Если раскрошатся звёзды

«Это такая беда, брат, это такая беда!

Нашими слезами кропят боевые колоды карт,

Нами играют, брат, в дурака тысячи лет подряд»

© Миелофон у меня — «На костях»

      Кислов с ядовито-раздражающей усталостью смотрел, как Егор неторопливо закручивает шарф на своей шее, выправляя складки из-под воротника пальто. Пальцы Кисы на автомате прокручивали местами поцарапанную зелёную зажигалку с логотипом, которая по счастливой случайности досталась ему в подарок из ящика Спрайта года два назад.       — Всё, Кис. Я намылился. Можем отправляться, — легко и задорно произнёс Мел, со странной и совершенно не понятной Ване радостью вылетая из душной, вонючей гардеробной, где пот, смешавшийся со столовскими рыбными котлетами, вполне мог стать неслабым оружием моментального поражения.       — Слава яйцам, — выдохнул Ваня и поплёлся за другом.       Дышать стало легче, как только массивная дверь с грохотом и скрипом захлопнулась позади. Медленно рассеивающийся гул уже не так действовал на нервы, но подумать об этом времени не было. Меленин внезапно заговорил:       — Короче. На русише настрочил. Зацени, — улыбка растягивалась по его лицу, когда он доставал из кармана штанов кусок бумаги в линейку. — Я полосил небрежно свои вены, // Как будто вырезал любовь. // Прости, что я с тобой не первый. // Прости, что ты… — Краем уха Кислов уловил паузу в страдальческой поэме друга. Правда, так и не обернулся. Его взгляд упорно приклеился к Кошкиной, мысли о которой не отступали с той встречи в курилке. Что-то неприятно шкребло внутри от развернувшейся картины: вроде только недавно хотела его о чём-то попросить, так жалобно и тихо выплёвывая его имя, а теперь… Теперь стоит в обнимку с этим бакланом, ещё и улыбается так… — сердце снова кольнуло — натянуто. Дурак. Ваня хотел было повернуться к Мелу, как тот, увесисто положив свою ладонь ему на плечо, закончил свою любовную оду: — Сегодня не со мной…       Егор на выдохе протянул каждое слово, и Киса заметил, что его взгляд был обращён ровно в ту же точку, что и его собственный секундами ранее.       — Дело дрянь, дружище, — проговорил Мел. Он снова хлопнул Кислова по плечу, только в этот раз будто умоляя его опомниться и пойти дальше. — И не такое дерьмо видели. Но могу оставить тебе копию стиха — чувствую, что к твоей ситуации тоже вполне подходит. Как тебе, кстати? — спросил, точно ради галочки и усмирения собственного поэтического эго, догадываясь, что Ваня вряд ли уловил суть хотя бы первой строчки.       — Как и все твои любовные сопли, Мел. Красиво, конечно, вроде звучит, но ни хера не понятно, — отмахнулся Ваня, всё-таки опуская взгляд на свои запачканные кроссовки и делая несколько больших шагов вперёд — на случай, если вдруг он снова не выдержит и поднимет глаза, Кошкина и все связанные с её существованием проблемы останутся позади.       Очередная попытка просто не видеть, так ясно похожая на сотню таких же. И каждый раз всё сводилось к тому, что ему нужно снова и снова пытаться ещё.       До противного громко в голове проносилась мысль о том, что следует к чёртовому бате выкинуть все эти глупые переглядки, её слова, которые, очевидно, для неё самой мало что значили, и в целом её саму, такую трясущуюся то ли от холода, то ли от страха быть пойманной в школьном дворе с сигаретой между пальцев. Он никогда не знал её в том смысле, в котором она оставалась наедине с ним: звонки, сообщения, бетонный блок, окружённый сорняками, — не важно. И этот факт затруднял любые попытки выкинуть её из башки, как салфетку, пропитанную прокисшим молоком. Кошкина тогда улыбалась и ему. Вполне серьёзно и не натянуто. Да, тихо. Да, коротко. Но, наверное, потому что хотела. Только в жгущей виски́ реальности это не меняло ничего. Всё равно разойдутся, так и не встретившись взглядами, потому что в их случае даже пытаться что-то прочитать в обдолбанных радужках — заведомо позорный проигрыш. Для него в её глазах точно нет ни строчки.       — Может, хватит? — всё с той же, только уже более грустной и сочувствующе-обречённой улыбкой произнёс Мел.       — Чё? — Киса повернул голову на друга, пытаясь понять, не мог ли он из-за своих идиотских мыслей прослушать какой-нибудь дельный совет от эксперта неразделённой любви. Хотя «Может, хватит?» — вполне неплохое указание. Если бы не было перепробовано во всевозможных позах и переворотах.       — Я впервые тебя таким вижу, Кис, — Егор впился глазами в Ваню, явно пытаясь выцепить какой-то невербальный сигнал о помощи. — Нет, серьёзно. Ты же типа терпеть не можешь, когда рюкзак скатывается по плечу, и постоянно его теребишь. А тут… Глазища в асфальт и дрочишься в кармане штанов со своей зажигалкой. Так ещё и молчишь, — Меленин прерывисто усмехнулся, — это вообще самое страшное, наверное.       — Ну молчу и молчу. Чё, мне всегда пиздеть бесперебойно что ли? — безразлично выплюнул Ваня, сознательно игнорируя попадания Мела в говорящие — хотя скорее умоляюще-кричащие — детали, которые заметить мог только он и, наверное, мать, если бы большую часть времени видела сына не под колёсами. Но рюкзак всё же поправил, вцепившись в лямку пальцами.       — Ну я ж не дурак совсем, Кис. Видел, — прошептал он. — Любовь — она как алкоголь. Чуть больше подумаешь о ней, чем нужно, и не заметишь, как к тебе прискачет белочка и будет подсовывать гнилые орешки.       — Если б всё, сука, было так просто. Взял — и никаких нахуй мыслей, никаких чувств. Я уже не знаю, куда, блять, деть себя, чтобы хоть чуть-чуть не думать и не искать какие-то ёбаные маячки. — Откровение вырвалось само. Будто кто-то не закрыл форточку, и все нужные бумаги утекли в распоряжение ветра, мокрого асфальта и самых преданных и чутких ушей лучшего друга.       Сейчас эта теснота между ними была реально нужной. И она не смахивала на простой общий секрет — скорее, на что-то подкорковое, кроваво-внутреннее, такое, о чём вообще резонно никогда не говорить. До этого казалось, будто единственный способ избавиться от всей этой задрюченности — не дать никому о ней узнать, ведь тогда всё могло бы беспоследственно закончиться одним ебливо-солнечным утром под последнюю запись в медкарте: «Передозировка». В противном случае — не идти же ему мочить всех, кто об этом знал, если однажды захочется унести эти сокровенно-гниющие мыслишки в холодную и пустую могилу?       Поэтому Киса и выбирал ходить, как с затычкой во рту, — знал же: вся эта хуйня настолько осязаема, — почти как утренний тремор — что хочется стать единственным головорезом для своего самого грязного секрета. Даже если догонял, что тот уже давно выдвигает претензию на управление его красноглазой, обдолбанной тушей. И, походу, претензия у него мощнейшая, раз Кислов всё-таки… говорит об этом.       — Так и я том же, Кис. Не ищи их. Не прокручивай по сто раз в голове её приветсвие и не пытайся вышкребать из её тона толику взаимной влюблённости. Если любви нет — её нет.       — Ебать ты помощник, Мел. Аж полегчало, блять, — выплюнул Киса.       — Ну, тебе только сейчас кажется, что я земельку в твой гроб подсыпаю. Потом поймёшь. — Егор легонько пнул камень, лежавший на тротуаре, но тот, попав в трещину, отскочил к ногам Вани. — Я тоже так пытался. Думал, это я идиот, не вижу ничего, а она просто сказать боится. А затем, как кирпичом по затылку, осознание после её прямого: «Ну не люблю я тебя, Мел, прости. Так, поразвлекаться если…». Чувства, они, знаешь, никуда не делись. Но быть реалистом в любовных вопросах — самая верная тактика. А ещё лучше следовать по следам декаданса — уныние, бездействие и приторное разочарование. Только тогда всё соответствует твоим ожиданиям. Потому что их, собственно, и нет. — Камень, отбитый Кисловым, снова прилетел к ботинку Егора. — Не, может, у вас с Нинкой по-другому. Может, она и вправду чёт сказать пытается, но боится. Я б, наверное, тоже боялся, если бы такой амбал знал мой адрес и караулил меня под школой. Но если будешь, как курица-наседка ждать вылупления — сядешь жопой на скорлупу. Это я тебе гарантирую. Не жди ничего.       — А с ней ещё попробуй предугадай, — усмехнулся Киса.       — Вот-вот. С такими женщинами трудно. Ты весь день будешь за ней бегать, спрашивать, чего она от тебя хочет, если то игнорит неделями, то звонит в ночь и ревёт в трубку, а она улыбнётся и ответит — букет белых роз. И всё тут, понимаешь. И говорить вроде бы даже больше нечего.       — Хотел сказать, что нехер сравнивать свою Анжелку с мо… — осёкся. Нельзя. Не его. Сказали же — не строить иллюзий, — с Ниной, но я-то нихера о ней не знаю, кроме её истории покупок у барыг. Ну и сигареты, какие она курит. И шоколад, какой любит. Всё, — слова начинали пропитываться горечью. Точно так же, как и носки его кроссовок впитывали в себя коричнево-чёрную грязь, в которую он, замечтавшись, наступил. Наглядный, сука, урок. Оставалось надеяться, что это было не дерьмо.       — Ну вот видишь. Хоть что-то. А она по итогу с тем, кто наверняка даже не знает, что она курит или, тем более, торчит. Любовь не делает поблажек, даже если ты всю её родословную до пятого колена выучишь.       — Я б не выучил, — усмехнулся Кислов, смотря на друга. Тот совсем поник, будто даже начал немного сутулиться. Шарф перекрутился и снова залез под воротник.       — Сказали бы до десятого — вызубрил бы до десятого. Ты кому тут хрень эту чешешь? — Егор поднял уголки губ, по-прежнему игнорируя нервирующее его покалывание шеи торчащими волосками шарфа. Наверное, мысли в голове были громче. Или важнее.       Ваня не ответил. Говорить об этом оказалось тяжело. Легко только в моменте, когда из тебя, как будто пыль с ковра, вылетают прочно засевшие откровения. А потом накатывает странное уныние — такое, когда ждёшь, что правда станет решением, а по итогу вклинивается очередным гвоздём в кресте. Кажется, именно об этом заливал Мел. Стоит послушать.       Ещё пара минут перемешивания обувью комков земли и слякоти — и перед глазами появляется небрежно вытоптанная тропинка, ведущая к заброшенному ангару через ржавые, затхлые остатки некогда работающих аттракционов.       Кислов совершенно осознанно не стал наступать на утрамбованную землю с оставленными на ней следами и поплёлся прямо по траве. То ли потому что хотел вытереть об неё куски жидко-густой грязи, то ли потому что решение свернуть с привычного маршрута воспринял слишком буквально. Егор шёл по тропинке, по-прежнему рядом, и раздражённо чесал затылок, пытаясь устранить дискомфорт от колючих ворсинок шарфа. Его шаги были медленными, точно на доли секунд зависали в воздухе прежде, чем подошвы его ботинок коснутся дорожки. Может, навязчивые и болезненные мысли радикально завладели его вниманием, а он по наитию продолжал отбивать носком обуви камень, который откатился в траву во время их душещипательной беседы.       Молчание поселилось между дружеских плеч не из-за того, что больше нечего было сказать. Наверное, они оба поняли, что на базе сегодня будут не одни; а если на горизонте замаячит хотя бы половина кого-то третьего, разговоры вслух утихают, перемещаясь в неуспешные попытки пообщаться через какие-то там нейронные контакты. Со стороны это обычно превращалось в нервные многозначительные переглядки, поджатые губы и необъяснимо маленькое количество времени, которое потребуется на то, чтобы осушить бутылку пива и потянуться за новой.       Ваня знал, что беседа продолжится, как только в бетонном помещении останутся свист вечернего морского ветра и задумчиво-угрюмый Мел. И, может быть, Кислова вполне могла бы мучить совесть из-за того, что он избегает присутствия остальных близких людей и прячет от них секреты, которых прежде не существовало, если бы не грызущее желание слышать «Пиздец ты в дерьме, Кис» от того, кто реально понимает, а не от того, кто скажет это потому, что просто уместно. Скипетр безоговорочного всевластия определённо был в лапах именно этой глупой потребности. Которой, к слову, тоже раньше никогда не было, как и проблем с головой, провоцируемых девчонкой, которая по ночам стонет под другим. Странная болезнь. И, как оказалось, кандидатская степень в сексе без обязательств и чемодан с разбитыми сердцами безымянных, давно забытых спутниц на пару ночных часов, не гарантируют, что эта зараза пройдёт мимо, даже не задев плечом. Кису она, похоже, беспечно повалила на пол, так ещё и окунула мордой в кучу издевательски-мерзких сомнений, напоминающих сопли, которые не вылетают из носа, как бы сильно ты не дул в голубой платочек со слонёнком.       Дверь в ангар была открыта.       В вынужденно-чужой тишине Ваня и Егор зашли внутрь.       Где-то из-за угла доносилась приглушённая музыка, похожая на металлику, смешанную со скрипом сварки из противоположной части помещения. Заметив друзей, Хэнк снял маску, положил инструмент и подошёл ближе для типичного приветствия. На его лице сияла улыбка, которая по инерции растянулась на лице Мела, а после — Кислова, но искренне, по всей видимости, рад из всех троих был только один.       — Чё ты, давно тут зависаешь? — спросил Ваня, скидывая рюкзак на пол и плюхаясь на диван. Демонстративно широко раздвинутые ноги, расправленные плечи, задранный подбородок, пустой мутный взгляд — и вопросов у Бори никаких не возникло. Только Мел, покачав головой, хмыкнул, будто разоблачил Кислова в преступлении, о котором и так полвека знал. Похоже, теория взаимодействия импульсами не так провальна, но чтобы она работала, нужно дружить как минимум лет девять. Правда, в таком случае любая гипотеза и любое предположение ни хрена не значили. Егор просто знал. Как и все эти девять лет.       — На самом деле нет, — пробормотал Хэнк, то открывая, то закрывая какие-то ящики в столе. — И я уже ухожу.       И грустно, и пиздец как радостно. Какую эмоцию следует использовать, Кислов, конечно же, сообразил не сразу. Ухмылка уже начинала сползать с лица, но Боря вновь улыбнулся, дёргая бровью. Ваня повернулся к Меленину, который сел рядом, и присвистнул.       — У-у-у, Хэнкалина. Русский идёшь подтягивать, да? Или натягивать? — усмехнулся Кислов.       — Ты конченный, Кис? — рвано посмеявшись, бросил Боря, точно игнорировал тот факт, что его заигрывания бровью по факту и послужили провокацией для бурно разыгравшейся фантазии Вани.       — А Гендос где? — лирическое отступление от Егора. Стоп-кран, который вовремя появляется под рукой, но обычно целенаправленно не используется.       — Хз, — пожал плечами Хэнк. — Не приходил. Но ключ снова был в подкопе под клумбой. Так что, правильнее сказать, приходил, но я не видел.       Киса усмехнулся, подмечая, как всё-таки сильно продажа наркоты способна повлиять на привычки человека. Гене надо будет сказать, что делать подкопы — техника старая и ненадёжная.       — Короче, вы тут не скучайте, голубки. Я пошёл, — бросил через плечо Хэнкин, натягивая куртку и отрубая музыку в колонке через мобильник.       Секунд двадцать — и снова тишина. Ожидаемая и нужная. Но ни один не решался начать.       — Та-а-к, ладненько, — протянул Егор, резко подскакивая с дивана, будто случайно прожжённый месяц назад бычком плед раскалился, как конфорка электроплиты.       Ваня кинул ему в спину взгляд, отчаянно ждущий какого-то разъясняющего продолжения, но Мел уверенно направлялся к небольшой деревянной тумбе у стены, где стоял начатый ящик пива.       — Это нам, — Меленин попытался натянуть улыбку и стукнул бутылками, находящимися в его руках.       — Ого, — усмехнулся Кислов, не выдерживая серьёзности друга, с которой он говорил совершенно очевидный факт, и вытянул руку в жесте, требующем несчастную бутылку.       Почти одновременно открутив крышки, парни сделали пару глотков, точно пытались вместе с напитком запихнуть внутрь все рвущиеся вон слова и переживания.       — А ты-то чё раскис? — Ваня невесомо пнул Егора локтём, который теперь уселся гораздо ближе, нежели чем при присутствии в ангаре Хэнка.       — Ничего. Нормально всё, — Мел лишь мотнул головой и сделал новый глоток.       Кислов никогда не признавался, что его чуйка на людей редко барахлит. Он вообще отрицал эту сопливую проницательность, предпочитая думать, что она — не более, чем устоявшиеся пережитки пацана, воспитанного мягкой, чувствительной женщиной. Но сейчас… Киса с уверенностью мог сказать, что услышал самое горькое, выплюнутое с отвратительным пренебрежением «нормально».       — Твоё «всё нормально» расценивать как «как обычно»? — Ваня сделал глоток пива, продолжая наблюдать за Егором. — Как обычно она трахает тебе мозги, а ты думаешь, какую дырку подставить, чтоб было не так больно?              Перегибал. Кислов знал. Но они оба находились в обстоятельствах, где выбор правильных слов в страхе проносился мимо списка обязательств.       Меленин резко подскочил с дивана, словно всё на той же конфорке кто-то подкрутил показатели, и начал крупными и очевидно злыми шагами обхаживать сырое и холодное помещение.       — Нет, просто… — Егор со звоном поставил бутылку на хоккейный стол, и обхватил голову руками. — Блин, да, Кис, да. Очередная херня, очередная глупая истерика. Снова я виноват и снова я иду нахуй. Что косячу — иду нахуй, что не косячу — иду нахуй. — Негодование вырывалось не только через избыток матов, но и через резкие взмахи руками и голос, уже готовый сорваться на крик. — Нет, я реально ни черта не догоняю вообще.       — Мой совет ты знаешь, — Киса со вздохом потянулся к хлипкому журнальному столу, об который через мгновение раздался характерный стук дна стеклянной бутылки. — Если она хочет, чтобы ты ушёл, иди. И номер её к херам удали. А лучше вообще мобильник свой сожги — чтоб тема «В пизду сраную Бабич» точняк прокатила, — Ваня вернулся в привычное положение, сохранив по-прежнему невозмутимое выражение лица. Роли перескакивали между ними порой слишком стремительно, но в этом был толк: на несколько минут собственная боль сменялась искренней верой в то, что тому, кто всегда вытягивает тебя из дерьма, сейчас хуже. — А ты ей, сука, дифирамбы крутишь под воротами.       — Ладно, — выдохнув, прошептал Меленин и снова появился в поле зрения Вани. — Само как-то образумится.       — Это сколько ты уже так себя успокаиваешь? — усмехнулся он.       — Ну а когда я начал сходить с ума? — улыбка, на этот раз не готовая треснуть от натяжения, как засохший клей, расползлась по его лицу.       — Я даже считать уже перестал.       — Я тоже. — Егор подошёл к столу Бори и начал копаться на верхней полке. — Ага, нашёл.       В его руках заблестел маленький балончик с чёрной краской, который Хэнкин покупал, чтобы закрасить какую-то царапину на чём-то, что никто в глаза не видел. Судя по тому, что Меленин прямо сейчас срывал упаковочную плёнку, этого не увидел и сам Боря.       — У тебя папироски ещё остались? — спросил Мел.       — Папироски, — усмехнулся Кислов. — Да, щас. — Он резво достал полупустую пачку из куртки и протянул её другу вместе с зелёной зажигалкой.       Егор достал сигарету, вставил её в зубы и поджёг, так и не выпуская из рук баллончик с краской, а затем направился к бетонной стене, не загромождённой конструкциями жизненной необходимости или всяким коллекционным хламом.       — Ты чё делать собрался? — спросил Кислов, теребя в руках открытую пачку. Впервые хотелось занять рот не сигаретами, а разговорами. Он грубо кинул её на стол, оставляя между пальцев только зажигалку.       — Искусство, Кис, ис-кус-ство, — пробормотал Мел, будто на его плечах висело задание государственной важности: порассматривать трещины в отсыревших стенах с баллончиком краски в руке.       — На частушках уже не       останавливаешься? — усмехнулся Ваня, наблюдая за Мелениным, который, подперев кулаком подбородок, корчил размышляющее лицо.       — Знал бы ты, сколько ещё всего мне хочется сказать. Уже баштан взрывается.       Баштан…       Сука.       Егор потряс баллончик в руке и начал медленно выводить размашистые буквы:

«СТРАДАЙ КРАСИВО»

      — Ну и чё это за параша, Мел? — Ваню откровенно пробирало на смех. В их реалиях страдания вшиваются под кожу вместе с хронической затяжной апатией в стенах трескающихся хрущевок и идут неразрывно с приставкой «Грязно».       — Память, Кис. Если покажется, что всё хреново — посмотришь и повеселеешь.       Кислов подошёл к другу и встал рядом. Его и впрямь начинала пугать странная меланхолия, оседающая в лёгких вместе со скуренными косяками. Он никогда не разделял природу страданий Егора и, уж тем более, не проникался его отстойными — хотя сейчас они таковыми уже не казались — умозаключениями, что сводились каждый раз к тому, что от любви в этом мире неизбежно должен пострадать каждый. Просто на кисловские и меленинские спины как всегда скинули всё дерьмо — будто те самые шкварки из сала, которые в семье ел только батя, сгинувший в закат херову тучу лет назад.       — Память о том, о чём, сука, знать даже не хочется. Умно. — Киса сделал новый глоток из бутылки. Правда, от пива уже порядком подташнивало.       — Ну ты сам подумай: грустная музыка, сигареты и дурная юная любовь. Красиво же? И печально.       — У тебя всё всегда печально, Мел, серьёзно, — хмыкнул Ваня. — Но это же пиздёж, сам подумай. В нашем случае только пиво, — Киса демонстративно помахал бутылкой перед лицом друга, — дурь и секс. Ну… или только пиво. Как у тебя.       Кислов ожидал раздражённого цоканья под ухом, но вместо этого раздался смешок. Подозрительно весёлый — что в принципе выбивалось из контекста сути Егора.       — Пого-о-о-дь, — улыбка прямо растекалась по лицу Вани, пока он впивался в глазами в Меленина, у которого, кажется, даже щёки порозовели. — У вас, чё, было что-то, хочешь сказать?       — Только она на это положила огромный болт. «Ну было и было. Встречаться теперь что ли?». — Вот теперь мелькнуло знакомое уныние. — Я промолчал просто и схавал. Как всегда.       Кислов нервно сглотнул, искренне не понимая, что ещё может сказать, кроме повторяющегося из раза в раз «Да пошли ты её нахуй уже, она даже меня заебала». Ирония в том, что Кису от своих советов самого передёргивало. Советовать — он советует по самое «отвалите, не хочу», а сам только и делает, что натягивает коту яйца на уши. Гордости-то хоть убавляй, но только в вопросах, касающихся Нины Кошкиной, она беспардонно уёбывает, оставляя Ваню, в прочем как и всегда, справляться со всякой внутренней хернёй в тоскливом и прокуренном одиночестве.       Мелу, видимо, были жизненно необходимы несколько секунд молчания, поэтому он в полной тишине, но под пристальным взглядом Кислова, поплёлся ставить баллончик на место, совершенно сознательно не замечая недопитую бутылку пива.       Егор упал на диван, а Ваня продолжал пытливо лицезреть корявые буквы — точно ждал, что они, созданные как напоминание о болезненном, способны сказать, как этой боли избежать.       — А… у меня вопрос такой короче. Странный, — прошептал Меленин. Лицо — совершенно невозмутимо, будто всё, о чём говорилось ранее — вещи совершенно обыденные и проходящие. — Ты как понял, что Нинку любишь? И когда?       — Не люблю я её, — отрезал Кислов.       Бравады о любви сознательно игнорировались им всю осознанную жизнь. Табу. Не чувствовал, значит нет. Хотя где-то в подковырках сознания, может, и мечтал разводить эти сопли в своей постели с какой-нибудь девчонкой под не менее сопливые ревуще-орущие мелодрамы. Но это давно было замуровано в стальной ящик с замком без ключа. С каких-то пор говорить об этом и вовсе не представлялось возможным — внутри выворачивало и хотелось харкаться, как кот, нализавшийся собственной шерсти и под молитвы перепуганных хозяев пытающийся от неё избавиться. Он мог запросто рассказать о том, как сильно ненавидит этот мерзкий, накаченный синтетической дрянью мир, но закумекать про любовь… В жопу это всё, в общем.       — Прикалываешься? — хохотнул Мел. Ваня по-прежнему стоял спиной. Буквы уже не интересовали, но защищаться от пронзительных глаз было необходимо. — А чё ты, хочешь сказать, что своим страдальческим взглядом и трясущимися руками на секс её просто подбиваешь? Как и всех остальных?       — Ни на что я её не подбиваю. Называй, как хочешь. Но это точно не вот то, чем тебе хочется это обозвать.       — Ну да, ты же прям эксперт. Ты, обкуренный, сахар от соли отличить не можешь даже по вкусу.       — Сука, не знаю я. — Выдержка уже дребезжала, будто гора немытой посуды, которая готова разрушиться от неудачно положенной вилки. — На дискаче том, помнишь? Не в ДК который был, а в баре у пляжа. Там вообще чуть ли не весь город слетелся. — Кислов всё-таки обернулся, но лицо Мела как бы кричало: «Я в полнейшем беспамятстве». — Ты ещё перебрал тогда и наблевал на камень какой-то большой в песке, а Толстый угарал, когда это всё волной смыло.       На мгновение Егор, кажется, пожалел, что вообще сегодня заговорил с Кисой.       — Нуу, предположим. Припоминаю. И с моей стороны ответственность полностью снимается за тот вечер, ясно?       Ваня прерывисто усмехнулся.       — Я тогда вообще не в настроении был. Просто стоял и думал, как меня, сука, все достали. А потом, знаешь чё? Увидел Кошкину. В спортивках и олимпийке, она ещё один стакан коктейля всю тусовку мусолила и так и не допила. И смотрела так, будто проклинает этот город, этих людей. Всё. Ничё ей не интересно, всё мимо. И меня чёт переклинило. Мне в моменте так же захотелось. Как она — просто стоять и всех нахуй с ровным таблом слать поголовно.       — Да ты и так это делаешь, Кис.       — Нее, ты не понял. — Ваня сел рядом с другом и поставил бутылку пива на пол. — Я… Короче, оболочка эта затрахала уже. И вылезти из неё стрёмно — я не знаю, кто я без неё. Что за чертофан там лапы потирает, понимаешь. И страдаю вот этой всей хернёй показушной, чтоб хотя бы попытаться жить нормально. А Нинка стояла, как будто ей реально насрать на всех. Кто чё думает — вообще не ебёт. Будто она уже знает, что делать. Как из этого дерьма вылезти и не строить из себя хуй пойми кого. Хотелось просто взять и спросить, пусть, сука, расскажет. А потом этот её баклан подошёл и чёт я как-то передумал. Вот. После этого, похоже, всё заварилось. Не знаю.       Ваня обречённо выдохнул. Такое признавать всегда стрёмно. Ещё страшнее, как оказалось, существовать в условиях, где практически никто не знает тебя настоящего, а ты уже задыхаешься в собственном теле от грызущей — скорее, выгрызающей всё до костей — ненависти. Такой жгучей, как передержанная настойка.       Мел, похоже, ожидал явно не этого. Впрочем, в «любви» Кислова никогда не было места для сально-заезженных «увидел, влюбился с первого взгляда, понял, что сожгу ради неё весь всратый ПГТ». Этого и стоило ожидать.       Егор прочистил горло, кашлянув пару раз прежде, чем заговорить:       — Ситуация, конечно… Трэшняк. — А потом хмыкнул: — Забавно. Ваня Кислов цапает глазами девчонку, потому что хочет, чтобы она ответила на его вопрос. — Мел слабо мотнул головой, видимо осознавая, что серьёзности в рассказе больше, чем смехуёчков. — Вообще, история, я бы даже сказал, философская. Есть над чем подумать, — а потом шёпотом, словно нашкодничавший ребёнок, продолжил: — Я всё равно убеждён, что ты её любишь. Теперь — ещё больше. Просто… Что-то в ней тебя зацепило, а что — ты пока не понял. Ну кроме её тотального пофигизма. Я, кстати, тоже это иногда замечаю. Но она всё равно какая-то дёрганая.       Ваня хмыкнул. С причиной её дерганности он знаком ближе, чем хотелось.       — Это, короче, знаешь, как теория, что, если человек по судьбе твой, ты почувствуешь. Все мы там уже в небесной канцелярии друг для друга предназначены, — продолжил Егор.       Ага, судьба, блять. Его досье, по-любасу, либо сожгли за неимением таких же отбитых, либо засунули туда, где из предназначений — только сторчаться в левой подворотне без свидетелей и пособников.       Хаос в голове начинал понемногу рассеиваться. Мысли не вставали на свои места, потому что мест у них никогда и не было — они бессовестно дырявили голову и исчезали после очередного прихода — но, по крайней мере, не валялись по углам в беспамятстве, как нарики в собственном соку, подпирающие углы подъездов.       Он только сейчас понял, что всё ещё крутит в пальцах несчастную зажигалку с нелепыми потёртостями по краям и на логотипе — от привычного «SPRITE» осталось только «..P..IT..». Свободной рукой он всё-таки потянулся к пиву, но, поднимая бутылку, услышал негромкий стук. Бегло опустив голову, Кислов зацепился глазами за маленький шуруп, наверняка выкатившийся из псевдо-СТО Хэнкина.       Киса подцепил его пальцем, собирая краем ногтя пыль с ледяного бетонного пола. Пиво снова оказалось на полу, так и оставаясь нетронутым.       Теперь лечить нервяк можно не просто задрачивая зажигалку, а вырезая на ней незамысловатые граффити-иероглифы. Будто почувствовав, что Ваня готов развесить уши и слушать, Егор заговорил:       — Знаешь… Я тоже не помню, когда точно влюбился в Анжелку, — голос был пропитан странным ностальгическим сожалением. Точно любить её, не зная всего дерьма, что эта любовь может приносить, было самым цепким и обожаемым моментом во всей жизни Мела.       — Мне больше интересно, почему. Вот всегда было интересно, реально. В ней же, сука, нихуя прикольного, Меланхолик, — Кислов усмехнулся, начиная выводить тонкую полоску на обратной стороне зажигалки. Микроскопические зеленоватые щепки стремительно вылетали из-под тонкого буравчика.       — Харэ, а. Прикольного зато много в Кошкиной, с которой тебе вряд ли чё светит из-за её хахаля нафуфыренного, да? — Меленин усмехнулся. Без злости, но с очевидным уколом.       — Да хер я на него ложил. Пристрелим, если чё, — последнее Ваня будто промурлыкал, хотя прекрасно знал, что вряд ли приведёт в действие тарантиновские сцены из своих влажных мечтаний — например, как он засовывает ему дуло в глотку и ржёт психически-нездоровым смехом. На крайняк — просто выловит и даст в фанеру. Пугать Нинку-то пушками он точно не хотел.       — С твоей выдержкой, Кис, ты скорее к её голове гарнитур когда-нибудь приставишь, серьёзно.       Кислов лишь хмыкнул.       Глаза опустились на зажигалку с уже неосознанно выцарапанной буквой.       «Н»       — Сука, — грубоватый смешок вылетел изо рта Вани.       — Чё там? — спросил Меленин, подтягиваясь ближе к Кисе и разглядывая предмет в его руках. Судя по растянувшейся довольной улыбке, он всё увидел.       — Ничё, блять, — зло выплюнул Кислов, стараясь с долей агрессивного отчаяния исправить недоразумение путём соединения двух вертикальных палочек сверху и снизу. Получилось изуродованное глупыми попытками подобие буквы «В». Недолго думая, Киса продырявил точки в середине каждой из петелек. Уродливые сиськи выглядели не так удручающе, как первоначальная надпись.       От созерцания убожества его отвлекла пара настойчивых вибраций телефона, лежащего в кармане штанов. Откинув дебильный шуруп куда-то в сторону, мысленно надеясь, что он больше никогда не попадётся ему на глаза, Ваня достал телефон и разбросанным взглядом пробежался по буквам. Алиса Суворовская 9 сейчас привет вань Алиса Суворовская 9 сейчас ты уже две недели не заглядывал. может придёшь сегодня? мамка на смену свалила, вернётся завтра в обед) Алиса Суворовская 9 сейчас я скучаю       От последнего скулы свело едким отвращением. Он даже и не помнил, чтоб скучать, а от неловкостей его всегда спасала старая добрая телефонная книжка: тех самых «вечно забытых» отличала форма записи — имя и адрес. Всё, что нужно было знать.       Киса не стал отвечать. Вырубил мобильник, всунул зажигалку в карман вслед за телефоном и бросил беглый взгляд на друга, который, по всей видимости, яро философствовал, задрав голову вверх и разглядывая трескающийся потолок.       — Я погнал, Мел, — на выдохе бросил Ваня.       — Давай, — прощание вырвалось вяло и приглушённо.       Кислов направился к выходу, поглядывая на свежую надпись на стене.       В жопу страдания. В блядскую жопу Кошкину и все его страдания о ней.

⟡ ⟡ ⟡

      Ветер лупасил небрежными потоками по лицу. Пальцы начинали холодеть, поэтому ему пришлось засунуть руки в карманы. Но взгляд по-прежнему был пригвождён к старому тротуару, который ничем не отличался от бетонных полов замызганных подъездов — затёртые меловые надписи, которые ещё не до конца смылись дождями ушедшего лета, засохшие желтоватые следы чьих-то неудачных пьянок, притоптанные окурки и унылые трещины, сквозь которые уже давно не пробиваются сорняки.       Кислов лишь хмыкнул — и то вышло нелепо.       Паршивое чувство разливалось в груди кипятком, смешанным с мерзковатой пригарью. Такое отчётливое отвращение к самому себе не навещало его уже давно. Ваня никогда не имел за собой привычки прокручивать выплюнутые слова в голове и думать, стоило ли их произносить, имели ли они смысл. А сейчас… В блядскую жопу, казалось, поступательно заползает он сам, а не мысли о Нине Кошкиной. Так рваться забыть её, не думать о ней, и для чего? Чтобы сейчас одиноко брести по узким улочкам с явно диагностированной депрессией к той, кого видеть совершенно не хотелось?       И речь шла совсем не про девчонку, сообщение которой так и осталось неотвеченным.       Киса угрюмо усмехнулся, поражаясь очевидной глупой иронии, пока в голову всё-таки прокрадывались воспоминания.       Школьная курилка. Кошкина, хлопнувшая дверью пару секунд назад. И горькая тишина с привкусом жгучего гортань табака. Изменения, происходящие в нём самом при присутствии Нины, казались ему необъяснимыми, — молчание в голове, отсутствие пульсации в висках в такт ударам сердца и желание улыбаться — но после грохота тяжёлой двери всё прибило на привычные, но не свои позиции. А Кислов стоял, как идиот, и держал эту сраную пепельницу, перебирая взглядом исключительно бычки с жёлтой капсулой и мелкой надписью «Winston». И после, затушив свою сигарету, ретировался, нарочно прикрывая дверь как можно тише.       Дорогу до Суворовской 9 Ваня знал отлично. Закрытыми глазами, конечно, может и не нашёл бы, но ноги знали, куда вести, раньше, чем он успевал об этом подумать. Причиной было принято считать именно частые визиты в пятый подъезд. Только теперь Киса уже был готов к тому, что даже это убеждение в скором времени превратится в сухой, сероватый прах.       Зацепившись взглядом за цифру «5», выведенную на стене дома точно под трафарет, Ваня выдохнул и направился внутрь.       В подъезде стояла привычная вонь — затхлость, сырость и перегар. На полу всё те же блеклые надписи и въевшиеся пятна.       Стремительно преодолев три этажа, Кислов остановился, облепливая взглядом коричневую металлическую дверь с цифрами «109». Ничего не изменилось. Пластиковые знаки всё так же грозились свалиться на пол, прямо на ворсистый коврик с лапками.       Но, переведя дыхание, Ваня лишь мотнул головой и рванул на пятый этаж. В двести пятнадцатую.       Один устало-грубый стук, поворот щеколды — и снова привычный сценарий.       — Привет, — прошептала девушка, стоящая перед ним в одной футболке.       Кислов резко нахмурил брови.       — Это чё, моя? — он кивнул на вещицу, сымитировав удивление, хотя кроме раздражения ничего не чувствовал.       Алиса бегло и испуганно поправила свои рыжевато-медные волосы и опустила глаза в пол.       — Кис, я… Нашла её тогда, ну… после того раза. Решила тебе не писать, думала в следующий раз заберёшь, — голос слегка дрогнул. — В конце концов, всё равно же её сейчас снимешь с меня.       Ваня усмехнулся, закатив глаза.       — Забей.       Он уверенно направился впёред, пока Алиса продолжала вжиматься в дверной косяк сбоку.       — Пожрать чё есть? — хрипло спросил Кислов, скидывая куртку и пытаясь зацепить её петелькой за крючок.       Позади послышались шаги, точнее звук босых ступней, отлипающих от линолеума.       — Может, потом? — теперь в её неуверенном шёпоте можно было различить пугливую надежду.       Он обернулся и встретился с умоляющим взглядом. Скучала. Видно. Но Киса бы так притворяться точно не смог, да и с ней не нужно было. Алиса каждый раз выглядела так, будто присутствие Кислова в этой квартире — её единственный и неоспоримый повод жить.       — Может, потом, — отрезал он, просто пожав плечами. Девчонка оказалась в зоне досягаемости, и Ваня закинул руку на её плечо, собираясь пройти вперёд.       Было странно осознавать, что его взгляд цеплялся только за чёрную футболку с красным принтом, которая сидела на ней совершенно инородно.       Шаги давались тяжелее, чем обычно, хотя Ваня упорно и старательно пытался это игнорировать.       Грубым хлопком Кислов приоткрыл дверь и вяло скинул руку с плеча Алисы. Пройдя внутрь комнаты, он лишь бегло оглянулся, а после плюхнулся на раздвинутый диван, укрытый мятым грязновато-белым постельным бельём.       Алиса продолжала стоять, перекрестив ноги и вжимая одну в другую, словно хотела так и застыть на этом месте — будучи лишённой способности пошевелиться и обнажённой в самом возможном из всех метафорических смыслов. Она неуверенно подняла голову и Киса столкнулся взглядом с её поджатыми и еле подрагивающими губами, что напоминали ему тоненькую леску для белья, натянутую между балконами и мельтешащую от любого намёка на ветер.       — Ла-а-дненько, — задорно протянул Кислов, выпрямляя ноги и закидывая одну из рук под голову. Второй он уже доставал телефон из кармана штанов и открывал приложение с музыкой: — Под музычку, окей?       — Да-да, хорошо, — девчонка мотнула головой, выводя себя из оцепенения, пока комната наполнялась негромким вступлением трека из плейлиста Вани.       Кислов даже не повёл головой вбок, хотя слышал приближающееся отлипание ступней от линолеума — просто прикрыл глаза, мысленно пропевая текст, звучавший в голове далеко не впервые: «Да, я болен, детка, я не скрываю своих чувств, И знаю, где бы я не был, я к тебе вернусь, И я знаю, небо укажет к тебе верный путь, Хоть…»       Прикосновение тёплых пальцев к кисти всё же заставило его остановить погружение в себя под тоскливо сложенные ноты.       Алиса улыбнулась. Смотрела, точно пыталась что-то считать с лица Кислова, хотя оба знали, что попытки будут железно-неуспешными. Её губы слегка порозовели, растягиваясь, а она осторожно собрала волосы и перекинула их через плечо. Девчонка медленно оперлась коленом о диван, нарочно двигаясь ближе к бедру Кислова, и после, поставив руки возле его плеч, запрыгнула прямо на него.       Он уловил непривычные изменения в битах, но заметив, как близко она теперь находится, понял, что скорее всего это было её сердце, наворачивающее бешеные кульбиты. «Я утону в тебе на раз и на два, Я слышу только твой запах опять…»       Тёмно-коричневые волосы, будто растопленный горький шоколад, всё равно нелепо вывалились из-за спины, падая на грудь и шею, слегка щекоча нагую кожу. Руки неумело потянулись к старой футболке, цепляясь за её край, где беспорядочно торчали нитки, и начали тянуть вверх. Внезапно взгляд Кисы скользнул выше — прямо в такие же, как его, карие глаза с растекающимся мутно-смоляным зрачком, заполняющим чернотой всю радужку. Радужку, которая никогда не должна была терять свой настоящий цвет. «Но я не могу тебя никак узнать…»       Телефон резко и прерывисто завибрировал, а Ваня почувствовал необъяснимую боль под веками, стараясь игнорировать скользко-тёплые прикосновения под кофтой. Кислов пробежался взглядом по уведомлению: RSCHS сейчас Введены ограничения на посещения лесов. Тел. 112.       Голова начинала гудеть, а музыка превращалась в неясный набор звуков. Экран мобильника по-прежнему горел с ослепляющим раздражением. Не прилагая усилий, чтобы снизить яркость, Ваня лишь оторвал взгляд от давно приевшегося и однотипного текста, останавливая его на человеке перед собой, и…       Волосы — рыжие, редкими прядями падающие на голую грудь. Никакой футболки. А цвет глаз и вовсе разглядеть не представлялось возможным — казалось, будто ресницы Алисы нарочно смыкаются, как тюремные решётки, мешая разглядеть заключённый между них клочок палитры.       А-ху-еть, выкидыш… Слишком реалистичный глюк. Зато Хэнкин-старший может обломиться — теперь Кислову, кроме колонии, может светить ещё и экстренное направление в Симферопольскую Розочку.       — Что-то срочное, Вань? — прошептала она.       — Бля, Алис, — Кислов всё же вырубил телефон, положил его, утыкая экраном в простыню, и удручённо промычал, кладя руку на лоб. — Короче, да, срочняк. Дело нарисовалось, я пойду.       Девчонка сама сообразила резво слезть, хоть и от него не укрылось последствие слишком скорой и несвоевременной — для неё — попытки: она чуть не навернулась, но равновесие поймать смогла.       Киса вылетел из комнаты, агрессивно пытаясь попасть на кнопку паузы, пока до его ушей донеслась успевшая отзвучать последней строчка: «Там горел сентябрь…»       Ваня с рвущей горечью усмехнулся, цепляясь взглядом за сегодняшнюю дату. Вторник. Двадцатое сентября.       Он в спешке стянул куртку со стального крючка, а за спиной вновь послышался голос-шёпот.              — А футболка, Вань?       Кислов повернул голову.       Алиса опять перекрестила ноги, слегка отрывая пятки от пола, и вжималась бёдрами в дверной косяк, позволяя увидеть красные кружевные трусы, что служили перманентным атрибутом их редких, нестабильно случающихся встреч. Его чёрную футболку она жадно сжимала пальцами, прикрывая ею грудь.       — Потом отдашь, — нервно бросил Киса, заталкивая пятки в кроссовки.       Он ничего не чувствовал, кроме жгучего желания что-нибудь разнести и как можно скорее свалить нахер отсюда.       Дверью двести пятнадцатой квартиры Кислов небрежно хлопнул ровно в тот момент, когда девчонка начала с ним прощаться — тем самым точно придушив приторное и нежеланное «Пока».       Ваня громко и раздражённо выдыхал, пытаясь справиться с молнией куртки и даже не бросая ни единого мимолётного взгляда под ноги. По уродливым бетонным ступеням с потёртой мерзко-зелёной краской по краям он практически скатывался, как на вежливо отобранном пейнтборде соседского пацана в классе седьмом.       Замок манипуляциям так и не поддался, и Киса оставил его в покое, пусть и с нескрываемой долей подступающего психоза.       Внезапный шум, пронизывающий коротким эхом стухший воздух, вынудил его оглянуться.       Признаться, лучше бы ровно в эту секунду слуховые рецепторы отключились и он продолжил непринуждённо и стремительно направляться к выходу, потому что сейчас Кислову отчётливо казалось, что воображаемый пейнтборд ускользает из-под ступней, а сам Ваня вот-вот лишится способности устоять на ногах прямо на лестничной клетке давно пережившей саму себя хрущёвки.       Где-то на подкорках мозга раздавалось бряканье ключей и не менее раздражённые, чем его, вздохи.       Причина всех его исключительных визитов сюда наконец вышла из тщательно возводимого Кисловым в своей же голове «укрытия» — правда, руки в капитуляционном жесте всё равно вынужден был поднять он сам, понимая, что на этот раз патлы Нинки перед глазами — не издержка его ебануто-расшатанной веществами и заёбами психики.       — Если б не знал тебя, Кошкина, подумал бы, что ты ломишься в чужую хату.       Она зыркнула своими тёмными, как туннель, в котором выбили все фонари, глазами и ядовито-недовольным тоном бросила:       — А, ну то, что меня знает Ваня Кислов, автоматически снимает все обвинения, конечно.       Нина продолжала свои несуразные попытки попасть ключом в замочную скважину, подпирая одной ногой пакет, в нескольких местах разорванный и грозящийся выпустить часть продуктов в свободное путешествие по грязной подъездной лестнице.       — Та ладно, Нинок, — Киса шмыгнул носом, растягивая уголки губ в какой-то пьяной — совсем не опьяняющей — улыбке и сунул руки, в карманы, подходя чуть ближе, чтобы подпереть бело-серо-болотную стенку, куски краски с которой порошком падали ему на куртку, — я ж знаю. Принцессы таким не занимаются.       — Отвали, а? — на выдохе протянула она. Но теперь без присущей ранее толики зла и крупиц нарастающей ненависти — Ваня слышал лишь усталость и знакомую бытовую безнадёжность.       Кошкина повернула голову вбок, скользя взглядом по верхней половине Кислова. Киса стоял слишком близко, чтобы не заметить, как редкой толстой стружкой залегли под глазами опавшие с ресниц остатки чёрной хрени, которой она их красила, по всей видимости, примерно вчера, так нормально и не смыв.       — Сегодня злая, я понял. Кто раздраконил королеву пластиковых пепельниц? — Кисе было смешно. Нине, похоже, не очень.       Попытки совладать с железкой и отверстием для неё плавно и с разочарованием прекратились, и Кошкина всё-таки улыбнулась на какие-то несуразные доли секунды. Но этого хватило, чтобы Ваня принял их за свою личную и неоспоримую победу.       — Я… Забей, в общем. — Она мотнула головой, опуская взгляд, и снова выдохнула. Тяжело и обречённо, будто в её легких осели свинцовые соли и это была последняя попытка сделать хоть что-то, чтоб не откинуться. — Ты чё здесь опять забыл?       — Опять? — уже используемая ранее имитация удивления. Правда, сейчас это ощущалось как-то иначе. Как чересчур забавная игра. Обычно такие заканчивались либо сексом, либо… Со вторым вариантом Киса никогда не сталкивался, но уже предполагал — сегодня узнает.       — Вот только не говори, что случайно забрёл, — выдержав паузу, продолжила: — Видела тебя пару раз.       Ваня усмехнулся.       — Понял. — Волосы раздражающе начинали щекотать щёки, поэтому Киса прерывисто дёрнул головой, провоцируя новый шквал раритетных тонких пластов советской краски себе же на плечи. — Ты домой уже не собираешься?       — Блять. — Кошкина сжала в ладони связку ключей, развернулась и с какой-то безумной силой впечаталась спиной, с висящим на ней рюкзаком, в коричневую дверь, прикрывая глаза. Цифры «109» над её головой дрогнули. — Сейчас, да.       Кислов оттолкнулся плечом от стенки и бросил беглый взгляд вниз, усмехаясь этим дебильным лапкам на ворсистом ковре под её кроссовками.       — Ладно, Нинуль, — он начал разворачиваться, но краем взгляда заметил, как Кошкина вышла из оцепенения и вроде бы даже разлепила губы, чтобы что-то сказать.       А Кислову в голову беспардонно заявилось чувство дежавю, что рассталкивало посторонние мысли, как кофты на крючках, и проходило вглубь сознания, даже не соизволив снять обувь, оставляя ею кашеобразные въедливые следы.       Прощание отменяется.       — Кис, я… это, — он уже был готов вновь ловить ушами что-то вроде: «Ай, хуй с тобой. Забей. Пока», но Кошкина в этот раз замолкла, словно и впрямь собиралась с силами. Наверное, с таким же лицом люди готовятся нырять в прорубь, чтобы раскочуриваться до следующего Крещения. — Мне страшно, короче.       Нина испуганно опустила глаза и начала очерчивать своими тёмно-синими ногтями ребристости на ключах. Но даже эта пугливость в её исполнении выглядела иначе — точно она не боялась сказать то, что заставит Кислова отвесить челюсть и убежать отсюда с вердиктом: «Пипец ты ёбнутая, Нин», а скорее боялась чего-то, что сидит там, внутри. Ваня будто бы даже чувствовал этот знакомый гниющий шлейф.       — Вот щас не догоняю, Кошка. Чё случилось, м?       Киса сделал шаг к ней. А затем ещё половину. Уже достаточно близко и практически смертельно опасно. Непонимание, отполированное кроткой боязнью и яркой взбешённостью, расползалось липковатой паутиной — похожей на сладкую вату, но созданной для того, чтобы непременно кого-то убить.       — Та блин. Ничего не случилось, просто… — она перешла на шёпот. — Мне вчера было страшно. А сегодня хочется ещё и… Я боюсь почему-то, что снова не остановл…       — Мне тебя типа проконтролировать надо что ли? — Киса усмехнулся. — Разделить таблетку линейкой миллиметр в миллиметр, засунуть тебе в харю и следить, чтоб ты не словила последний приход в своей жизни?       — Господи, Кислов, — отрезала Нина, закатывая глаза. — Тебя послушаешь и реально жить, сука, перехочется. Надо было молч…       — Так, тормози. — Он положил руки ей на плечи, игнорируя, что от этого на миг дрогнул сам. Кошкина стояла, как застывшая в недовольстве окаменелость. — Ничё, я ж говорил: принцесс инструктирую, Нинок.       — Ага, — огрызнулась она. — Я уже передумала.       Ваня лишь хмыкнул, убирая руки и наблюдая за Ниной, наклоняющейся к пакету с продуктами.       — Не дури, Кошкина, давай, — Киса, быстро среагировав, зацепил пальцами целофановые ручки раньше неё и поднял пакет. Увесистый. — Ты чё, сама это сюда тащила? Твой уёбок реально безрукий?       — Кислов… — снова раздражённый выдох.       — Открывай давай дворец свой, принцесса.       Нина снова пыталась вставлять и проворачивать ключ в отверстии. С раза второго всё-таки получилось.       — Не, это странно как-то, — усмехнулась она. — Ерунду сморозила, правда. Не надо было ничего говорить. — Её рука застыла на полпути к дверной ручке.       — Это нормально, Кошкина. Первый перебор — всегда страшно, — максимально экспертным тоном процедил Кислов. — Ну, чё встала? Заходить будем?       — А, да.       — Хотя, погодь. Может, лучше ко мне? Если чё, там мне тебя откачивать по-привычней будет. Маман у тёток всё равно.       — Чего? — она ошалело выпучила глаза, а потом рвано рассмеялась. — Нет-нет. Точно нет, Вань. А потом я обдолбанная буду выходить из твоего подъезда, встречу каких-нибудь Лёшиных друзей и будем водить хороводы на моих поминках.       — А если он застанет меня, выходящим из твоего подъезда, это ничё, да? Логика не страдает?       Пакет уже начинал впиваться в ладонь, а правое плечо, казалось, опускалось всё ближе к земле.       — Ну так, — Кошкина улыбнулась, наконец догнав, что пора дёрнуть ручку и пройти внутрь квартиры, — ты-то изначально сюда не ко мне шёл. Просто пересеклись. Чистая случайность. — Её глаза хитро сощурились, как у человека, придумавшего самый коварный план года или оправдание своим конкретным проёбам, не содержащее ни единого ощутимого прокола.       Заразившись её задорностью, Киса сделал шаг за ней, протягивая:       — Не-е-е, Нинусь. Первый раз пересечься — это случайность. А у нас уже второй за день. Считай, почти судьба, — ухмыльнулся он, офигевая с того, как увернно выплюнул слово, с которого сам же и ржал до этого.       Тёплый свет узкой, нагромождённой хламом прихожей заласкал глаз, а в нос врезался слишком отчётливый запах табачного дыма.       Захлопывая дверь, Киса внезапно поймал в голове мысль: он упорно пытался доказать самому себе, что и впрямь изначально шёл сюда не к ней. Вообще ни в каком месте не к ней. Просто единственная почти «постоянная» спутница на ночь по удачному стечению обстоятельств жила всего на два этажа выше Нины Кошкиной.