Незабудки

«Все или ничего». 

Филипп откровенно нервничает. Пытается спрятать подступающую панику под натянутой и выверенной годами улыбкой, на которую все, конечно, ведутся, но сам для себя понимает, что последние три часа думает только об одной гостье.  Этот день рождения он решает праздновать дома: вот так спонтанно, когда понимает, что в череде рабочих мероприятиях и гастролей забывает заняться организацией праздника заранее, а за два дня, кажется, ничего уже не сложится: он понимает, что никто свои графики подстраивать под его прихоти не будет. Но друзья его поражают тем, что собираются на удивление большой компанией, несмотря на его позднее приглашение, и он как никогда радуется своим близким людям и возможности разделить с ним еще один новый год жизни.  Около семи он убеждает себя, что не пытается выискивать ее в толпе глазами. Не совсем же он дурак? Сам попросил прийти всех в течение часа, а на циферблате едва ли половина.  Кто-то дарит подарки прямо на входе, где он всех встречает, и ближайшие сорок минут он пытается все так же радостно их раскрывать, не забывая делать реверансы подарившим их гостям. Первую пару солнечных очков он надевает, улыбаясь, вторую вешает на ворот футболки. Когда видит третью — благодарит и кладет обратно в коробку, чтобы отставить, как и все остальные подарки.  В десятках коробок украшений, одежды и брендов он ненадолго теряется: кажется, слово «спасибо» он сегодня будет говорить даже во сне, и понимает, что среди всей этой горы подарков не видит знакомой упаковки с бантом. Синим, конечно.  Неудивительно. Ее ведь здесь нет.  Его приглашение она прочитала и оставила без ответа, и он ничего не видел от нее даже в соцсетях последние пару дней.  Гости смеются, когда видят его, странно зависшего у кучи пакетов, и зовут в зал.  Он шутит и в очередной раз рассыпается в комплиментах и благодарностях. Что он, не сможет, что ли, сегодня забыться? И не берет в расчет, что отзывается на свое имя только с третьего раза.  Все толпятся и вроде как ждут приглашения хозяина: он помогает всем с рассадкой и, наконец, идет к столу, за который сядет и он сам.  Он говорит себе, что она не прийдет.  Но все равно оставляет пустой стул напротив себя. Просто место, на котором нет таблички с именем, которое, в общем-то, находится и не совсем близко, чтобы было не так очевидно, но то, за которым ее будет лучше всего видно.  Кто-то из недавно прибывших пытается его как можно скорее занять, но Филипп подрывается и о чем-то неустанно болтает, пока ведет гостей за другой стол.  Она не прийдет. Но он не может лишить себя этой иллюзии.  Стрелки бьют восемь, и пора бы уже сказать хоть какой-то тост.  Компания близких друзей рядом смеется, и он невольно подхватывает их настроение. Кто-то в шутку толкает его в плечо, и Филипп улыбается, наконец, позволяя себе насладиться собственным праздником.  Следующий час проходит с веселыми разговорами и песнями, которые он хоть и зарекался не петь, все равно по просьбе гостей исполняет, хоть и без микрофона.  Он возвращается за свой стол и смотрит на пустой стул напротив. Поворачивается, чтобы с кем-то мило побеседовать, и ничего больше не слышит в шуме толпы.  Что-то знакомо-белое мелькает перед глазами, и он боится ошибиться, что сейчас увидит золотые локоны.  Лера с весело-виноватым взглядом опускается на свободное место, единственное не занятое в этой веренице мебели, и ничего не говорит — только смотрит на него со своей почти невинной улыбкой.  Филипп садится прямо, кладет руки на стол и не сводит с нее глаз, так же глупо улыбаясь.  Лерина улыбка становится ярче, и прерывает их только внезапно подошедший официант, предложивший ей пару блюд на выбор. Она первой отводит глаза, чтобы ответить в паре слов, и в это время мужчина вновь обращает внимание на стол с подарками: там появляется еще один. Неизменно цвета индиго с таким же аккуратно завязанным бантом.  Любуется ей, пока она не видит, и даже думать не хочет, где остался ее спутник.  Когда Лера снова поворачивается, он все так же на нее смотрит, и они сидят так: ничего не говорят друг другу, но и так все видят. Вокруг — лязг столовых приборов, звон бокалов и посуды, веселые разговоры и смех, но здесь, за этим столом, он получает, наконец, все, чего ему не хватало весь день.  Они много говорят всей их дружной компанией и снова начинают петь, вспоминают все, что случилось за прошедший год его жизни, и, кажется, Филипп успокаивается и вновь становится самим собой.  Непосредственно тет-а-тет они говорят не так много, но одной мысли и ощущения того, что она здесь, рядом, достаточно, чтобы снова чувствовать себя нормальным. Живым.  Через полчаса он просит включить музыку, и все встают, чтобы размяться или потанцевать, разбредаясь по своим компаниям, и видит, что она идет к нему, когда он остается один.  — Извини, что не написала с утра, — говорит Лера, но все равно улыбается, — хотела поздравить лично.  — Да-да, я слушаю, — смеется мужчина, делая вид, что и вправду ждет от нее какой-то длинной речи, и наигранно хмурится, предлагая ей начать. Она усмехается, услышав его ребячество, но продолжает уже серьезнее.  — Я знаю, что этот год был сложным. Как будто у нас бывают другие, — невпопад добавляет она это «у нас», и он не хочет думать о том, что она имела в виду, — но знаешь, несмотря ни на что, ты сохранил в себе все то, за что тебя так любят люди. И близкие, и поклонники. Потому что ты магнит. И не только для неприятностей, как бы ты ни шутил. Но ты просто умеешь держать все и всех рядом с собой, и искренне защищаешь тех, кто тебе дорог. И все отвечают тебе взаимностью: и не только сегодня. Ты замечательный артист, великолепный профессионал. И ты прекрасный… — она, конечно, хочет сказать «друг». Он ждет секунду, в которую она произнесет это слово, разнеся все в щепки и дребезги, и уже готов закрыть глаза, чтобы не видеть ее, когда она это скажет, — человек. В первую очередь, ты прекрасный человек.   Мужчина не знает, что ответить ей. Она словно и не ждет, когда он что-то скажет.  — С днем рождения, Филипп.  И вместо привычных объятий тянется на носочках, чтобы поцеловать его в щеку, положив ладонь на плечо.  Он не знает, повторит ли она свое откровение снова — так что держится за этот шанс, как за спасательный круг.  Когда она отстраняется, он снова притягивает ее к себе, заставляя поднять руки, чтобы кольцом обвить его шею.  — Спасибо, Лер.  Он не хочет портить момент, но не может не спросить:  — Ты останешься?  — Ну разве я могу пропустить, как ты будешь разрезать торт? — Филипп знает, что дело, конечно, не в торте. Он смеется и утягивает ее в центр, чтобы станцевать.  *** Лера листает фотографии, которые всем прислали рассылкой после праздника, и останавливается только на одной. Никакие удачные и неудачные ракурсы и позы ее не интересуют: но на одном из снимков они с Филиппом оказываются вместе в кадре.  Ничего необычного: они фотографируются большой компанией, и кто-то рядом особенно удачно шутит, вызывая смех у всех присутствующих.  Вот только Лере все равно на остальных — сегодня она замечает, что в этот момент они впервые не смотрят друг на друга.  Филипп смеется, обнимая какую-то из сотни подруг, а она — ярко улыбается, касаясь кого-то из знакомых рукой в порыве эмоций.  И не знает, что чувствует по этому поводу: с одной стороны, они больше не ищут друг друга глазами каждую секунду, как прежде, но она удивляется, что они смотрят в диаметрально противоположные стороны, что по иронии судьбы она ему и сказала в ту последнюю встречу.  Все закончилось как никогда просто. Они больше, кажется, не были нужны друг другу каждую минуту, и дышать по отдельности они тоже научились.  И вроде бы надо порадоваться: больше нет поводов переживать, что они слишком заметно ведут себя, когда даже на общих фото смотрят только друга на друга. Но радости нет.  Решив, что на сегодня фотографий и ненужных воспоминаний хватит, Лера закрывает папку с фото с мероприятия и так не доходит до конца.  Она так никогда и не увидит затесавшееся среди всех снимков длинное видео, на котором Филипп не сводит с нее глаз.  ***  Воспоминания все-таки всплывают: почти как и всегда против воли, когда Филипп уже битый час пытается уснуть после такого не по масштабу грандиозного празднования.  На него так действует вино, или он просто все это время не переставал думать о ее словах?  Ему не хочется верить, что это что-то значило. Что ее слова действительно имели под собой больше, чем она озвучила.  Признание их статуса еще никогда до добра не доводило, и он устало трет лицо руками, пытаясь не винить себя в том, что уже давным-давно произошло.  Всего лишь череда неудачных совпадений.  Она ведь ничего ему, по большому счету, и не сказала, кроме нескольких комплиментов.  Просто снова прозвучало «близкий».  И он, конечно, уже понимает: шанса не вспоминать у него сегодня нет.  *** Очередной подставной скандал, который он планирует умело разыграть для СМИ, доходит до нее через третьих лиц. Один из особо болтливых пиарщиков с нескрываемым самодовольством делиться с ней их грандиозным планом, в котором Филипп, очевидно, занимает не последнее место. Лера не понимает, задумывается ли этот человек о будущей карьере тех, кого они задействуют, желая разыграть собственную пьесу, но ничего не говорит вслух: если ее чему и научила их индустрия, так это золотому молчанию.  Она знает, что будет говорить об этом с Филиппом. Знает, что они договорились не рушить его привычный образ, но обостренное и раздраженное чувство справедливости берет над ней верх — в конце концов, они обещали слышать друг друга, а ей есть, что ему сказать.  Лера находит его на открытом балконе: он стоит, что-то сосредоточенно печатая в телефоне, и даже не оборачивается, когда она входит, прикрывая за собой дверь.  — Филипп? — зовет его она, и мужчина, наконец, поднимает голову, когда слышит раздраженные нотки в ее голосе. Не то что бы у нее не было причины для такого тона — последняя неделя оказалась для них как никогда тяжелой, но что-то в ней сегодня его настораживает.  — Лер? — непонятно-удивленно зовет он и снова переводит взгляд на разрывающийся от СМС телефон. Несколько минут он не обращает внимания на нее, только боковым зрением замечает, что она подходит ближе и тоже облокачивается о перила. — Что-то случилось? — кажется, только сейчас понимает Филипп и мельком бросает взгляд на блондинку: та выглядит непривычно напряженно, но ничего сама не говорит.   Они снова стоят какое-то время в тишине, и он понимает, что Лера ждет, пока он на нее посмотрит.  — Тебе правда нужен такой серьезный повод, чтобы продвинуть песню? — когда он, наконец, откладывает мобильный и смотрит ей в глаза, спрашивает блондинка.  — Что? — неприятно удивляется он, распахивая глаза. Лера не сбавляет оборотов: напротив, кажется, его очевидное отрицание еще больше заводит ее. — Нет, нет, конечно, — добавляет в конце концов Филипп, — просто один старый приятель попросил помочь, ну, и в общем-то, наши пиарщики тоже решили, что это будет неплохой инфоповод. Для всех.  Недальновидность их стратегии ее и впрямь поражает, но особенно ее раздражает, что она не понимает, насколько далеко готов зайти Филипп.  — Но ты же понимаешь, что вы рикошетом этим разрушите жизни еще пары людей? Никак в этом не виноватых, — Лера поочередно заглядывает ему в глаза и не думает о том, как холодный ветер, пронизывающий тело даже сквозь наспех накинутую куртку, может сказаться на ее голосе, который она так бережет после недавней простуды последние несколько недель.    — Почему разрушим? — хмурится мужчина, поджимая губы. — Я не сам это придумал, и, если уж на то пошло, не сам буду в это играть.  — Так для тебя это игра? — делает она еще одно неприятное откровение. Несколько секунд она молчит, думая о том, что на него это, конечно, не похоже. Он мог вести себя манерно и эпатажно, устраивать шоу везде, куда бы ни приходил. Но его странные дерганность и нервозность, сквозившие даже через слои его попыток выглядеть собранным, сегодня выглядели чересчур ярко. Лера меняет тон. — Что с тобой? Почему ты в это ввязываешься?  — Мы делаем свою работу, нам нужно сделать шум, а потом развлечь людей. В этом вся суть, — Филипп нарочито замедляет себя, чтобы четко выговаривать каждое слово, и она не понимает, почему он так отчаянно пытается себя защитить.  Мужчина раздраженно отвлекается на входящий звонок, но грубо сбрасывает и снова смотрит на нее.  Лера пытается коснуться его, не понимая, что происходит, но надеясь, что этого хватит.  — Филипп, что ты делаешь? Ты же не такой человек, — Лера делает последнюю попытку.  — Откуда тебе знать, какой я человек.  Он не успевает договорить, но успевает среагировать: ловит ее ладонь, которая непременно в следующее мгновение уже бы коснулась его щеки. Лера замирает, когда он крепко держит ее за руку, предотвращая звонкую пощечину, и с вызовом смотрит в его глаза.  Несколько секунд кажутся вечностью.  В тот самый миг, когда он видит, что причиняет ей боль, слишком сильно сжимая запястье, в недоумении разжимает пальцы, не веря в то, что сейчас происходит.  И в ином случае он бы, наверно, хлопнул дверью. Как всегда ушел, ничего не объясняя, оставляя ее, как и любую другую, наедине со всем произошедшим.  Но вместо этого зажимает в своих объятиях. Так крепко, как прижимают только свое. Только ценное. Зажмуривает глаза от осознания ужаса, который они творят. — Прости, прости, — невпопад и шепотом говорит он, умоляя. Прижимается подбородком к ее плечу и поворачивает голову, чтобы потом носом уткнуться куда-то в висок. Его трясет, но он не понимает, кто из них дрожит. Лера не шевелится: и не пытается вырваться, и не прижимается ближе, и это в самом деле его пугает, — я сорвался, — признается он, болезненно сглатывая, и с дрожью мнет ее куртку под своими пальцами, — прости, я все исправлю.  Он пытается закрыть ее собой, только от кого?    — Да. Потому что так не поступают с близкими людьми, Филипп, — внезапно говорит Лера, пытаясь отступить. Но в лопатки упираются его руки, так что все, что ей остается - поднять голову и говорить, пронзая его взглядом.  На миг ему кажется, что она сейчас уйдет, и тогда он тараторит в несвойственной себе манере, еле успевая языком за мыслями. — Лера, ты близкий мне человек, — перехватывает мужчина ее за локти, — ты самый близкий. Ты же знаешь, что я… что всегда говорю не то, что думаю. Точнее говорю то, чего не думаю.  Он не знает, слушает ли она его: всегда ведь говорила, что красивые слова впечатляют, но только один раз. Первый он уже исчерпал.  Широкие жесты с ней никогда не работали: чем он мог ее удивить? Дорогим рестораном? Брендовой вещью? Очередной бездушной безделушкой? Пошлость.  Филипп знает, что козырей в его рукаве нет. Он сдался без оружия и даже без боя, стоило только один раз по-настоящему утонуть в ее нежности.  Так что он отчетливо понимает —  крыть впервые нечем.  Сейчас она либо его оттолкнет, либо…  — Остановись, — тихо говорит Лера и убирает со своего лица мешающую прядь волос, выбившуюся ветром из аккуратной прически, — мы сейчас заболеем.  — Да, — словно только сейчас понимает Филипп, на каком холоде они стоят, и вмиг начинает суетиться, — ты только вылечила горло, — напоминает то ли себе, то ли ей он, — сейчас договорим внутри, — разворачивает ее и пытается утащить внутрь, держа за плечи.  Но за пару шагов до двери она останавливается и резко поворачивается. И впервые больше ничего не выясняет.  Только целует.  Верит в них.  В последний раз поступает по принципу — все или ничего.