Если раскрошатся звёзды

«Иногда надо рассмешить людей, чтобы отвлечь их от намерения вас повесить».

© Джордж Бернард Шоу

      Утренний прохладный ветер выбивал из лёгких остатки сигаретного дыма вместе с тихим, щекочущим хрипом.       Телефон, зажатый в левой руке, разрывался от вибраций, но голова Кошкиной была забита лишь отчаянным желанием успеть залететь в кабинет хотя бы со звонком. Возможные нравоучения, напоминания — всё это заставляло её злиться уже сейчас, хотя, глянув на часы, Нина поняла, что ещё может прийти вовремя. По крайней мере, должна, если всё снова не покатится к чёрту жопой.       Перепрыгивая крохотные лужицы в трещинах асфальта, она старалась заглушить странные мысли. Обычно воспоминания никогда не посещали её утром. Только глубокой ночью, когда дождь безжалостно отбивал каплями по подоконникам неизвестные мелодии. Будто пытался что-то сказать, достучаться, но Кошкина всегда боялась даже этого. Было страшно услышать в этом молчании внутренний голос, который бы непременно напомнил о том, что создавать видимость «нормальности» с каждым днём становится всё труднее. А Нина не любила лажать. Поэтому проще было сесть всё на ту же шаткую табуретку, сунуть сигарету в рот и вспоминать. Вспоминать то, что было. Ей казалось, что это не так опасно, потому что знаешь концовку. Прошлое всегда было более привычным: не уютным, не затуманенным неизвестностью — просто знакомым. Словно там нет никаких острых углов, на которые можно было бы напороться и, истекая кровью, умолять судьбу дать шанс всё исправить. Но её прошлое отравляло каждый новый день здесь. В настоящем. И почему люди всегда возвращаются к тому, что их ранит? Разве есть смысл подносить свои шрамы к старому штыку, сравнивать размеры или корявость швов? И всё для того чтобы снова почувствовать, что, кажется, это тебя не сломало. Словно ещё есть силы бороться, и будущее где-то маячит на горизонте красно-алым закатом. Интересно, правда ли есть силы у семнадцатилетней девчонки, которая, наступая краешком ботинка в мутную лужу, думает о том, как было бы славно не дожить до двадцати? Просто она предполагала, что, скорее всего, так и будет, и со маниакальной дрожью пытаться это отсрочить — бессмысленно. Может, всё изменится, если однажды в её жизни появится то, что заставит тут задержаться. Смотреть на закат, а не задёргивать шторы в надежде, что солнечные лучи не пробьются сквозь грубый сатин, покрывшийся катышками за несколько одиноких и долгих лет.       Потрёпанное временем и не одним поколением безбашенных молодых гениев здание предстало перед глазами, побуждая Нину остановиться в паре шагов от чёрного, но местами ржавого забора.       Несколько глубоких вдохов — будто это могло сменить вектор её мыслей в совершенно ином направлении — были сейчас необходимы. Люди всё ещё заходили в школу и, судя по их отнюдь не торопливому рвению, сегодня имя Кошкиной всё же не засветится в самом страшном документе Коктебельской школы № 2 — списке опоздавших.       Нина снова взглянула на экран телефона.       8:26       Отлично.       Доковыляв до скользкой лестницы, Кошкина протиснулась между тяжёлых стеклянных дверей и рванула в гардеробную.       Отвратительная какофония ароматов, перманентно застывших в воздухе небольшого помещения, долбила по голове не хлеще табачного дыма, въедающегося в слизистые. Как назло, обезболивающего с собой не было. Ну естественно. Заметив пустой крючок, Нина скинула с себя куртку и направилась в класс, напрочь игнорируя назойливую вибрацию мобильника, действующего ей на нервы с самого грёбанного утра.       День определённо клянётся, что будет дерьмовым.

⟡ ⟡ ⟡

      Нина вошла в кабинет, не поднимая головы, и, будто на автопилоте, села за предпоследнюю парту ряда у окна. Но тишина, которую не решались нарушить даже шорохи фантиков или копания в пеналах, всё же заставила её обвести глазами кабинет. Столкновение с парочкой сочувствующих глаз пугало. Кошкина взглянула на экран мобильника. Неужели расстояние в два маленьких коридора и лестницу она не смогла преодолеть за чёртовы две минуты?       8:29       Странно.       — Ритууль, — Нина повернула голову к соседке по парте, которая молчала только в самые редкие дни. Ну и сегодня. — Чё все сидят, как будто их по струнке натянули?       — Да потому что реально всех натянули, Нин, — прошептала Рита, стараясь как можно менее активно шевелить губами.              — Как будто на расстреле, блин. Ещё же минута до звон…             — А я всё жду, когда же шкала наглости заполнится, — раздался приторно-противный голос, сопровождаемый скрипом ножки стула о потёртый паркет. — Имя?       — Нина.       — Мне щипцами из тебя, Нина, вытягивать всё нужно? Фамилия?       — Не обязательно щипцами. Просто спросите. Кошкина я.       Ей казалось, что в этой нагнетающей атмосфере секундный хохот одноклассников — не более чем продукт её галлюцинации.       — Встань, Кошкина. Заявилась в класс, как к себе домой, и сидишь за партой в развалочку. Манерам мама дома не учит?       К голове Нины словно поднесли оголённый провод. Ещё пару секунд на осмысление услышанного, и из неё вылетят искры в виде колких слов в адрес новоиспечённой учительницы физики.       Только сейчас появилась причина рассмотреть врага в лицо. Длинная юбка-карандаш, прикрывающая колени, приталенная белая рубашка с рюшами у воротника, закрытая на все пуговицы, прилизанный пучок и очки, форма которых явно ей не подходила.       Выходит, учителей стало и впрямь настолько мало, что теперь их не учат в институтах, а просто отпочковывают от падших, обозлившихся на мир ангелов, даже не заморачиваясь с оригинальностью прикида.       Кошкина стиснула зубы с такой силой, что, если бы они были пенопластовыми, скрип охватил бы весь кабинет, заставляя сморщиться и закрыть уши. Но она всё-таки поднялась со стула.       — Я попрошу её объяснить. Может, встанет из могилы, отряхнётся и расскажет. А лучше позвоню прямо сейчас. Вдруг ответит? — голос сквозил ядом. Таким жутко смердящим, разъедающим нёбо и остатки выдержки. Нина чувствовала, как всё катится к чёрту. Рассыпается, разлетается под порывами ветра, пробирающегося под её мятую рубашку из приоткрытого окна.       Глаза женщины округлились, грозясь выкатиться куда подальше, но потряхиванием головы она вернула их на место.       — Присаживайся. Я Фаина Гариковна, — её горло будто нарочно запершило, и без прокашливания продолжение её монолога оказалось невозможным, — новый преподаватель физики. И… Кошкина, будь добра на мои уроки приходить за пять минут до звонка.       — Обязательно, — зло отрезала Нина, плюхаясь на стул с такой силой, что, если бы не задняя парта, которую подпирали своим существованием Меленин и Кислов, падение со стула непременно бы добавило красок в новый прекрасный день, который бередил старые раны одну за одной. И, главное, так безжалостно. Становилось жутко. Может, это предсмертные муки какие-то?       — Нинуль, ты…       — Всё нормально, Рит.       Разговаривать об этом дальше точно не хотелось.       Экран телефона снова замигал, одновременно выплёвывая новую вибрацию. Кошкина небрежно скинула рюкзак с парты на пол, даже не думая доставать тетради.       — Нин, может лучш…       — Забей, Рит, правда.       — Нет, я к тому что, может, не надо при ней в мобильник втыкать? Высрет ещё что-нибудь… — голос подруги был тихим, но сочувствие было совершенно ясно различимо.       Многие — начиная с одноклассников и заканчивая администрацией школы — знали о том, что случилось с семьёй Нины в ноябре две тысячи десятого. Точнее думали, что знали. Но никто не решался даже вскользь поднимать эту тему при ней. Семейные спартакиады, родительские собрания — всё это всегда проносилось мимо неё. Второе, может, и слава Богу, но смотреть в школьном паблике видео с соревнований родителей одноклассников, скачущих в брезентовых мешках с самыми счастливыми улыбками, было даже обидно. Правда, обида быстро улетучивалась, стоило вспомнить о скрипящих и отсыревших дверцах кухонного шкафчика, которые она просила отца починить года полтора назад. Само слово «семья» для Нины было инородным. Будто какой-то дурак выдумал, а она теперь страдает из-за того, что у неё этого нет. Но почему-то же есть у других?       Всё детство Нины проходило на площадке у подъезда. Ржавые качели, после которых невозможно было отмыть мерзкий железный запах. Песочница, наполненная песком лишь на одну треть, а на оставшиеся две — окурками и осколками пивных бутылок. Но самым ужасным воспоминанием были непрекращающиеся вопросы, отзывающиеся нечеловеческой горечью и острым чувством несправедливости: «— Почему ты не идёшь обедать? Неужели тебе мама разрешает гулять вместо того, чтобы есть суп? Я бы тоже так хотел… — Моя мама умерла. — Один и тот же ответ, который ни в какой из вселенных не должен был вырываться изо рта пятилетней девочки как выверенный, безэмоциональный отчёт. — Из-за чего? — Заболела. И умерла».       И никто ей не объяснил тогда, что нет болезни, у которой всего один летальный симптом — кровь из затылка. Нина продолжала верить, не понимая, почему в момент рассказа о смертельном недуге матери бабушки в цветастых платках на лавочке перестают щёлкать семки и странно на неё смотрят, будто она только что без сомнений сказала, что облака кислотно-розовые. И только взрослея в компании самой себя и ветра, свистящего между деревянной оконной рамы с потрескавшейся краской, Кошкина стала понимать, что из кокона лжи выбраться уже невозможно. И не потому, что ей было страшно столкнуться с осуждением общества. Единственным страхом на протяжении всех двенадцати лет было одно — сломать ту маленькую девчонку, которая умоляла отца заплести ей косичку, как у других девочек, но почему-то всегда выходила из дома с дюжиной колтунов, ставших доказательством её неумелой ручной работы — или пожизненного одиночества — и причиной хронического чувства недостаточности и заиканий при вопросе: «А что такое, Ниночка, любовь?».       Ниночка не знала. И не уверена, что сможет узнать, потому что это жирное, чернильное пятно не выводится из мыслей никакими порошками. Почти никакими.       Тёплые, сухие, грубоватые отцовские руки не удержат. Не помогут встать. Не заварят чай с лимоном во время простуды.       Отец сам заразил всех. «Болезнь» матери её убила. И теперь каждый новый день Кошкина посвящала попыткам избежать падения, которое бы заставило прогрессировать эту гадкую колючку внутри неё. Умирать так же не хотелось. Возможно, если бы она знала, что после её смерти отец гарантированно придёт к ней на могилу и, может быть, даже заплачет, Нина бы так за эту хрупкую идею правильности не пеклась. Но в реальности, если бы она оступилась, — он бы даже не узнал.       — Нинуль… Ты чего? — мягкий шёпот Риты и по-прежнему включённый экран телефона помогли прихлопнуть жгучие мысли, как надоедливую муху коробкой от съеденной яблочной пастилы.       Взгляд метнулся на кучу уведомлений, висящих под циферблатом. Лёша минуту назад Ответь а Лёша 9 минут назад Нин, чё за приколы? Лёша 15 минут назад Тебе нормально два дня морозиться? Чё происходит? Лёша 53 минуты назад Доброе утро) СОС 11 минут назад ты умерла, Кошкина?       Нина смахнула влево первые четыре сообщения, расхламляя экран и оставляя лишь последнее уведомление, которое заставило её усмехнуться. Она уже готовилась повернуться к Кислову и сообщить ему о том, что у него явные проблемы со зрением, как новая вибрация вернула её внимание к мобильнику. Лёша сейчас Мне снова идти долбиться в твою дверь или караулить тебя под школой? Нин. Не испытывай моё терпение блять. Просто ответь, нормально всё с тобой или нет. Я приеду если нужно.       Если по возвращении из школы к галдежу медных тарелок в её голове прибавятся ещё и настойчивые, бешеные стуки во входную дверь — это убьёт её раньше, чем она успеет проглотить жёлтую таблетку и игнорировать шум проходящей мимо жизни.       Пришлось зайти в чат.

Лёша

Сегодня

Доброе утро) 7:42 Тебе нормально два дня морозиться? Чё происходит? 8:20 Нин, чё за приколы? 8:26 Ответь а 8:34 Мне снова идти долбиться в твою дверь или караулить тебя под школой? Нин. Не испытывай моё терпение блять. Просто ответь, нормально всё с тобой или нет. Я приеду если нужно. 8:35

Доброе утро

8:35

Приболела. Было плохо со вчера.

8:35

Уже лучше, поэтому не надо никуда ехать

8:35

Ты щас где? 8:35

В школе

8:36

Слушаю нудятину про математические маятники

8:36

Нин 8:36 Объясни, что за хрень происходит 8:36 Ты странная стала последний месяц 8:36

Всё нормально, Лёш

Экзамены же

8:36

Ну конечно. Учишься так, что при болезни руки отнимаются 8:37

Успокойся

8:37

Да спокоен я блять 8:37 Чтоб такой хуйни больше не было 8:37 Встречу тебя после уроков. Прогуляемся 8:37

Лёш, давай не сегодня

8:37

Давай сегодня, Нин. Я не спрашивал 8:37 Мороженое тебе куплю. Мятное там какое-нибудь)) 8:37

Какое мне мороженое, дурак. Я ж болею

8:37

      Говорить о том, что она ненавидит всё мятное, было бессмысленно, как и сыпать горсточку правды на глинистую кучу вранья.       На фоне её гнетущих размышлений звучала лекция про законы преломления — как жаль, что Нина услышала это после того, как наврала Лёше про математические маятники, ведь тогда от обвинений самой себя в перманентной, густой лжи можно было бы и удержаться.       Наверное, теперь физика станет единственным уроком, на котором она безостановочно будет молиться о том, чтобы звук скрипящего о старую доску мела заглушал невнятный, противный бубнёж. Внезапно пронзительный взгляд Фаины Гариковны столкнулся с абсолютно безразличными глазами Кошкиной. Мысленно Нина уже готовилась вставать из-за парты и надевать воображаемый пуленепробиваемый жилет, сотканный из её невероятной возможности держать кисло-нейтральное лицо даже тогда, когда мозги плавятся, а внутренности превращаются в пепел от боли и усталости. Но к её искреннему удивлению, творение дьявола сжало губы, выдохнуло и продолжило заполнять доску перпендикулярами для построения углов.       «Спасибо, мамуль» — пронеслось в голове, вызывая секундную, прозрачную улыбку.       — Это можно считать твоей безоговорочной победой? — усмехаясь, прошептала Рита, которая, вероятно, следила за каждым движением учителя из-за переживаний за подругу, испытывающую судьбу и подливающую бензин в огонь.       — Абсолютно, — Кошкина улыбнулась и вернулась к оставленному неотвеченным сообщению.

СОС

Сегодня

ты умерла, Кошкина? 8:24

Конечно, Кислов.

Сходи проверь бошку, если ты видишь это сообщение или меня перед собой

8:38

      Сзади раздались короткие вибрации, но «был(-а) в сети 9 минут назад» под его именем не изменилось.

Боишься стать жертвой лекций о манерах, Вань?)

8:38

кошкина 8:38       Сработало. ты чё хочешь от меня? 8:38

Ну, между прочим, это ты напомнил мне о своём существовании

8:38

я спросил чтобы знать похоронку тебе вызывать или пока неотложкой отделаешься 8:38

Я так и подумала))

8:39

отключи эти ебаные скобки 8:39

Вообще я не написала, потому что мне до сих пор хреново

8:39

А ты просил маякнуть, когда мне станет легче

8:39

Доёб отменяется

8:39

ок. 8:39 не мешай мне слушать про линзы 8:39

Учись-учись))

8:39

      Раздражённый вздох и стук экрана мобильника о деревянную парту сзади заставили её усмехнуться.

⟡ ⟡ ⟡

      В коридоре раздался прерывистый звонок, и через несколько мгновений его было невозможно расслышать сквозь шум и шуршание подорвавшихся из-за парт одноклассников.       Нина неторопливо запихивала тетрадки в рюкзак, доставая со дна пачку сигарет, чтобы положить её сверху и не тратить время на её поиски в курилке.       День тянулся тяжело и нудно. Мышцы начинало ломить, а ноги била отвратительная дрожь. Хотелось сиюминутно выпорхнуть из здания, побежать домой и, по пути справляясь с хриплой отдышкой, отзывающейся жаром под рёбрами, лечь на кровать, которая так и не была застелена, просто забыв обо всём. Хотя бы попытаться игнорировать колючее разочарование внутри. Ненависть к самой себе за то, что она снова теряет контроль. Снова сворачивает не туда, отклоняясь от привычного плана. Кошкина рассыпалась. Не хотела этого признавать, но крошилась, будто магнезия, оставаясь при этом неприятным белым осадком на разодранных до крови ладонях. Каждое воспоминание, вопреки убеждениям Нины о их «привычности», сдавливало грудь всё сильнее, пока организм был основательно лишён сил встать и делать так, как, по её мнению, следует. Сколько раз она хотела — хотя скорее мечтала — послать все эти тропинки искупления к чёрту и жить сегодняшним днём… Вот ровно столько же раз у неё ни хрена не выходило, потому что страх, перманентно въевшийся в каждую нервную клетку, грубо тормошил, подкидывая яркие обрывки самого лживого и презираемого дня её жизни. Дня смерти всех иллюзий относительно возможности существования вне хаоса, поднимающего пыль прошлого в сознании и покрывающего ею проростки грёз о счастливом, беззаботном и недалёком будущем. Одним словом, жизнь Нины Кошкиной терпела крах, о причине которого хотелось кричать, превращая голосовые связки в кровавые ошмётки, но это желание в большинстве случаев упиралось в простое «некому».       Поэтому, пока все, снося по пути младшеклассников и без зазрения совести вжимая их в холодные трескающиеся стены, неслись в столовую, из которой с самого утра доносился блевотный запах рыбных котлет, Кошкина ковыляла на свою привычную трапезу, где её уже поджидало единственное блюдо — пластиковая тарелка с окурками.       Пустой кабинет русского остался позади. Нина направлялась во внутренний дворик школы, окидывая гневным взглядом изголодавшихся за три урока восьмиклассников, что задевали своими костлявыми плечами её, заставляя рюкзак соскальзывать по белой ткани рубашки.       Обращение, раздавшееся сбоку, будто вернуло Кошкину в реальность. Она поправила рюкзак и подняла глаза.       — Ниночка, — мягкий, тихий голос прозвучал в ушах. Перед ней стояла Инна Витальевна — её классный руководитель и один из немногих членов педагогического состава, к которому она иногда обращалась за помощью. И ещё ни разу Кошкина не приходила к ней подтягивать биологию или разбирать сложные темы по генетике. Их встречи выглядели одинаково — две чашки чая, коробка шоколадных, а иногда и вафельных конфет и разговоры. О матери. Иногда ощущение потери слишком ощутимо обострялось, и тогда Нина надевала куртку, обувала впопыхах кроссовки, забывая о существовании железной ложки, и бежала в школу. К старой маминой подруге. Инна Витальевна с испуганными глазами распахивала дверь кабинета, пропуская Кошкину внутрь, откладывала стопку непроверенных тетрадей для лабораторных работ и слушала. Не заполняла пустоту, грызущую всё-всё-всё живое внутри, но помогала откопать ещё немного сил, чтобы чувство потерянности не мешало жить. И как она только выловила её прямо сейчас, точно почувствовав? — Как тебе новый учитель физики?       — Инна Витальевна… — уныло протянула Нина. Её тон разнился с эмоциями на лице. Губы искривились в подобии улыбки, глаза заморгали чаще. Вроде бы уже не болит. Чай и шоколадные конфеты сегодня не понадобятся. У неё есть свои. — Я не знаю, где её отрыли, но такого я ещё не встречала, — после короткой усмешки она продолжила: — Еле отсидела. Уроки Марины Анатольевны на контрасте теперь не ощущаются как каторга.       — Закидала своими формулами, да? — Женщина положила руку на плечо Кошкиной. В её взгляде читалось уже знакомое сочувствие, не до конца растворившееся в какой-то необъяснимой любви. Не как матери к дочке. Скорее как человека, давшего посмертную клятву, о содержании которой Нина не знала, но догадывалась. Хотелось передать маме, что Инна Витальевна справляется неплохо.       — Закидала милой приветственной речью про то, что моя мама не научила меня манер…       — Нин… Ты… — голос задрожал. Это было слышно отчётливо, но он по-прежнему был мягким, будто пытался сублимироваться в то, чем можно было бы пригреть, напоить и успокоить. — Я поговорю с ней. Она, наверняка, не знала и…       — Всё в порядке, Инна Витальевна, правда. Я ей сказала.       — А… — Нина не дала ей задать вопрос, который уже читался в обеспокоенном взгляде.       — И я тоже в порядке. Всё хорошо.       Женщина, поджав губы, кивнула головой. Словно знала, что Нина врёт, но понимала, что другого она ей не скажет. Не ревёт, не бьётся головой о стену — и то хорошо. Значит, держится.       — Ты сейчас куда?       — Обедать, — улыбнулась Кошкина. Если сигаретный дым с оседающей после него горечью сравним с пареной рыбой и застывшим недоваренным рисом, то уровень в копилочке вранья может остаться прежним.       — Приятного аппетита, Ниночка, — Инна Витальевна убрала руку и прежде, чем сделать шаг вперёд, пробормотала: — Сегодня конференцию поставили после пятого. Если захочешь поговорить, приходи ко мне домой. Я куплю медовик. — Приглашение, которое однозначно сработало бы после упоминания любимого Нининого торта, если бы не её новый способ разрывать на куски сидящих внутри потерянность, злобу и страх.       — На завтра завалили проектами. История, английский… — Она не врала. Просто не упомянула о том, что не собиралась их делать. — Я… — Ненависть жгла горло. Кошкиной следовало просто согласиться и провести вечер, будучи окутанной нежными женскими руками, ароматом малинового чая и гулом турецкого сериала на фоне. Кажется, наркотики способны заменить любую привычную радость и затмить безудержную страсть к медовикам вместе с непреодолимой необходимостью справляться с болью, завещанной ей матерью, наедине с человеком, который знал Катю Кошкину половину своей яркой, но местами поломанной жизни.       — Я рада, что ты справляешься, дорогая, — прошептала Инна Витальевна, натягивая искреннюю, но всё ещё отдающую сочувствием улыбку прежде, чем удалиться в противоположную сторону.       Только сейчас Нина ощутила, как заледенело плечо, находившееся слишком близко к приоткрытому на проветривание окну.       Резко развернув экран мобильника и проведя простой подсчёт, Кошкина направилась в не просматриваемое из школьных уголков место. Чтобы заледенеть окончательно.

⟡ ⟡ ⟡

      Приходилось заглушать сухой, першащий кашель. Относительная невидимость не гарантировала успех конспирации, особенно если учитывать тонкие стены старого здания и бесперебойно работающее почти-материнское чутьё Инны Витальевны, которая, вероятно, догадывалась о не самой разумной табачной диете Нины на переменах.       Вид открывался потрясающий. Три огромных зелёных бака, заваленных мусором, старое фортепиано и переживший не одну битву на своём веку небольшой деревянный диванчик, обитый бордовой узорчатой тканью. Кое-где торчали пружины, бесцеремонно прорываясь сквозь слой поролона, покрытого коричневыми пятнами.       Бетонный блок с парочкой лежащих на нём арматур выглядел гораздо презентабельней.       Нина сделала пару затяжек, опираясь бёдрами на край холодной серой глыбы и держа в левой руке небольшую пластиковую тарелку с вещественными доказательствами не только её правонарушений.       Неожиданно увесистая железная дверь хлопнула, вынуждая Кошкину, хоть и нехотя, потушить сигарету, отжившую своё слишком преждевременно. До фильтра было чуть меньше половины. Беглые попытки привести своё лицо в норму, успокоить бьющееся от волнения сердце и сделать совершенно безучастный, растерянный вид — и всё для того, чтобы через пару грёбанных секунд различить приближающийся силуэт.       Кислов.       Пора привыкнуть ко встречам в неформальных и провокационных обстановках.       — Ты, — разочарованно протянула Нина. Сожаление об уничтоженной сигарете накатило с новой силой.       — Я, — сухо отрезал Ваня. — Ты не дотушила, — он кивнул на тарелку позади Кошкиной, которая была отодвинута как можно дальше, будто сам факт нахождения подростка и коллекции бычков на расстоянии вытянутой руки был отнюдь не компрометирующим.       Нина потянулась за предком пепельницы. Можно было бы и попробовать прикурить заново, потому что это была, к сожалению, последняя сигарета из её школьной пачки, а отсидеть с психозом пополам ей нужно было ещё четыре урока, но Кислов предугадал ход её мыслей, отсекая идиотские идеи. Две папироски умоляюще лежали на его ладони. Основательно смяв ранее не потухшую сигарету, Кошкина приняла предложение парня, хотя не курила Мальборо примерно месяцев семь. Исключительно тонкий шоколадный Винстон.       — Эти получше будут, принцесса. Чем твои пидорские, — усмехнулся Кислов, прикуривая сначала Нине, потом себе.       — Нормальные они. После них хотя бы не выплёвываешь лёгкие, как последний туберкулёзник.       — Мудёж это всё, Нин. И те, и те убивают.       Кошкина лишь улыбнулась, отворачивая голову и продолжая облокачиваться на бетонный блок.       — Когда звонок? — спросил Кислов, даже не поднимая на Кошкину взгляд.       — Когда докурим, — сказала она, делая затяжку. Сдерживать кашель было сложнее, но это меркло по сравнению с чувством наконец-таки окатившего облегчения. — Давно ты тут околачиваешься?       — А чё, тут вход только для принцесс? — подняв бровь, спросил он.       — Да нет. Обычно я тут никого не встречала из наших, — Нина пожала плечами, снова поднося сигареты к губам и делая более глубокий вдох.       Повисшая пауза не нагнетала и не добавляла напряжения. Будто была даже к месту, хотя им особо-то и не о чем было разговаривать. Скорее, это просто очевидное следствие.       — Ты нормально после физики? — пробормотал он, точно делая огромную скидку на то, что Кошкина не услышит. Может, посчитал, что следует спросить, но ответ ему был неинтересен.       — Более чем. Я с пяти лет научена объяснять людям что к чему в моей жизни и почему мама не загоняет меня обедать борщом в обед.       Снова молчание. Теперь Ваня просто рассматривал сорняки между плитками, хотя рука, держащая сигарету, мимолётно дрогнула. Или показалось. Вероятно, причина дрожи была далеко не в последней отзвучавшей реплике, и им обоим настоящий виновник был слишком хорошо известен.       — Ты каждую перемену сюда приходишь? — новый вопрос вырвался из его рта. Так же тихо. Теперь становилось совершенно неясно: он спрашивает потому, что его нервирует молчание, или потому, что окончательно прокурил связки и теперь его голос не звучит выше, чем шесть децибел?       — Нет, — она повернула голову, вновь улыбаясь. — С чего ты взял?       — Столько бычков, — Кислов кивнул на тарелку, что, по правде говоря, была единственным маркером дистанции между ними. Одна чёртова пепельница.       — Они не все мои. Я ж курю только пидорские, — Нина усмехнулась. Казалось, даже эта цепочка выдохов была громче всех кисловских вопросов.       — Точно, — он мотнул головой, пока его губы растянулись в неширокой улыбке.       Кошкина потушила сигарету, наконец наевшись молекулами едкого дыма, и оттолкнулась бёдрами от блока, намереваясь оставить Ваню единственным нарушителем школьного порядка.       Внезапно внутри что-то переклинило. Будто под толстой кромкой выдуманных порядков и правил проглядывались очертания чего-то мирского, от чего она вынуждена была отказаться ради эфемерного счастливого «завтра», и прямо сейчас оно дубасило кулаками, призывая озвучить странную мысль.       — Вань, я… — Что? Что она прямо сейчас собиралась так уверенно выплюнуть…? «Вань, мне страшно, давай сегодня вкинемся дурью вместе?». Зашибись. — Ладно, забудь.       Она резво пронеслась мимо него, проклиная тормознутую реакцию мозга на душевнобольные порывы, но осознала, что почему-то остановилась.       Грубая, тяжёлая хватка за локоть. Дым от его сигареты ветер подгонял прямо к её лицу, а бровь Кисы был вздёрнута в откровенном непонимании.       О своём рвано бьющемся сердце думать не хотелось. Это просто странно.       — Говори, — резко отрезал Кислов. И опустил руку.       Кошкина взглянула ему в глаза, пытаясь понять, о чём он думает. Что ждёт услышать? Она не могла даже представить, что крутилось в его голове. Контраст сводил с ума. Тихий лепет граничил с холодной жёсткостью. Неуверенные вопросы — с сухими требованиями. Но и его образ в её голове не сдавал позиции. Толкнул ей таблетки, но был рядом, когда она могла двинуть из-за них кони. Всегда маячил перед глазами, а в один момент ослепил, как вспышка, заставив руки пару раз дрогнуть. Рвение попросить его быть рядом в момент, когда она снова решит забыть все свои проблемы, о которых он ни сном ни духом, и параллельное этому отчаянное желание сбежать отсюда и попросить Юру дать другой контакт. Вот что было необъяснимо.       Секундный импульс породил десяток мыслей, а Кислов продолжал смотреть на неё так, будто ждал, что она сбросит рюкзак на землю и вместо предстоящей алгебры будет распинаться о том, чему сама не могла найти толкование.       — Ничего, Кислов. Бошку дырявит после вчерашнего видимо. — Причина постучалась сама. Определённо. Желание больше не чувствовать вчерашней тошнотворной боли было абсолютно естественным, как и мысль о том, что Ваня — единственный, кто может помочь и подсказать. Потому что это было и вправду так. И волнение объяснялось тем, что теперь неприкосновенность её секрета зависит и от Кислова, а за этой самой неприкосновенностью скрывалась уязвимая, хлипкая цитадель её системы правильности: занавес откроется и она посыпется. Вот и всё.       Правда, шутка в том, что никогда не знаешь, кто именно тарабанит по ту сторону двери. Пока что верить в то, что она не обозналась, получалось вполне сносно.       — Чтобы не дырявило, Кошкина, не больше одной за раз. Уяснила? — строго выплюнул он, отходя назад и снова засовывая свой взгляд куда-то глубоко между трещин в плитке.       Он ответил на её вопрос. В его помощи необходимости нет.       Нина открыла дверь, и только после оглушительного грюка на её лице проскочила улыбка.       Лёд не тронулся. Она и вправду держится.       Всё нормально.