Если раскрошатся звёзды

«Каждый день в этом аду начинается одинаково — звенит ёбаный будильник».

© Нина Кошкина

      День — дерьмо. Полное.       Звон, похожий на безудержный, гадкий удар молотком по медным трубам, раздавался на задворках сознания до боли отчётливо. Настолько, что, если закрыть глаза, покажется, будто стоишь под куполом церкви рядом с бородатым священником, который с превеликой радостью трезвонит в колокол и созывает всех на утреннюю молитву.       Но хуже всего было не это.       Нина со жгучей досадой посмотрела на электронные часы, стоявшие на письменном столе, и, крикнув в одеяло, смиренно прикрыла веки.       Ещё немного и…       До пьяных чёртиков приевшийся звук будильника раздался вновь. Она не знала, какой дурак и с какой целью побудил эти адские сигналы звучать с интервалом в десять минут.       Терпение закипало, словно старый цветастый чайник в квартире тёть Веры, и поэтому Нине ничего не оставалось, кроме как подскочить с тёплой постели, чтобы положить конец своим мучениям. Но держалась она, признаться, неплохо.       Холодный воздух из открытого настежь окна обвивал своим грубым потоком её ноги, вызывая горстку мурашек, протяжно поднимающихся под футболку — единственное, что было сейчас на ней надето. Это тоже было необъяснимо. Обычно она спала в пижаме. Хотя скорее не обычно, а всегда.       Вряд ли теперь это сможет её удивить. Как максимум — просто станет частью системы нового дерьмового дня, вынуждая разлагаться в ожидании, что же насрёт ей на голову следующим. Правда, причину знать, если честно, всё-таки хотелось. Каков источник нарастающего кошмара? Вполне возможно, это из-за…       Взгляд скользнул на стол. Рядом с часами. Зип-пакет с грёбанными звёздами.       Нина не собиралась винить во всём то, что она, к примеру, встала не с той ноги. И не потому, что она не верила в приметы, а потому, что стабильно с самого детства поднималась сразу с двух ног во избежание неожиданных неудач. Но до того, как дурь напомнила о своём существовании и, как видимо, не самом приятном пост-эффекте, у неё было хоть какое-то оправдание. Всё что угодно, только не наркотики.       Кажется, уже года так два это не работало.       Кошкина с долгим, недовольным вздохом включила телефон и трясущимися руками начала атаку по предстоящим будильникам. Спустя несколько секунд судорожного клацанья по экрану, Нина с торжественным выражением лица бросила мобильник на кровать. Надежда на то, что всё ещё наладится, начинала просыпаться, и сейчас было самое время утопить её в кружке горького кофе.       Она поплелась на кухню и под звук собственных зеваний включила чайник. Следующим пунктом был душ.       Нина не спеша отворила дверь и прошла внутрь, осознанно игнорируя своё отражение в зеркале. Расстраиваться ещё больше не хотелось, да и подобный акт мазохизма казался бессмысленным — макияж исправит всё. Кроме по-прежнему непрекращающегося оркестра медных духовых в её голове.       Она стянула с себя футболку и, переступив порожек ванной, включила кран, ожидая блаженного кипятка, что обладал исключительной способностью смывать остатки неудавшихся дней, осколки выедающих нервную ткань мыслей или, в её случае, создавать ощущение, что вчерашних суток не существовало вовсе, а сегодняшние — не такие уж и гадкие.       Волосы, завязанные в небрежный пучок, она не стала распускать, предполагая, что они не нуждаются в мытье. Нина знала, что это ошибка. Но мысли о том, что ко всему хаосу, творящемуся внутри её башки, прибавится ещё и жужжание фена, умоляли её сейчас же остановиться и бездумно втыкать в затирку между плиток. Ослушаться она была не в силах.       Горячий поток воды приятно обжигал ключицы, заполняя паром небольшую ванную комнату. Через некоторое время помещение было окутано бархатистым шоколадным ароматом, который по дебильному закону вселенной задержится здесь ещё надолго, тогда как на теле Нины исчезнет спустя минут пять.       Смыв гель, Кошкина сделала глубокий вдох, просто уповая на то, что теперь все её грехи безвозвратно утекли в канализацию.       Нина обмоталась мягким, махровым полотенцем и направилась обратно на кухню. Чайник закипел.       Она подошла к краю кухонной столешницы и потянулась к верхнему шкафу, чтобы достать банку с кофе.       К огромному сожалению, в людей она верила не так хорошо, как в благоразумие полотенца, что грозилось вот-вот слететь прямо к ногам.       И вот первый плюс жизни одной: ей было на это насрать.       Местами, конечно, было скучновато, но… Она предпочитала не жаловаться. Так же лучше?       В минуты особого отчаяния и непосильного гнёта одиночества Нина всегда с мнимой уверенность отвечала на этот вопрос: Так реально лучше. Так. Лучше. Так, сука, лучше. Перестань думать об этом.       Единственный, кто мог бы к ней приехать — мужчина, чьё имя записано в её свидетельстве о рождении в графе «Отец».       Папа.       Почти пустой звук.       В её жизни — как гундёж глохнущего мотора блевотно-голубого Москвича. В последние месяцы и вовсе — не больше, чем шорох шторы, собирающей своим срезом пыль у плинтусов.       Папа позвонит, спросит: «Живёшь-выживаешь?», скинет денег, а потом… свалит в закат к своей другой, «правильной», чёрт бы её побрал, хорошей семье. В новую жизнь, где есть место для чужих людей, а для дочери — один день в календаре, который может даже не совпасть с её Днём рождения. Который он, по-любому, даже красным карандашом где-то там в своей голове не обводит с пометочкой «Важно!».       Для него Нина — якорь. Она слишком отчётливо помнила, как он сказал ей, что она удерживает его в старом, в том, что ему так сильно хочется забыть.       «Я не оставлю тебя насовсем, Нинчик, но… Жизнь с тобой для меня груз, ты ведь знаешь. Я понял, что хочу пожить нормально. Без укора за прошлое. У вас же сейчас в моде там всякая осознанность, поэтому гордись — твой папка в тренде».       Было бы чем, сука, гордиться.       Лёня Кошкин оставил ей свою квартиру, которая отчаянно требовала ремонта вечно отваливающимися и падающими на голову полками, скрипучими дверями и свистом между стен. Требовала и была проигнорирована. Как и последнее Нинино сообщение отцу — не дежурное, оторванное от самой синюшной части её сердца. Таких она больше, кажется, не писала.       «С днём отца, пап. Из меня получилась отличная дочь, ты глянь. Ты не поздравил меня с Днём рождения, хотя это несложно. Ну просто, знаешь.. написать там дочке в её день. А я вот… поздравляю тебя с праздником, который по факту совсем не твой.       Кстати.. Жалко, что ты не справился. Хотя часто говорил про то, что маме обещал. Что ещё ты ей обещал и не выполнил, напомнить?       Желаю одного, папуль. Воспользуйся шансом, который ты вырвал у меня из-под носа.       Не целую и не обнимаю.       Пока… пап».       Через пять дней после этого ей пришло уведомление от банка с зачислением. И первое, на что она посмотрела, — не сумма, а назначение платежа. Короткое сообщение. Но его не было. Просто деньги.       Раньше отец приезжал, обхаживал многоэтажный старый дом, как прилежно-святой мученик, — создавал иллюзию полублагополучной семьи, пережившей страшную трагедию, перед бабками, что клюют семки на лавочке и кричат каждому проходящему вслед: «Крашеная проститутка!».       Они не знали, что он даже не заходил в подъезд. Возможно, он уже и этаж забыл. А может, просто не хотел. Видеть квартиру, дочь, воспоминания.       Нина пыталась найти хоть какие-то тезисы в его пользу, но каждый раз упиралась в колючее осознание, что её вины в… «болезни» матери не было. Ей было пять. И каким бы грустным не был осадок понимания, она знала: теперь ей семнадцать. Но всё ещё пять. И ответственность за эту сучью несправедливость лежала на плечах отца. Плечах, которые она не помнила, не чувствовала. Плечи, на которые никогда не могла опереться и на которые никогда не становилась ногами, чтобы посмотреть насколько крохотный этот мир вокруг. И дело не в том, что отцу было бы тяжело её удержать, — его просто рядом не оказывалось, когда он был нужен забившейся в угол дочери сильнее, чем самому себе. И Нина с уверенностью могла добавить к этому громкую приставку «Никогда».       Возможно, ей было бы не так обидно, если бы мама была жива. Вероятно, эти двенадцать лет не были бы бременем. А может, и были бы, но не таким отягощающим. Точно не таким, которое лечится, как оказалось, только сигаретами, крепким горьким кофе и… наркотой.       Боль не исчезала полностью. Не облегчалась и не становилась терпимее. Она просто на время выходила на балкон, закрывала за собой дверь, а затем возвращалась, впуская внутрь тёплой квартиры бешеный, мерзкий сквозняк с запахом чего-то гниющего, отмирающего или просроченного. Того, от чего просто не избавились вовремя. Или, напротив, избавились вовсе.       Кофе. Точно.       Нина засыпала пару ложек в чашку и залила водой из чайника, которая, похоже, подостыла за время её привычного самокопания в огрызках прошлого.       И полотенце, которое всё же начало сползать… Оно не волновало её не потому, что она жила одна. Нина знала, что это глупые, несущественные мелочи. И знала, что делать, если подобная ерунда будет последней каплей, которая выведет её из шаткого, хрупкого равновесия. Главное — не перегнуть с дозой. Теперь это стало уроком, который она обязательно выцарапает зубчиком вилки на входной двери.       Кошкина по-прежнему опиралась на столешницу и наблюдала за тем, как молотые кофейные зёрна медленно оседают на дне прозрачной чашки.       Переведя дыхание, Нина обхватила руками кружку и, отодвинув ногой деревянную табуретку, села за стол, где её с привычным гостеприимством и радушием встречала полупустая пачка тонких сигарет.       В мысли ударило осознание, что, по-хорошему, ей нужно бы ещё и что-нибудь поесть, но это желание улетучилось, стоило только подумать о том, что придётся снова вставать с табуретки. Да и, наверняка, кроме полугодовалого кетчупа и глазной мази там больше ничего нет.       Руки практически рефлекторно потянулись к сигаретам, пока пар от остывающего кофе подготавливал слизистые к кое-чему более серьёзному.       Маленькая розовая зажигалка лежала прямо в пачке. Нина аккуратно выцепила её вместе с папироской и, подпалив сигарету, закурила.       Второй плюс жизни одной: отсутствие беспререкательного запрета курить прямо на кухне, ещё и вместо завтрака. Обобщая — можно делать, что хочешь, но в этом плане Нина никогда не была радикальна и не ударялась в абсурд из разряда: «Пригласи на вечеринку полшколы и разреши себе на утро не убирать обблёванный кем-то ковёр».       Правда, даже эта безграничная, начинённая тишиной свобода способна запирать в клетки, обматывать шеи цепями и со ржавыми скрипом замыкать кандалы. Всего лишь одним словом. «Правильно». «Правильно», которое она придумала себе сама и которое представляло собой цепочку действий, приводящих её к одной-единственной цели — построить жизнь, не похожую на ту, что стала крестом для её отца и матери. Мама его просто не смогла нести и сломалась под весом, а отец решил, что всё говно можно скинуть с плеч и беспечно укатить в мечты о лучшей жизни. Нина верила, что тоже имеет на это право, но, в отличие от отца, не стремилась отказываться от прошлого.       Кошкина годами вырабатывала чёткую систему, требующую абсолютного подчинения. «Делай это, если не хочешь закончить, как они. Так правильно, даже если тебе хочется по-другому. Не забывай, что случилось, когда тебе было пять, и что к этому привело». Работало безотказно, но барахлило в сравнении с наркотиками. Они одновременно помогали и в то же время порой отчётливо напоминали. Благо, лишь в те моменты, когда она ловила что-то похожее на отходняки. Может, это и было причиной того, что дурь выбивалась из ряда установленных ею правил. У наркотиков ведь всегда всё вовремя.       И она кривилась от нравоучений про их пугающий, смертельный вред. Ей проще было поверить в то, что героиновый наркоман умрёт около-счастливым, ведь она их никогда не видела вживую, чем в то, что алкоголь влияет менее разрушительно на человека. Потому что помнила, как под звук пустых бутылок дешёвого коньяка или водки рушились чьи-то жизни. Её собственная, например.       Нина вообще во многое перестала верить. В особенности в то, что говорят взрослые. Болезнь мамы… Ху-е-та. Бред. Она давно уже уяснила, что настоящей болезнью мамы была зависимость отца. Алкогольная. Пахнущая не тухлым спиртом, а страхом — двояким, неразделимым, даже при всей её ненависти. То ли за себя следовало бояться, то ли за папу, который покрывался красными пятнами и дышал слишком грузно для подобия чего-то живого. Хрипел, кричал о том, что все его не понимают. Что каждый его предал, а верная бесконечная чекушка — сделала человеком.       Забавно. Алкоголь в нём человека и убил.       Поэтому Нина травила себя всем, чем только можно. Но никогда не прикасалась к чистому спиртному. Только коктейли на вечеринках в количестве не более трёх штук, от которых скорее свяжет приторностью рот, чем задурманит мозг.       Алкогольная резистентность была не подарком природы, а негласным правилом, на котором держалась вся её вышеупомянутая цепочка правильности.       Вообще, философия наркоманов — вещь удивительная.       Но что привело её в ступор прямо сейчас, так это то, что какого-то хрена она слишком долго размышляет о бытие за чашкой остывшего кофе и скуренной до фильтра сигареты.       Кошкина повернула голову и взглянула на старенькие настенные часы.       Сука.       Сигарета была безжалостно смята об поверхность пепельницы, кружка осталась нетронутой, а Нина вылетела из кухни и начала одеваться. Очень быстро, раздражённо, минуя стадию непонимания и переходя к откровенному негодованию. Восемь, мать его, двадцать. В восемь всегда звенел будил…       Снова сука.       Напялив на себя черные капронки, короткую теннисную юбку и объёмную, мятую белую рубашку, она вылетела в коридор, молясь не навернуться при попытке обуть кроссовки на ходу.       — Ударяемся в крайность. Как всегда, — устало вздохнула Нина, снимая куртку с крючка и обещая себе надеть её во время спуска по бетонной лестнице, ведущей к выходу из подъезда. — Либо всё, либо ничего, блин.       И перед выходом из квартиры она поняла, что забыла сделать кое-что жизненно необходимое.       Нина устало прокричала в пустую прихожую, выпуская четверть бушующих внутри эмоций, потому что последующие пять часов ей придётся создавать видимость прилежной ученицы. Нормальной девчонки, у которой утро не вылазит через задницу, а вечера не топятся в звёздах из зип-пакета.