Под персональным надзором

Город выглядел так, будто по нему прокатился шторм изнутри. Не ветер, не погодная аномалия — волна силы, которая не знала, когда остановиться. Разрушенные фасады. Выбитые стёкла. Асфальт, вспухший от ударных волн, изломанные опоры линий электропередач. Где-то вдали над руинами ещё метались дроны спасателей. Сирены то приближались, то тонуло их эхо в глухой бетонной тишине. Мидория стоял почти в центре эпицентра. Вокруг него был воронкообразный круг разрушений — самый чистый, самый честный след его ошибки. Воздух вибрировал слабым теплом, как после грозы. Кожа жгла. Под перчатками пальцы дрожали; местами под кожей всё ещё простреливали остаточные зеленоватые всполохи — такие слабые, что их видно только если присмотреться, но достаточно ощутимые, чтобы каждый импульс отдавался в мышцы болезненным покалыванием. Костюм прилепился к телу насквозь — пот, дождевая вода, пыль. На спине всё было мокро, и от каждого движения тонкие струйки стекали вниз по позвоночнику, раздражая кожу, заставляя непроизвольно дёргаться. Он пытался ровно дышать. Вдох — кажется, в лёгких бетонная крошка. Выдох — грудь сжимается, словно кто-то снаружи ещё сильнее стягивает невидимый ремень. «Сорвался, — мысль была тупой, тяжёлой. — Опять сорвался». Он знал, как это выглядит со стороны. Герой №1. Символ стабильности. Живая легенда. И вот легенда стоит в центре воронки и даже не может сразу разжать кулаки. Где-то слева послышались шаги. Не спешные, не суетливые — тяжёлые и уверенные. По раскрошенному асфальту, по обломкам стекла, по кускам бетона. Это был тот шаг, который он узнал бы среди тысячи. Мидория не оборачивался. Сначала он почувствовал не звук — тепло. Словно рядом кто-то внезапно поднял температуру воздуха. Жар, плотный, почти ощутимый кожей. И вместе с ним — лёгкий запах озона, едкий и знакомый до боли. И редкий сухой треск — крошечные искорки, рождающиеся и тут же умирающие. Бакуго. — Ты вообще понимаешь, что устроил, — хриплый голос врезался в тишину без всяких предисловий. Мидория медленно распрямился. Плечи протестующе заныло, одна из мышц спазмом дёрнулась, и на секунду вдоль руки пробежала зелёная полоса, едва заметная под тканью. Он повернул голову. Бакуго шёл прямо к нему по центру улицы, как по подиуму, только вместо софитов — дым и искры. Костюм в бою явно пострадал: на плече — широкий обгоревший разрыв, под ним виднелась кожа, блестящая от пота. На шее — полоска грязи, по которой скатывалась прозрачная капля; когда она сорвалась и упала на грудь, в месте касания на долю секунды вспыхнул крошечный оранжевый огонёк. Каждая его капля пота то и дело ловила микроскопические искры. Причуда не отдыхала — она дышала вместе с ним. Он остановился совсем близко. Настолько, что Мидория почувствовал: здесь, на шаг вперёд, воздух куда горячее, чем вокруг. Звуки сирен отодвинулись, остался только тяжёлый ритм собственного сердца и этот треск где-то на периферии слуха. — Ты видел себя со стороны? — Бакуго не повышал голос, но он звучал так, будто внутри всё кипело. — Мидория, ты разнёс квартал. Он произнёс фамилию ровно, без прозвищ, и от этого стало только хуже. — Я… — слова вышли хриплыми, горло саднило. — Эвакуация… я держал сектор один… враг… — Ты держал, — коротко перебил Бакуго. — Пока не перестал. Он шагнул ещё ближе, и в следующую секунду пальцы впились в ремень на груди Мидории. Рывок — и спина ударилась о накренившуюся бетонную плиту. Костюм неприятно натянулся, один из креплений больно врезался в плечо. Бакуго навис. Лицо почти уперлось в его лицо. Пот на лбу блестел, отдельная капля висела на кончике носа — смущающе близко. Проследи она траекторию — упадёт ему прямо на щёку. Мидория поймал себя на этой мысли и внутренне выругался. Несвоевременно. — Посмотри вокруг, — приказал Бакуго. Его ладонь сместилась выше, пальцы разъехались в стороны, растягивая ремень, пока тот не скрипнул. Большим пальцем он упёрся почти в центр груди, прямо туда, где сердцебиение было особенно отчётливым. Мидория чувствовал, как под подушечкой этого большого пальца яростно барабанит сердце. Пульс выдавал всё, что он пытался сдержать. Он всё-таки перевёл взгляд по дуге вокруг. Разрушенный торговый центр. Складка асфальта, словно землю собрали и смяли. Разбитые окна, обломки несущих колонн. Круг. И он — в центре. — Тебе напомнить, как выглядела карта до боя? — тихо, почти ровно спросил Бакуго. Глаза его, однако, шли вразрез с ровностью — там кипело. Мидория сжал зубы так, что скулы заныли. — Я рассчитал мощность. Я… — Ты рассчитал, — снова перебил тот. Пальцы на груди нечуть сжались. — А потом перестал считать. Бакуго резко отпустил ремень и схватил его за запястья. Тепло. Он всегда был горячий, но после боя — особенно. Кожа на ладонях Бакуго обжигала, как разогретый металл, по подушечкам пальцев пробегали едва слышные щелчки, искорки вспыхивали и исчезали. Мидория почувствовал это почти физически: там, где Бакуго держал его, зелёные отсветы под собственной кожей на секунду ожили ярче, как будто его сила откликнулась на чужую. Запястья дрожали. Не только от усталости. Бакуго поднял его руки между ними, чуть выше уровня груди, так, чтобы Мидория тоже видел. Пальцы тряслись, мелкая вибрация передавалась дальше, по предплечьям. — Видишь? — голос стал ниже. — Это не просто усталость. Ты стоял на грани. Ещё шаг — и тебя бы выносили отсюда мешком. Со всеми твоими званиями. Мидория стиснул губы. Пот с виска сполз в сторону, медленно, ощутимо. Он ловил эту бесстыдную каплю кожей, практически до того момента, как она, добравшись до края челюсти, сорвалась и упала вниз — между ними. Он не видел, куда именно — но чувствовал, насквозь. Бакуго, кажется, тоже заметил. Взгляд его на секунду скользнул по шее Мидории, по яремной ямке, где кожа была влажной и открытой. Глаза задержались там гораздо дольше, чем требовала ситуация. Потом он дёрнул его руки вниз, отпустил, но не отошёл. — Герой № 1, — сказал он с такой интонацией, будто это ругательство. Мидория не успел ответить. Позади послышался шелест одежды и чёткие, отмеренные шаги. Совсем другой ритм — деловой, холодный. Комиссия. Их было четверо. Все в одинаковых куртках с эмблемами, аккуратные планшеты в руках, ровные лица — ни злости, ни сочувствия. Только усталость и осторожность. Они встали чуть поодаль, словно боялись подойти слишком близко к эпицентру. И к нему. — Герой Мидория Изуку, — начал один, самый высокий, — предварительный анализ ситуации завершён. На основании собранных данных и свидетельств… Дальше по тексту полетели знакомые слова, те, которые он слышал раньше, адресованные другим: — превышение допустимой мощности; — несоблюдение протоколов; — угроза жизни гражданских. Каждое слово било по затылку, отскакивая гулом внутри черепа. Он почти видел, как по внутренней стороне веки вспыхивают короткие ярлыки, формулировки и цифры. Представитель перевёл взгляд с планшета прямо на него: — Мы вынуждены рассматривать вопрос о временном изъятии лицензии и переводе вас в режим изоляции до окончания следственных мероприятий. Слово «изоляция» осело где-то в груди тяжёлым камнем. Мидория почувствовал, как в животе всё сжимается. Лёгкая дрожь прошла по ногам, и мышцы чуть подогнулись. Остаточный зелёный отблеск под кожей глухо вспыхнул и погас. Бакуго даже не дал этому движению оформиться. Его рука легла ему на поясницу, чуть выше ремня. Тепло в этом месте было как удар. Пальцы сжались крепко — так, что Мидория автоматически выровнял спину и перестал заваливаться вперёд. — Изоляция? — переспросил Бакуго очень тихо. Удивительное дело — тихий голос прозвучал гораздо страшнее, чем крик. Представитель слегка сжал планшет. — В рамках протокола… это стандартная мера… Бакуго отодвинулся от Мидории ровно на шаг, чтобы оказаться между ним и комиссией, но руку с поясницы не убрал. Из-под его пальцев раздался тихий сухой треск — крошечные искорки, будто он сдерживал привычное желание взорваться. — Стандартная мера, — повторил он, глядя прямо инспектору в глаза. — Стандартная. Значит так вы справляетесь со всем, что не помещается в ваши таблички? Он шагнул вперёд, рука с поясницы Мидории на секунду соскользнула — и тот почувствовал неприятную пустоту. Холод. Абсурдно, но факт: без этого горячего давления под ребром стало только хуже. — Бакуго Кацки, — осторожно начал второй инспектор. — Здесь обсуждается конкретная ситуация, без личных… — Личность здесь одна, — оборвал его тот, — и это вы с вашей идеей запихнуть лучшего героя страны в камеру. Он говорил не громко, но под каждым словом зарывалось нечто горящее. Вокруг них воздух загустел; запах озона усилился. Где-то у его виска вспыхнула маленькая искра и тут же исчезла, оставив лёгкий следовой дымок. — Он потерял контроль, — вмешался третий, явно более нервный. — Мы обязаны учитывать риски. Если это повторится… — Оно повторится, — отрезал Бакуго. — Потому что он живой человек, а не ваша глянцевая картинка. Потому что его кидают в самое дерьмо каждый день. И знаете, почему вы всё ещё стоите здесь целыми и читаете свои протоколы? Он резко мотнул подбородком в сторону разрушенного квартала. — Потому что он был здесь. И пытался спасти всех, кого смог. Мидория стоял за его спиной и слушал. Каждая фраза ударяла по нему двояко: как защита и как удары по ранам. Он знал, что перегнул. Знал, что комиссия права в формулировках. И всё равно… слышать, как кто-то так встаёт за него, было почти физически тяжело. Особенно, когда этот кто-то — Бакуго. — Альтернативы, — сухо сказал первый инспектор. — Вы так уверенно критикуете, может, предложите? Кто-то сбоку тихо кашлянул, потом робкий голос добавил: — Есть один экспериментальный протокол… Мы обсуждали его применение в экстремальных случаях. Бакуго повернул голову. — Говори. Инспектор чуть вздохнул, будто ему очень не хотелось произносить это вслух: — Программа персонального надзора. Высококлассный герой берёт на себя полную ответственность за другого. Совместное проживание. Круглосуточное отслеживание местоположения и биометрии. Право ограничивать использование причуды, накладывать временные блокировки, контролировать маршруты. По сути — юридический надзор, максимально приближенный к режиму лишения свободы, но без… самой тюрьмы. Он говорил сухо, но каждое слово звучало как металлической скобой по нервам. — Проект ещё не одобрен в широком применении, — вмешался другой. — Сложно найти героя, который добровольно согласится на такой уровень ответственности. Это риск для карьеры, репутации, юридические… — Я согласен, — сказал Бакуго. Сразу. Без паузы. Мидория даже не сразу понял, что произошло. Слова прорезали звенящую тишину и зависли, всё остальное как будто смазалось. — Извините? — переспросил инспектор. Бакуго обернулся частично, настолько, чтобы его профиль и часть взгляда упали на Мидорию. Лицо всё ещё было жёстким, но в глазах мелькнуло что-то, от чего у Мидории в животе стало тяжело и горячо. — Я, — отчётливо повторил он, — соглашаюсь. На персональный надзор. За ним. Он развернулся к комиссии полностью. — Оформляйте. — Вы не можете принять такое решение за… — начал кто-то. Бакуго резко шагнул назад, будто напоминая: он не один. Тепло его плеча коснулось бока Мидории. Между ними пробежала короткая, едва ощутимая на коже волна — вспышка зелёного света под кожей Мидории встретилась с приглушённым оранжевым потрескиванием Бакуго. На долю секунды их причуды как будто нашли общий резонанс, издав бессловесное «щёлк». Мидория вздрогнул. Не от страха. Бакуго наклонил голову к нему ближе. — Ты что-то хотел сказать? — тихо, почти интимно, хотя голос по-прежнему был жёстким. Мидория открыл рот. Закрыл. Горло пересохло. Тюрьма, изоляция — всё это до недавнего времени выглядело абстрактно. Теперь вдруг стало реальной картинкой: холодные стены, без доступа к небу, к миссиям, к людям. К тому, кем он привык быть. А напротив — другой вариант. Жёсткий. Тесный. Под взглядом и рукой человека, который никогда не стеснялся держать его в рамках. — Я… — голос сорвался, он откашлялся. — Это… слишком. Бакуго чуть усмехнулся. — Слишком — это тюрьма. — Он снова приблизился, чуть наклонившись вперёд, так что его лоб почти коснулся лба Мидории. — А это — шанс. Он сказал последнюю фразу тихо, почти рыча: — Не вздумай теперь от него отказаться. Слова были как горячий воздух на коже. Близко, слишком близко. Мидория чувствовал даже, как одна из капель пота на шее Бакуго сдвинулась, медленно потянулась вниз к ключице. На мгновение там вспыхнула крошечная искра, словно вода коротнула огонь. Он поймал себя на том, что смотрит туда слишком долго. И понимал, что Бакуго это видит. Документы принесли быстро. Казалось, бюрократия умеет ускоряться, когда речь идёт о том, чтобы кого-то ограничить. Им выдали переносной планшет с контрактом. Временная палатка для процедур стояла немного в стороне от разрушений, но запах дыма всё равно просачивался внутрь, смешиваясь с антисептиком и чем-то металлическим. Мидория сидел на складном металлическом стуле. Под ним всё хлюпало: он был мокрый с головы до ног, и каждый его сдвиг оставлял на сиденье влажный отпечаток. Спина ныливо болела, мышцы подрагивали от переутомления. На экране перед ним — текст. «Программа персонального надзора. Назначаемый куратор: Бакуго Кацки. Степень контроля: максимальная» Ниже перечень: — совместное проживание; — круглосуточный мониторинг; — право ограничения использования причуды; — право проверки маршрутов, контактов; — право применение «корректирующих мер» в рамках протокола безопасности. Строка про «корректирующие меры» неприятно резанула. Он почувствовал движение рядом. Стул чуть скрипнул, когда Бакуго, не спрашивая, развернул планшет ближе к себе, но при этом ладонь его легла Мидории на плечо. Сверху, тяжело. Тепло насквозь пробивалось через мокрую ткань; под пальцами мышцы рефлекторно напряглись. — Правильно пишут, — бросил Бакуго, быстро пробегая глазами текст. — Наконец-то дали мне официальное разрешение делать то, что я и так уже делал. — Контролировать меня? — не удержался Мидория. Бакуго опустил взгляд на него. Их глаза встретились на коротко. Уголок губ приподнялся. — Спасать тебе задницу, — поправил он. — И следить, чтобы ты не взорвал полстраны. Сказано было грубо. Но рука на плече слегка сжалась, почти незаметно поглаживая большой палец туда-обратно по одной и той же точке. Мидория почувствовал, как от этого движения по спине пошла новая волна мурашек, чужеродная, но слишком живая. Инспектор указал стилусом на место для подписи. — Мидория Изуку, ваше согласие необходимо зафиксировать. Он смотрел на своё имя на экране и думал, что ни одна битва не давалась ему так тяжело, как сейчас это простое движение пальцем. Если он подпишет — его жизнь перестанет принадлежать ему одному. Если нет — у него её заберут целиком. Тихое потрескивание рядом заставило его вздрогнуть. Он повернул голову. Бакуго сидел вполоборота, локтем опираясь на свои колени, ладонь свободно свисала в воздухе. На кончиках пальцев лениво вспыхивали микроскопические искорки, возникали и гасли, будто он неосознанно сбрасывал внутреннее напряжение через причуду. Запах озона усилился. — Подписывай, — сказал он, даже не глядя. — Иначе я лично отнесу тебя в тюрьму, чтобы смотреть, как ты там сгниёшь. А этого я, признаюсь, не хочу. Разговор обставлен как угроза, но в каждой букве слышалось: «Я этого не допущу». Мидория вдохнул поглубже. Рука сама потянулась к стилусу. Пальцы всё ещё чуть дрожали. Он поставил подпись. Чёрточка, росчерк, точка. Всё. Контракт щёлкнул, вступив в силу. Бакуго наконец посмотрел прямо на него — долго, внимательно. И в этом взгляде было столько давления, контроля и одновременно какой-то извращённой защиты, что Мидория захотел либо оттолкнуть его, либо сделать шаг ближе. Он не сделал ни того, ни другого. Браслет принесли в отдельной упаковке. Небольшой металлический обод, матово-чёрный, без украшений. Выглядел просто. Слишком просто, чтобы оправдывать все слова «контроль», «надзор» и «ограничения», которые к нему прилагались. Техник собирался что-то объяснить, но Бакуго протянул руку: — Дай сюда. Металл лег в его ладонь. Там он исказился в ощущении: от тепла Бакуго браслет уже не казался холодным. По его поверхности пробежал еле заметный оранжевый отблеск, как будто кусок металла ответил на прикосновение огня. — Руку, — Бакуго даже не формулировал это как просьбу. Мидория протянул запястье. Это движение оказалось неожиданно интимным. Он вдруг осознал, насколько эта часть руки уязвима: кожа тонкая, вены близко, пульс легко прощупывается. Бакуго взял его ни на сантиметр не нежно, но хватка была точной. Он развернул кисть ладонью вверх и большим пальцем провёл вдоль внутренней стороны — как будто искал подходящее место. Под этим пальцем Мидория почувствовал привычный жар и лёгкие, почти щекочущие разряды. Пульс ускорился. Бакуго, кажется, ощутил это. Его взгляд на секунду стал ещё темнее. — Всегда кипишь, — пробормотал он, не отводя глаз от его руки. — Даже когда стоять не можешь. Браслет коснулся кожи. Вот здесь холод пробился сквозь любой жар. От резкого контраста Мидория втянул воздух. Кожа в месте соприкосновения тут же покрылась мурашками. Металл был тяжёлым. Гладким. Чужим. Бакуго ловко защёлкнул одну половину, потом вторую, и в момент, когда замок замкнулся с тихим, почти неприметным щелчком, браслет ожил. Тонкая вибрация прошла по запястью, поднялась по предплечью, отдалась в плечо и грудь. Мидория будто бы на секунду оказался в резонансе с чем-то ещё — с системой, с браслетом, с человеком, который держал его руку. Он не сдержал негромкого выдоха. Это был не стон, но слишком близко. Бакуго наклонился к нему ближе, цепко наблюдая за реакцией. — Чувствуешь? — спросил он вполголоса. Мидория кивнул, сглатывая. — Это канал, — коротко пояснил техник, но их как будто не существовало в этом разговоре. — Синхронизация данных, базовые протоколы… — Я сам разберусь, — отрезал Бакуго, не отводя взгляда от Мидории. Он медленно, нарочито медленно провёл пальцем по внутреннему краю браслета, опуская его на кожу. Металл уже нагрелся от его руки, так что от соприкосновения не было холода — только новая волна мурашек и ощущение, что вместе с этим движением на кожу ложится ещё что-то, невидимое. — С этого момента, — сказал он тихо, — любой твой скачок, любой твой сбой пройдёт через меня. Его голос стал ниже, почти глухим. — Любая твоя попытка сделать шаг туда, куда тебе нельзя, — тоже. Он отпустил запястье, но лишь затем, чтобы другой рукой взять за подбородок, чуть сильнее, чем требовалось. Большой палец упёрся под нижнюю губу, указательный — в кость подбородка, фиксируя голову. Он заставил Мидорию поднять взгляд. — Посмотри на меня и повтори: ты понял? Мидория чувствовал, как кожа под пальцами Бакуго горячая. Чуть влажная. Сколько они уже здесь, впитывая в себя дым и жар битвы? Одна из капель пота с линии волос Бакуго скатилась вниз, прошла по виску, остановилась на уровне скулы. Держалась там напротив его глаз, готовая сорваться. Он ответил не сразу. В горле стояла тяжёлая ком. — Я… понял. Бакуго на секунду остановился. Сжал подбородок ещё чуть сильнее, как будто проверяя, не врёт ли он. Потом уголок его губ дёрнулся. — Хорошо. Пальцы ещё секунду держали, потом он отпустил, и Мидория ощутил странное: как будто вместе с хваткой от него оторвали ещё одну опору. Бакуго поднялся, бросил быстрый взгляд в сторону выхода из палатки и коротко сказал: — Собери всё, что тебе нужно из квартиры героя №1. Завтра ты живёшь у меня. — «У тебя» — это… — начал Мидория. Бакуго обернулся на полоборота, глядя через плечо. Искры на его виске всё ещё вспыхивали слабым огоньком. Одна сползла вниз по шее, оставляя на коже маленький светлый след. — Это значит, — произнёс он, — что твой день начинается, когда я так скажу. Заканчивается — тоже, когда я так скажу. Твои тренировки, выезды, миссии — всё через меня. Он скользнул взглядом по браслету на запястье Мидории. Металл уже плотно сидел, словно всегда был его частью. — И если ты снова попытаешься выжечь себя до нуля без моей команды, — тихо добавил Бакуго, — я разберусь с этим так, что комиссия покажется тебе детским садом. В этих словах не было шутки. Но в них же не было настоящей угрозы. Это звучало как обещание. И как притязание. Мидория опустил взгляд на браслет. Он едва заметно пульсировал. Иногда внутри пробегал зелёный блик — его собственная сила, отражённая системой. И где-то там же, в глубине, теперь неизбежно был сигнал Бакуго. Он поднял голову. Бакуго уже стоял у выхода, приподняв край полога. Жар с улицы и запах дыма снова ударили в лицо. — Пошли, — бросил он. — У тебя начинается новый режим. Голос всё такой же жёсткий. Но Мидория слышал под ним другую ноту — ту, от которой по спине, под мокрой тканью костюма, пробегал огненный холодок: чувство, что отныне он не просто спасён от тюрьмы. Он отдан. И тот, кому он отдан, очень чётко это понимает.