Если раскрошатся звёзды

«— У него есть секреты.

— Ему 17. Я бы переживал, если бы секретов не было».

© «13 причин почему»

      Противные, гудящие басы неприятно били по ушам. Киса сидел, развалившись на кожаном диване в окружении двух девчонок. Одна что-то шептала ему на ухо, другая гневно сверлила её взглядом. Имени он, естественно, ни у одной из них не спрашивал.       В резких переливах света ему удалось разглядеть силуэт.       Чёрное, короткое, облегающее, с задирающими его вверх складками, платье. Каблуки. Распущенные тёмные волосы и яркая красная помада.       Настоящая принцесса, блять. Правда, с одним очень плохим секретом.       Кошкина не спеша пробивалась между людей, держа в руках стакан с коктейлем.       — Дамы, — с улыбкой протянул Кислов, поочерёдно оглядывая обеих девушек, — я съебусь ненадолго.       Киса резко поднялся с дивана. И направился в совершенно противоположную сторону от той, куда пыталась протолкнуться Нина.       Он же не дурак. И подходить к ней не собирался — но знал, что может хоть как-то обратить на себя её внимание.       Кислов прислонился лопатками к холодной стене, не освещаемой вспышками света.       Бонжур ёпта, милая тень. Как она его уже, сука, затрахала.       Он включил телефон и открыл чат с Кошкиной. Самое время настрочить какой-нибудь гениальный ответ и напомнить о том, что теперь Ваня Кислов, вообще-то, занимает в её жизни гораздо более прилизанно-важное положение, чем прежде — считай, сидит в первых рядах на каких-нибудь плясках для баблоиметелей под названием «Здоров, Нинуль, сторчимся вместе».       Теперь он чуть больше, чем нарик с задней парты. Браво. Но самое главное — не придурок. Он запомнил.

кошкина (no love)

Сегодня

Привет. 20:17 Я подумала, что лучше с тобой напрямую, чем через того придурка. Ну… раз так вышло, что продавец — мой одноклассник и у меня есть его контакт. Тем более, это и тебе в плюс. Хотя, я не знаю, как у вас там всё устроено. В общем… кумовство, все дела, ты понял. И… никому, ладно? Если Лёша узнает, мы больше никогда не увидимся. Даже в школе. Звякни, если надумаешь. 20:19

чёт ты как-то быстро дозу захапала, принцесса.

я ж говорил. не увлекайся.

22:36

      Он не видел её. Но удивился, когда через пару секунд экран мобильника замигал, уведомляя о новом сообщении: А я так. На будущее. Мало ли что) 22:36

тогда пиши, когда захочешь поразвлечься.

что-нибудь придумаю.

22:37

Отлично. Только молю, не ставь точку на той дебильной заброшке. Там жутко. 22:37

как скажешь, принцесса.

поставлю рядом.

22:37

Спасибо, Кислов. Ты очень блять великодушен. 22:38       Он усмехнулся. В колёсах, оказывается, гораздо больше прелестей, чем извечные ебучие отходняки с острыми мечтами о самовыпиле.       Оттолкнувшись от ледяного камня лопатками, Кислов устало поплёлся ближе к центру площадки, надеясь встретить там друзей.       Друзей ли…       Заметив Мела, облокотившегося на шаткий деревянный стол, уставленный полупустыми бутылками из-под пива, Киса, минуя беспорядочно движущиеся в такт грубым битам тела, подошёл к нему.       — Не задолбался так пялить на неё? — проговорил Кислов, наблюдая за напряжённым, злым лицом друга. Можно было даже не следить за направлением его взгляда, чтобы понять, кого и что он увидел.       Но Ваня повернул голову.       Просто проверить.       Дебил. Проверить что? Дошла ли Кошкина до места назначения? Смогла ли пройти долбанные пять метров?       Он не знал, как называлось это странное, до придури горькое послевкусие от непрекращающихся попыток случайно задеть Кошкину взглядом, оценить обстановку вокруг неё, а потом капать себе на мозги из-за этих жалких попыток просто «быть» где-то рядом, но никогда вплотную. Точно не как человек, которого она по собственному желанию впустила в свою жизнь, да ещё и тапочки под ноги всунула. Ему просто приходилось вместо завтрака давиться осознанием того, что она — что-то вроде пит-стопа для его подтекающей коробки передач. А вот он для неё… Киса не знал, придумал ли вообще какой-нибудь охуевше-заумный философ такое слово. Чтобы вмещало сразу всё. Почти любовник. Почти одноклассник. Почти коллега по увлечению. Он был везде и всегда не дотягивал.       Парадокс. Ебучий па-ра-докс.       И Кислов заметил её. Такую… хрупкую. Точнее, ему казалось, что она могла быть гораздо хрупче, нежнее, может даже мягче. Если бы, ну так, в теории, была бы его. Ему не нравились — конкретно в случае Кошкиной — эти яркие губы, высокие шпильки, платья, прикрывающие три четверти задницы и полстрелки на ней же. Он думал, что это — точняк не для Нины. Ей, скорее, подошли бы мятая рубашка с масляными пятнами от приготовленного на завтрак омлета, босые ноги и растрёпанные волосы с застрявшими в них перьями от подушки. Ей больше шло быть живой.       Только вот эти откровения всегда меркли, — резко, основательно и безвозвратно — потому что он знал, что это не имеет смысла. Она — не для него. Конец сопливой басни.       Ваня достал из кармана сигарету и небрежно, рассеянно подпалил. Через пару мгновений дым начал опускаться в гортань, заставляя изо всех сил подавить желание прокашляться.       — А сам-то? — улыбнулся Мел, наконец возвращаясь в реальность из своего затянувшегося недолюбовного трипа. — Мы тонем в одном дерьме, Кис, не заметил?       — Не заметил, — угрюмо пробубнил он.       — Ага. А смотришь на неё так, будто очень даже понимаешь, какого это, — Егор внимательно посмотрел на Кислова, который с особым усердием ныкал глаза куда подальше, — гнить от любви.       — По-красивее ничё придумать не мог? — резко ответил Ваня, делая очередную затяжку. — Нет, ну ты сам, блять, посмотри, а. Какого хрена он её так лапает? — Киса, сжав сигарету зубами, руками начал выводить в воздухе какие-то агрессивные, волнообразные движения и скривился с такой концентрацией презрения, что все лицевые мышцы могли просто обратно не сократиться. — Сейчас обсмоктает, блять, как бродячий пёс чей-то ботинок. Фу, нахуй.       И нарочно сделал долгую затяжку, чуть ли не прогрызая сигарету до фильтра.       — По-моему, она слишком симпотная для ботинка.       — Ага, зато «бродячий пёс» для него как комплимент. Самое то, сука.       Мел продолжал глупо лыбиться. Но они оба знали, что это простой способ спрятать хоть какую-то долю чувств, выжирающих внутренности, за простым, понятным молчанием. Растянуть уголки губ и сделать вид, что говорить просто нечего.       — С почином, дружище, — Егор крепким прикосновением хлопнул Кису по плечу. — Будем вариться в этом говне вместе.       Мел выдержал паузу, точно ждал, пока Кислов выдохнет остатки дыма и будет в состоянии ответить что-нибудь внятное.       — Кошкина, конечно, интересный выбор, — Егор с безнадёжно-лёгкой усмешкой мотнул головой.       — А я и не понял, знаешь, — раздражённо хмыкнул Ваня.       Казанок с тем самым дерьмом, в котором он грязнет, начинал смердить. И Кислов это чувствовал. Слишком отчётливо, чтобы хотеть завтра проснуться. Или чтобы продолжать безуспешные акты убеждения самого себя в собственном безразличии. Ни хрена ему на неё не плевать. Но плевать ей. Конец сопливой басни номер два.       Казалось, что он всё это время рыл ржавой лопатой могилу для кого-то другого, но не заметил, как улёгся туда сам. Совершенно осознанно и практически добровольно. Мазохист с наклонностями альтруиста. Заебись, комедия. Хотя, именно его кейс — скорее, просто долбаёб с отклонениями.       — А если ты вроде как понимаешь, что гниёшь, но тебе это… ну не то чтобы пря-я-я-м нравится, но…       Второе. По-любому.       — Ты бы не захотел от этого отказываться? — Мел вновь обернулся к другу. И впервые посмотрел с таким сквозящим пониманием, что Кислову становилось реально неловко. Казалось, что вообще продуть может. Им обоим, наверняка, говорить на эти темы не очень-то и хотелось, — по крайней мере, ментального экстаза точно никто не получал — но они делали это, чтобы хотя бы попытаться облегчить братский нервяк. Правда в том, что какими бы по-дружески искренними не были их побуждения, вряд ли станет лучше. Против чужого похуизма, похоже, бессильно абсолютно всё. Кроме наркотиков и твоего собственного укладывания на это жилистого болта. — Это нормально. Я знаю.       — И ты пробовал забить? Просто я под кайфом вроде и не думаю о ней так, как на трезвую, но ты же не торчишь. Чё делать?       — Пробовал. Чаще, чем хотелось бы. И всё это полная туфта, я тебе так скажу.       — Так чё делать-то? — Ваня дёрнул бровью и, сделав затяжку, вытащил сигарету изо рта. Развернув её, начал рассматривать утрамбованный в трубочку табак, который поступательно плавился.       — Ждать, Кис. Может, отпустит. Может, пройдёт. Может, она сама придёт к тебе или подвернётся какой-нибудь шанс оказаться ближе, чем следовало. Утешение приходит только к тем, кто умеет ждать.       — Это звучит получше, — усмехнулся Кислов. — Я сейчас вернусь.       Он неохотно оттолкнулся от стола, чувствуя как пара стеклянных бутылок упали, стукнувшись друг об друга, и направился к ящикам с чем-нибудь более крепким, снова всунув сигарету между губ, но на этот раз чувствуя, как она начинает ломаться на месте парковки зубов.       Внезапное столкновение с кем-то со спины заставило его приоткрыть рот, чтобы выплюнуть что-нибудь ядовито-агрессивное, но вместо этого просто вылетел окурок — и даже без сопровождения едких оскорблений.       Да он бы и так ничего не сказал. Уж точно не влетевшей в него принцессе.       Она застыла. Просто пялилась на него. Кислов совершенно точно это видел.       — Привет, — прошептала она, улыбаясь.       — Ничё, проща… Привет, — ответил он. Волнение ребристым, крошащимся углём подступало к горлу. Волнение, блять. Перед девчонкой, из-за которой Киса просрал целую половину половины сигареты. А он, сука, очковал с ней заговорить.       — Это кто, Нин? — сбоку раздался недовольный, громкий бас.       За спиной Кошкиной появился её парень.       — Одноклассник, — резко ответил Киса, забывая о своих необоснованных и не поддающихся объяснению страхах. С её пуделём такая херня не прокатит. Ваня начал уходить, но кинул презрительный взгляд на мускулистого брюнета, властно обхватывающего талию Нины, а затем так же громко, с раздражённым удовольствием процеживая каждую букву, произнёс: — Баклан.       Злость развязывала кулаки. Будто умоляла, сдирая колени в кровь и стуча лбом об пол, вернуться и поздороваться с ним по-другому. По-кисловски: с размаху и сразу в харю. Ёбаное доброе утро, страна.       Зубы теперь с нездоровым усердием сжимались друг в друга, не находя ничего буферного между собой. Ваня проталкивался сквозь снующуюся толпу, пока нос резало противным душком непереваренной алкашки, шлифованным сладкими парфюмами и ебущими уши оглушительными басами очередной хайповой бессмыслицы.       Кислов в странной отрешённости доковылял до стола, но голос Мела вернул его на землю божью:       — Напомни, за чем ты шёл?       Кислов растерянно посмотрел на свои руки, в которых не было бутылки спиртного.       — Блять.