеведущий с лёгким наклоном головы оценивающе смотрел на то, достаточно ли "удачно" стоит колесо в центре сцены. Спустя пару мгновений он удовлетворительно хмыкнул и, пользуясь отвлечённостью персонала, мимоходом открутил болт в механизме – не полностью, но достаточно, чтобы, если раскрутить колесо с размахом, оно сошло. Заняв свою позицию возле выключенной, но подготовленной камеры, Винсент чуть задержал начало эфира, терпеливо ожидая, пока одно смазливое лицо соизволит материализоваться рядом. Пока что телеведущий заметил лишь газету, появившуюся в его поле внимания только тогда, когда ассистент почти неловким движением отодвигал её подальше от Уиттмана, на что он приподнял бровь. Взгляд зацепился за жирный шрифт и знакомое слово "телестудия", врезавшееся в строку, как диагноз, прежде чем Винсент поднял глаза на коротко кашлянувшего ассистента. — Я... — начал ассистент, но запнулся, будто избегал не столько слов, сколько реакции телеведущего. — ...подумал, вам не стоит сейчас. Винсент какое-то время просто смотрел на ассистента, который не долго думая слегка кивнул и удалился, прежде чем молча взял газету, пробегаясь глазами по подзаголовку: "Джонсон утверждает: зрителя приучили смотреть и не задавать вопросов." — Опять ты, — раздражённо выдохнул Винсент, нахмурившись, однако читая цитату ниже. "Телевидение перестало быть отражением реальности – теперь оно её формирует. Если вам кажется, что происходящее в студии выглядит как несчастные случаи, спросите себя: почему каждый из них происходит строго в кадре?" Дойдя до точки предложения, Уиттман отбросил газету обратно на стол, однако с интересом подметил, что теперь детектив был смелее – видимо, до него наконец дошло. Но, как бы Джонсон ни спешил, он уже опоздал, к тому же совершил фатальную ошибку в своей попытке остановить Винсента: своей формулировкой он сделал выпад даже не столько на него, сколько на публику, имея неосторожность сказать, что люди смотрят неправильно. А им, зачастую, такие предъявы очень не нравятся. Посему телеведущий был взведён меньше, чем если бы не получил одобрения публики. Сейчас Джонсон, как детектив, близился к смерти – и всё только потому, что смотрел не туда, пытаясь спасти зрителя от самого себя. Внимание Уиттмана к происходящему вокруг вернула знакомая темноволосая макушка, близко мелькнувшая на периферии зрения. Винсент чуть повернул голову к Аластору, привычно заведшему руки за спину, встретив его внимательный, почти ленивый взгляд, прежде чем дать ведущим сигнал к подготовке к эфиру, уже потянувшись к кнопке на камере. Его остановил недовольный возглас. — Серьёзно? — ведущий скривился, даже не попытавшись отфильтровать тон. — Эфир задержался из-за... него? — он указал ладонью в сторону Аластора, жест был слишком демонстративным. Радиоведущий, однако, и бровью не повёл, будто воспринимая взгляды жюри, облепившие его вниманием, как естественный фон, а не вызов. Улыбка не стала шире или тоньше, но своей вежливостью доходила почти до карикатурности. Винсент же медленным движением убрал руку от камеры, пусто глянув на ведущего, который уже, по всей видимости, начинал действовать ему на нервы. — Мы вообще-то работаем, — продолжал ведущий, громче, чем нужно. — Или теперь любой может приходить и– — Подойдите ближе к центру, — негромко перебил его Винсент, глядя в камеру. — Что? — мужчина моргнул и на секунду замолчал, прежде чем нахмуриться. — Я и так– — Вас плохо видно в кадре, — вновь перебил Уиттман. Он чуть приподнял подбородок, указав взглядом. — Встаньте на отметку. Ведущий помолчал, фыркнул, коротко глянув на жюри – однако встал ровно туда, куда показали, ибо спорить было бы непрофессионально; нелепо даже. Аластор, в свою очередь, наконец подал признаки жизни и слегка наклонил голову, бросив на Винсента взгляд – жест был почти одобрительным. Или насмешливым. Разницы между ними, по сути, уже не было. После некоторой паузы, которой хватило на то, чтобы ведущий остыл, а осадок рассосался, Уиттман вернулся к камере. — Продолжаем, — сказал Винсент, нажимая кнопку. Красная лампочка загорелась. Эфир шёл гладко: ведущие задавали вопросы, поддерживая темп натренированными подшучиваниями, говорили об удаче так, будто она была чем-то бытовым, ручным, вроде реквизита, который всегда стоит за кулисами и выносится по сигналу. Уиттман и радиоведущий стояли плечо к плечу, наблюдая в ожидании, когда сценарий дойдёт до ключевой точки. Они стояли слишком рядом – плечи едва заметно соприкасались, но никто не делал шага в сторону. Не из забывчивости, а из упрямства. — Слишком аккуратно, — негромко заметил Аластор, не отрывая взгляда от колеса. Винсент не ответил. Он лишь чуть сильнее сжал пальцы, когда один из помощников положил руки на обод – машинально, как всегда, когда приближался момент, ради которого всё и собиралось. Он опёрся на штатив и посмотрел в маленький экранчик камеры, выстраивая кадр заранее: угол, свет, движение. Колесо раскрутили с тем размахом, на который Уиттман и рассчитывал: без фальши, без театра. Просто слишком сильно. Послышался тихий, почти интимный скрип, а после него – резкий щелчок, заставивший работников напрячься. Колесо сошло с оси без промедления. Оно продолжало крутиться, будто ничего не произошло, но уже по полу, подминая под себя не успевшего среагировать ведущего. Послышался рваный крик, сопровождаемый треском костей. Уиттман повернул камеру, плавно ведя кадр по траектории движения колеса, ловя резко брызнувшую на объектив и его лицо кровь. Запись он закончил только тогда, когда убедился, что кадр вышел хорошо, и до того момента, когда в студии начался хаос. Отстраняясь от камеры, Винсент привычно взглянул на Аластора. Радиоведущий же скользнул глазами по студии, задержался на колесе, затем – на теле под ним, ещё хрипящем, но больше по инерции, чем из надежды. Его интерес был не в смерти, а в том, как она легла в пространство. — C’est un très beau désastre, — пробормотал он с мягкой, откровенной улыбкой, не отрывая взгляда от расползающейся лужи крови, которую окружил подбежавший к ведущему персонал. Голос Аластора Уиттман услышал отчётливо – даже сквозь шум, команды, крики и суету. Он какое-то время просто смотрел на радиоведущего, понимая, что разобрал лишь одно слово, слишком похожее на английское, и достроил остальное по интонации: Катастрофа. Красивая. Винсент усмехнулся – едва заметно – и слегка кивнул, словно соглашаясь не столько с репликой, сколько с тем, как именно всё произошло. И на этот раз – без паузы.

***

Когда шум стих, и остался лишь гул техники и прохлада пустого пространства, Уиттман, оставшись наедине, задержался взглядом на выключенных камерах в приглушённом свете студии, прежде чем пройти в аппаратную, оставляя дверь открытой. Жест был приглашающим, ибо он знал, что тот здесь. Не оборачиваясь, Винсент произнёс лёгким тоном громче, чем нужно: — Не стесняйтесь, детектив. Молча стоять над душой у человека весьма невежливо. Повисла короткая пауза, наполненная тишиной, будто человек по ту сторону двери решал, стоит ли вообще принимать приглашение. Затем – негромкий скрип подошвы о пол и звук закрывающейся двери, уже без щелчка. — Вы уверены, что сейчас подходящее время для иронии? — голос Джонсона был усталым, но не растерянным, скорее напряжённо собранным. Уиттман усмехнулся. — Для иронии – всегда. Для визитов без ордера – особенно. Он прошёлся пальцами вдоль пульта, ведя их дальше по краю стола, как по линии горизонта, и только тогда повернулся, опираясь бедром о поверхность. Детектив стоял у входа в аппаратную, не приближаясь. Пиджак был расстёгнут, руки – на виду, демонстрируя, что он пришёл поговорить с телеведущим не как с преступником, а как с человеком, которого будто можно было вернуть в рамки. — Вы понимаете, как это выглядит? — начал детектив. — Смерти, исчезновения; радиоэфиры, которые будто подстраиваются под них. Сегодняшний инцидент... — Несчастный случай, — спокойно перебил Винсент. — Вы же сами видели. Колесо просто было неисправно. — Вы правда думаете, что я за этим пришёл? — После короткой паузы Джонсон вздохнул, делая шаг вперёд. — Меня не интересует, что вы говорите людям. Меня интересует, почему они перестали задавать вопросы. — Потому что вопросы мешают смотреть, — ответил Уиттман, слегка наклонив голову набок. — Вы сами об этом писали в своей колонке. Джонсон напрягся. — Значит, вы всё-таки читаете. — Всё, что имеет ко мне отношение, — мягко сказал Винсент, приподняв брови. — Вы назвали это системой. Сказали, что зрителю подменили выбор. — Потому что так и есть, — жёстче сказал детектив. — Вы не даёте им думать. Вы даёте им форму, и они принимают её за смысл. Уголки губ Уиттмана медленно приподнялись. — Нет, детектив. Я даю им паузу – смысл они приносят сами. — Это не оправдание, — отрезал Джонсон. — Не оправдание, — согласился Винсент. — Это показатель. Повисла тяжёлая пауза. — И вы считаете нормальным, что люди гибнут, а зрители этому аплодируют? — Я считаю, — начал он, заводя руки за спину, — что зрители уже сделали выбор. Они не отвернулись, и остались. — Винсент умолк, прежде чем оттолкнуться от стола и сделать шаг ближе – не угрожающе, с виду почти дружелюбно. — Вы ведь поэтому здесь. Не потому что у вас есть доказательства, а потому что вам не нравится, как правильно они теперь смотрят. Джонсон сжал челюсть. — Кто-то должен сказать, что это неправильно. — И вы сказали, — кивнул Винсент. — В газете. Достаточно громко, чтобы вас услышали. — Он сделал паузу. — Но недостаточно, чтобы вам поверили. Ваша ошибка в том, детектив, что вы либо до сих пор не понимаете, либо не хотите принимать, что люди приходят не за правдой, а за ощущением. Тишина повисла между ними – плотная, как звук после выстрела, которого ещё не было. Уиттман плавно прошёл мимо детектива, закрывая дверь аппаратной окончательно. Щелчок замка прозвучал почти буднично. — Вы пришли слишком рано, — добавил Винсент, уже не глядя на него. — И сказали людям, что они смотрят неправильно. Это... непростительно. Джонсон, нахмурившись, отвёл взгляд, прежде чем выдохнуть – резко и коротко. — Тогда делайте, что собирались, — смиренный голос детектива не дрогнул. — Но не называйте это случайностью. Винсент приостановился. — Я и не собирался, — ответил он мягко, потянувшись к выключателю. Света в аппаратной стало меньше.

***

Холодное тело Джонсона лежало неправильно: слишком тихо и окончательно для человека, который буквально несколько минут назад задавал вопросы так, будто имел на это право. Винсент стоял над ним, не двигаясь – не потому что не знал, что делать, наоборот: потому что всё уже было сделано. Выпрямившись, он только сейчас позволил себе вдохнуть глубже. Воздух всё так же пах техникой и был сухим, но больше не давил. Давление ушло вместе с голосом Джонсона. Он автопилотом провёл пальцами по волосам, прежде чем взглянуть на немую, выключенную камеру и усмехнуться. Не для неё; не сегодня уж точно. Это убийство не было для эфира и потому ощущалось совершенно иначе: не как кульминация, не как зрелище, а как щелчок механизма, вставшего на место. Будто Винсент не убил детектива, а исправил погрешность, мешающую системе. Уиттман сделал шаг к небольшому монитору, смотря на студию – свою территорию – и впервые осознал, что теперь ничто здесь больше не смотрит на него с вопросом. Кроме одного смазливого лица, взгляд которого он чувствовал затылком. — Вы сделали это быстро, — раздался голос Аластора из полумрака, несмотря на утверждающий тон читающийся подсознательно не как наблюдение, а скорее как вопрос. Радиоведущий окинул взглядом помещение, будто оценивал не поступок, а последствия. — Не быстрее, чем требовалось, — заверил Винсент, глядя на отражение Аластора в одном из выключенных мониторов. Тот остановился в нескольких шагах от Уиттмана – не слишком близко, но и не демонстративно далеко: так, чтобы присутствие ощущалось, но не давило. Несколько секунд они стояли в тишине, будто давая аппаратной остыть. Винсент только сейчас слегка расслабил плечи, тихо выдохнув – это было не облегчением, а скорее разрешением. Себе самому. Его взгляд скользнул в сторону побледневшего тела, и тут же вернулся обратно. — Он торопился, — сказал телеведущий, в тоне не было ни толики оправдания. — Думал, что если назвать вещи своими именами, они перестанут работать. — Классическая ошибка, — мягко отозвался Аластор, задержавшись глазами на детективе. — Люди не любят, когда им объясняют, что они чувствуют. Зато обожают, когда им дают почувствовать это самим. Уиттман хмыкнул. В тишине к нему пришло слишком отчётливое осознать, сорвавшееся с губ прежде, чем он успел его почувствовать в теле: — Вы ни разу не попытались меня остановить, — сказал Винсент. Аластор наклонил голову – жест был почти вежливым. — Потому что тогда вы перестанете быть интересным. Повисла пауза. — И это всё? — О, вовсе нет, — мягко ответил он. — Но этого вполне достаточно. Уиттман молча кивнул, на какое-то время просто позволив тишине вновь заполнить пространство, прежде чем он обернулся к радиоведущему. — Вы знали, чем это закончится? — спросил он почти спокойно. — Я знал, что вы не свернёте, — произнёс Аластор, вернув ему взгляд. — А остальное... — он пожал плечами. — Детали. Винсент хмыкнул, опуская глаза. — Вы могли уйти, — пробормотал он вдруг, не обвиняюще и не проверяя. — После колеса. После... всего этого. Радиоведущий какое-то время молчал, слегка склонив голову так, будто вслушивался не в слова, а в интонацию. — Мог бы, — наконец сказал Аластор, прежде чем сделать медленный шаг к телеведущему, заканчивая мысль с мягкой улыбкой. — Но вы бы это заметили. Винсент кивнул. Да, заметил бы. Теперь между ними оставалось совсем немного пространства – достаточно, чтобы чувствовать тепло, но не касаться. Винсент поднял глаза на радиоведущего, задержавшись дольше, чем требуется; во взгляде не было просьбы, лишь ожидание. — И вы... всё ещё останетесь? — спросил он на редкость тише, чем собирался. От непривычной ноты в собственном голосе он даже нахмурился. Аластор улыбнулся тоньше, почти тепло – и на этот раз без игры. — Я уже здесь, Винсент, — спокойно отозвался он. В короткой паузе радиоведущий взглянул на настенные часы, будто время здесь вообще имело вес. Он наклонился чуть ближе, словно рассказывал секрет, глядя на Винсента теперь почти хитро: — Однако, должен заметить, студии не любят, когда в них задерживаются после смерти, — лениво улыбнулся Аластор, отходя на пару шагов и тем самым возвращая Уиттману пространство. — К тому же, вам не помешает сменить декорации. Винсент хмыкнул. — Предлагаете? — Намекаю. Он не стал уточнять. И Уиттмана это более чем устраивало. — Тогда ведите, — сказал он, отталкиваясь от стола и ослабляя галстук. Это было первое решение за вечер, не продиктованное необходимостью.

***

Бар своей нейтральностью встретил их как всегда: люди, заполняющие помещение ровно так, чтобы оно не было пустым, не стараясь говорить громче всё того же потрёпанного временем джаза, почти каждая нота которого уже отпечаталась у Винсента на подкорке; высокие стулья, на спинку одного из которых Уиттман закинул пиджак, на автопилоте занимая привычное место и вытягивая ноги. Аластор присел рядом, какое-то время просто скользя внимательным, но ненавязчивым взглядом по Винсенту, деля с ним пространство, прежде чем с любопытством заметить: — Вы выглядите... бодрее, — в его тоне не было ни анализа, ни поддёвки. — День выдался продуктивным, — усмехнулся Винсент, поднимая стакан. — М-м. — Аластор чуть склонил голову. — Продуктивность вам идёт, — сказал он, плавно перехватывая стакан телеведущего и делая глоток. Уиттман не возражал. — Знаете, Винсент, — возвращая стакан обратно вдруг начал Аластор, чуть повернувшись к нему. — Вы были бы ужасной жертвой. Рука Уиттмана приостановилась на полпути из-за личности тона. — Это комплимент? — хмыкнул он, поднимая бровь. — Наблюдение, — мягко уточнил радиоведущий. — Вы слишком... включены, слишком осознаёте форму. — Он отвёл взгляд, смотря на что-то в отражении зеркальной панели, то ли думая, то ли из привычки ненадолго оставляя слова висеть. Спустя пару мгновений Аластор всё-таки продолжил. — Жертвы либо не понимают, что происходит, либо понимают слишком поздно – вы же всегда и везде вовремя. На какой-то неощутимый промежуток времени между ними возникло что-то очень тихое и плотное: признание, не требующее ответа. Винсент отвёл взгляд первым, но уже без напряжения – будто из привычки, а не желания уйти. Говорить то же самое в ответ радиоведущему нужды он не нашёл – несмотря на "наблюдение" радиоведущего, по умозаключению Уиттмана он не излучал волны жертвы. По крайней мере ненамеренно. Джаз продолжал тянуться лениво и вязко, как если бы время в этом месте соглашалось подстраиваться под их темп. Винсент на мгновение замер, будто прислушиваясь не столько к музыке, сколько к собственному импульсу. А потом встал. — Потанцуем, — сказал он спокойно, без вопросительной интонации, протягивая руку. Жест был уверенный, но не требовательный – как приглашение войти в кадр, а не подчиниться. Аластор не ответил сразу. Его взгляд скользнул по ладони Винсента, задержался на лице, словно он оценивал не жест, а намерение за ним. Наконец, после похожей на намеренную паузы, заставившей Уиттмана поднапрячься, он принял руку. Танец был медленным, почти статичным. Они двигались ровно настолько, чтобы чувствовать присутствие друг друга, не перетягивая инициативу. Винсент едва касался, ведя осторожно, точно, будто проверял, насколько далеко теперь можно. — У вас теперь больше пространства. Это чувствуется, — негромко заметил Аластор уже в движении. Телеведущий слегка кивнул. — И времени. Теперь будет по-настоящему интересно. — О, — Аластор улыбнулся шире. — теперь будет по-настоящему. Уиттман усмехнулся, ведя его в следующий поворот, и на этот раз в нём не было ни сомнения, ни спешки. — Знаете, — начал Винсент почти между делом, отведя взгляд. — Боб любит называть телесеть своей. Думаю, ему пора узнать, что вещи иногда склонны менять владельцев. Аластор рассмеялся тихо, почти довольно. — Какая прелестная перспектива, — радиоведущий едва заметно наклонил голову набок, встретив глаза Уиттмана своими, бездонными, смотрящими понимающе. И этого было достаточно, чтобы в груди Винсента что-то загорелось.