Ave Maria

Per dolorem ad lucem

      Запах гноя и гари резко ударил в нос. Кругом было выжженное поле, словно недавно здесь происходила жестокая битва. Я стояла и смотрела на множество постепенно разлагающихся тел, но на лице моём не было ни капли горя. Лишь пустота. Знакомая, почти родная.       Мне казалось, что я стою здесь уже вечность. Что я родилась среди этих обугленных силуэтов. Что я — такое же тело, только ещё способное держаться на ногах.       Ветер тронул пряди рыжих волос, но я не шелохнулась. Когда внутри пусто — холод ничего не значит.       Где-то чуть поодаль босиком шла маленькая девочка в розовом платьице. Оно было слегка запылённым, будто малышка прошла долгий путь через этот обугленный мир, но всё равно каким-то странным образом оставалось нежным, почти несоответствующим этому гнетущему пейзажу. В её лице угадывались слишком знакомые черты. Та же острая форма подбородка. Та же родинка возле губ, та же складка между бровями, появляющаяся от гнева и страха, неторопливость в движениях, будто каждый шаг причиняет мучительную боль. Она смотрела не на тела. Не на выжженное поле. Она смотрела на меня.       В её взгляде не было вопроса. Не было испуга. Не было того ужаса, который должен был быть у ребёнка, оказавшегося в подобном месте. В них была привычная пустота. Почти кукольный стеклянный взгляд. Я знала эти глаза. Дело было не в цвете и не в форме, а в том, как они тускнеют, когда рядом никого нет. Как будто кто-то медленно отвинчивает лампочку внутри.       Я открыла рот, но слова не вышли. У меня не было голоса — он давно сгорел вместе с теми, кто смеялся, когда я плакала.       Девочка подошла ближе. Её правая ступня оставляла кровавый след, и я понимала, что это значит. Я этого не хотела, но мои глаза сами собой опустились вниз. Открытая рана на внутренней стороне стопы представляла собой кровавое месиво. По земле волочились грязные бинты, которые вот-вот отцепятся от её маленькой ножки.       Малышка остановилась всего в метре от меня и подняла голову.       — Ты страшная, — сказала она тихо, будто констатируя факт, а не обвиняя.       Слова были мягкими, но ударили в грудь сильнее любого шторма. Под рёбрами разгорелось нечто похожее на боль — неприятное до ужаса нежелательное напоминание о том, что я вообще способна чувствовать.       — Ты… — попыталась сказать я, но голос был до ужаса хриплым и еле слышным. — Откуда ты здесь?       Девочка склонила голову набок, словно этот вопрос был странным.       — Я здесь живу.       Она протянула руку — маленькую, грязную, поцарапанную — и коснулась моей ладони. И в тот же миг я почувствовала всё: страх, одиночество, тот самый ком в горле, от которого меня когда-то тошнило, боль от чужого смеха и отчаянную попытку не разрыдаться, чтобы никто не увидел. Эта боль была не из этого выжженного поля. Она была из дома, который называли домом лишь потому, что так гласили документы. Но дом — не там, где ты живешь, а где волнуются, если ты подолгу не возвращаешься.       Я отдёрнула руку. Слишком резко, слишком нервно. Девочка не испугалась, а лишь опустила пальцы и тихо спросила:       — Почему ты такая страшная?       Эта фраза ударила точнее ножа. Она была про всё. Про каждый год, про каждый раз, когда я делала вид, что всё нормально. Про каждую ночь, когда я глотала слёзы. Про каждое «я в порядке», сказанное на автомате.       Поле вокруг будто стало тише. Даже ветер замер, слушая. Я смотрела на ребёнка, который был мной.       — Так почему ты страшная? — снова спросила она.       Я открыла рот, и в пустоте, где должны были быть слова, что-то зашуршало. Не ответ. Хрип.       — Потому что… — начала я, но дальше слов не последовало.       Это было похоже на страшный сон, когда пытаешься позвать на помощь, но крика не следует. Ком в горле стал ощущаться ещё ярче. Ненавижу. Как я все это ненавижу!       Девочка не стала ждать и опустила взгляд на тела вокруг — обугленные, перекошенные, лежащие в позах последней бесполезной защиты, и вдруг мягко, почти мелодично проговорила. Тихо. Нежно. Слова, которые никогда не ждешь услышать от ребенка, звучали так, будто это что-то естественное и само собой разумеющееся:       - Ой, бела душа       Ой, млада душа,       Чего ты ещё не видала?       Я схватилась за голову. Каждая строка будто иглой впивалась в кожу.       - Ни синих небес,       Ни алой зари,       Всё тень за спиною стояла.       Её голос был чистым, но от этой чистоты по спине прошёл мороз. Она говорила это не миру. Она говорила мне.       — Страшная, — сказала она тихо. — Вот почему страшная.       И улыбнулась так, как улыбаются дети, когда говорят правду, которую взрослые не выдерживают. Почему она называет меня страшной? Я не могла выглядеть хуже всех этих мерзких разлагающихся тел, которые не вызывают у неё абсолютно никаких эмоций.       Девочка смотрела на меня, не моргая. Смотрела так внимательно, будто разглядывала не лицо, а саму душу, которая, вопреки моим отрицаниям, всё-таки была. Злость медленно поднималась где-то в груди. Глухая, вязкая... Я хотела рефлекторно скрипнуть зубами и с ужасом обнаружила, что не все из них были на месте.       Сперва я подумала, что просто не так сжала челюсти, ведь прикус у меня всегда был неправильный, но когда провела языком по внутренней поверхности рта, почувствовала провал, где раньше были клыки, шероховатый край сломанной эмали и липкость, будто на одном из зубов появилась плесень. Я медленно подняла руку и вздрогнула от леденящего ужаса, когда увидела её. Кожа на пальцах была сероватой, как у человека, который слишком долго не видел солнца. Это было не просто отсутствие пигмента. Кожа выглядела так, будто впитывала в себя пепел вокруг, становясь пористой и хрупкой. По запястью тянулась тонкая сеть тёмных линий, как корни почти мёртвого растения, предпринимающие последние попытки пробиться наружу.       Я медленно провела ладонью по щеке. Подушечки пальцев ощутили не мягкое тепло, а неровности, вмятины, сухие и болезненно натянутые участки, словно кожа то истончалась до прозрачности, то утолщалась грубыми, потрескавшимися островками. Волосы… что же с моими волосами, которыми я так гордилась?! Предчувствуя самое худшее, я взяла в руку прядь. Тусклая, хрупкая, болезненно светлая. Не седая, а скорее обесцвеченная, как ткань, которую долго держали в едком дыму. Некоторые другие пряди казались почти прозрачными, ломкими, как паутина, пересушенная огнём.       Но хуже всего было не это. Я снова взглянула на руки и увидела на предплечье пятно. Не красное, не воспалённое… а пустое. Кожа в этом месте потеряла смысл, перестала быть частью живого тела. Она не болела, но казалась мёртвой, холодной, как сырое мясо.       Пальцы дрогнули. Девочка в розовом платье наклонила голову, наблюдая за моими движениями, и сказала:       — Ты грязная. Я не хочу быть тобой.       Её слова проскребли по моим внутренностям хуже любого ножа. Я хотела возразить, закричать, что со мной всё в порядке, что это иллюзия, обман, игра света, но повернула голову и увидела своё отражение в куске искривлённого металла, торчавшего из земли. Оно было смазанным, но достаточно чётким, чтобы увидеть главное — лицо не моё, а чужое. Истощенное, со впалыми щеками, с бугристой кожей, будто на ней росли застарелые раны, давно зарубцевавшиеся, но так и не зажившие. Но глаза не пустые. Нет... В них плескалось что-то хуже пустоты. Что-то более древнее и более жуткое. Усталость, пережившая целые эпохи.       Маленькая девочка присела рядом, посмотрела на меня снизу вверх и снова тихо сказала:       — Я ещё не видела никого страшнее тебя. Это не от старости, это от боли.       Она потянулась ко мне. Маленькая ладошка, ещё тёплая, ещё живая… нет. Не смей! Не трогай меня!       Я резко отдёрнула руку, будто прикосновение могло обжечь, и её глаза расширились. Не от страха, а от удивления и брезгливости, словно она впервые увидела нечто ещё уродливее.       — Не хочешь быть мной? — прошипела я.       Голос всё же прорезался, но был низким, хриплым, таким же надломленным, как мои зубы.       Я шагнула ближе к ней, и малышка впервые оступилась.       — Станешь. Никуда не денешься. Как будто у тебя есть выбор!       Слова вылетали сами, пока я не понимала, кому они адресованы — ей или своему отражению, которое я недавно увидела. Может им обоим, а может и никому из них. В груди снова вспыхнула ярость. Мерзкая, холодная, похожая на плесень.       — А вот спросил бы кто меня, — я ткнула пальцем в землю рядом с её стопой, будто это имело смысл. — Хочу ли я быть тобой? Хочу ли я помнить всё это?       Девочка молча слушала. Не перебивала. Не оправдывалась. Не бежала. От этого становилось ещё хуже.       — Хочу ли я помнить весь этот ужас, который нам довелось пережить? — я почти кричала, но голос звучал так, будто горло было набито песком.       Порыв ветра тронул мои хрупкие волосы, и вместе с ним посыпалось что-то светлое, пепельно-седое. Я не смотрела. Не хочу видеть, что это было. Ни за что на свете!       — Нет! — вырвалось из меня так резко, что из горла тонкими струйками хлынула кровь. — Это не я!       Я ткнула в себя пальцем, будто пытаясь проколоть кожу, словно это бы что-то доказало:       — Это кто-то другой. Понимаешь? Кто-то! Другой!..       Слова были рваными, тяжёлыми. Каждая фраза падала в землю, будто камнем.       — Этого никогда не было… — голос стал тише, почти сорвавшись на шепот. — …и никогда… не будет…       Девочка не двинулась, а лишь моргнула один раз. Медленно, словно предвещая что-то неизбежное.       — Значит, даже ты меня не любишь?       Эти слова ударили сильнее, чем всё, что она могла бы сказать. Они были простыми. Слишком простыми и потому смертельно точными. Девочка наклонила голову, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышала. Пепел вокруг шевельнулся, будто ожидая чего-то. И она тихо пропела, резко переменившись в лице:       — Это место покинуть мечтает любой,       Чтоб увидеть рассвет над собой.       Медленно вытягивает руку вперёд. Тонкие пальцы сжимали рукоять кинжала. Это движение было угрожающим, хищным, как будто сама тень подталкивала её. Я хотела отступить, но в следующий миг мертвые тела, лежавшие вокруг, схватили меня за ноги тяжёлыми, слишком холодными руками, словно земля сама решила, что мне стоять больше не положено.       Я вскрикнула. Не от боли — от осознания. В каждом лице, которое поднималось ко мне из пепла, я узнавала себя. Себя в разные годы. Себя, которую ломали. Себя, которая молчала. Себя, которая просила, плакала, упрашивала. Себя, которую никто не слушал. И они вставали. Одна за другой. Одинаковые девочки, девушки и женщины. С одинаковыми лицами. С одинаковыми глазами, в которых не было ничего, кроме тихой упрямой и безмолвной злости.       Они окружили меня, затягивая в круг. Первая подошла. Не та, что всё это время была рядом со мной, а другая, чуть младше. Она подняла обломок кинжала и ткнула меня в живот. Лёгкое движение. Ничего особенного. Силы ребенка не могло бы хватить на то, чтобы пробить ребра, но, кажется, истончилась не только моя кожа, но и мышцы с костями. Боль внутри развернулась так, будто ржавым металлическим острием она ткнула прямо на то место, где хранилось всё, что я когда-то проглатывала.       Я согнулась.       — Я был ребёнком…       Вторая девочка проткнула мне бок и внутренности сжались, как будто воздух внутри меня стал тяжёлым, каменным.       — …я был птицей…       Третья — в грудь. От этого ранения сердце резко ударилось о рёбра, как пленник о двери камеры.       — …я был всем тем, что ты сказал…       Ранения были на первый взгляд легкими, едва ощутимыми на поверхности, но внутри всё трещало. Я вспомнила Цезаря. Как же там говорилось? Его убили не клинки, не сила удара — его убило количество рук, количество тех, кто ударил, количество кровоточащих ран.       — Бессилие растит убийцу…       И меня сейчас убивали не ржавые железки. Меня убивали версии меня, которых я предала. Каждая строчка становилась новой болью. Новой тяжестью. Новой правдой. Версии меня подходили всё ближе. Каждый удар был слабым, почти ласковым, но внутри у меня что-то ломалось, хрустело, проваливалось. Они хотели, чтобы я увидела, кого именно я пыталась стереть, когда твердилa, что это не я.       — …я сам себя же убивал.       Главная девочка проткнула низ моего живота, вызвав адскую боль, которую я испытывала во время месячных. Она блаженно улыбнулась и медленно повернула рукоять ножа, вспарывая все больше мягких тканей. Я уже не могла отпрянуть.       — Ты не первая страшила, которая хочет забыть, — она засмеялась, а я стала харкать кровью. — Но ты не забудешь. Никогда.       Эта боль была слишком знакомой. Слишком женской. Слишком древней. Слишком моей.       — Всё это, — малышка развела руки, показывая на выжженное поле, на трупы, на пепел, — моих рук дело.       Ветер шевельнул мёртвые волосы тел вокруг и мне показалось, что все эти девочки и женщины слушают.       — Гнев, — продолжила она, не повышая голоса. — Тот, что копился годами. Что рвался наружу, но никогда не находил цели. Он бил по всем вам, страшилам. Даже тем, кто младше.       Она резко вытянула нож, кинув его на землю. Кровь хлынула из разорванной матки, пропитывая землю ещё более мерзким запахом.       — От себя не убежишь,— она кивнула на тела вокруг. — Это ты укладывала их в землю. Всех. Одну за другой.       И вдруг дыхание мира изменилось. Девочки и женщины вокруг замерли. Одна опустила руку, другая опустила голову, третья присела на корточки, прижимая колени к груди. Они начали медленно ложиться на землю, заново принимая своё место в этом поле. Каждая легла в позу смерти. В ту самую, из которой они восстали. Пепел лёг на их ресницы. Земля приняла их без сопротивления, ведь знала их давно.       Главная малышка смотрела на меня последней.       — Теперь ты, — сказала она. — Ты должна лечь. Ты должна быть мёртвой.       Я смотрела на неё и впервые за всю эту вечность почувствовала не пустоту, не злость, не отвращение.       Осознание.       Я выпрямилась. Тяжесть в животе ещё пульсировала, внутренности отзывались болью — не разрушительной, но напоминающей. Напоминающей, что я ещё жива.       — Нет, — прошептала я. — Я не умру.       Девочка удивленно моргнула. Впервые её взгляд дрогнул. Я наклонилась к ней, так, словно хотела, чтобы только она услышала меня. Как будто бы мертвые могут услышать.       — В леденящем аду,       Когда упаду,       Рассыплюсь цветами —       Но не умру.       Тишина вокруг стала плотной, удушая всё вокруг. Девочка отступила на шаг. Её губы дрогнули — то ли в удивлении, то ли в страхе.       Потому что впервые кто-то из нас не лёг.       Я стояла среди мёртвого поля. Единственная, кто была на ногах. Малышка не могла поверить, что кто-то из нас может выбрать жизнь. Она была в тихом ужасе и шоке.       Я медленно шагнула к ней. Она не отступила, не дрогнула, лишь чуть сжала маленькие кулачки — старая моя привычка в ответ на насилие. Я наклонилась и обняла её. Не осторожно, не трепетно, а так, будто хочу вжать её в себя. Часть себя, которую слишком долго отвергала. Девочка застыла. Секунда. Две. Вдруг её тело обмякло, как будто вся эта веками выдерживаемая напряжённость сломалась именно в моих руках.       Она заплакала. Не тихо, не по-детски, а глубоко, надрывно, прижимаясь ко мне так сильно, словно боялась, что я исчезну, если отпустить хоть на миг. Её слёзы скатывались на моё тело, оставляя теплые следы там, где, как я думала, уже ничего живого не осталось. Я погладила её по голове и впервые за долгое время сама почувствовала тепло в груди.       В этот момент небо над нами изменилось. Серое, тяжёлое, давящее, оно вдруг дрогнуло, как будто кто-то провёл по нему рукой, отодвигая темные тучи в сторону. Сквозь них медленно, будто разрезая мир пополам, пробились лучи солнца. Поле осветилось золотом пепла и огня. И вместе с этим светом с неба плавно спускалась женщина. Рыжие волосы сияли так ярко, что казались языками пламени. Каждый локон струился, как ожившая заря. Её лицо было спокойным, шаг — плавным, а её лицо — безмерно знакомым.       Это была ещё одна я. Не та, что сломана. Не та, что мертва. Не та, что готова лечь на землю и больше никогда не вставать. Она была самой жизнью.       Ее слова звучали как пророчество, как напоминание из другого мира:       — …назови свою дочь этим именем и рядом с ней всегда будет Дева Мария.       Я знала, откуда это. Мать рассказывала мне сон, который она увидела, будучи беременной мной. Дева Мария… какая ирония.       Она подошла ко мне и, не сказав больше ни слова, осторожно протянула ладонь, коснувшись низа моего живота. Живое тепло разлилось по изможденному телу. Не обжигающее, а нежное, как первое прикосновение матери, которое вряд ли кому-то дано вспомнить. Я почувствовала, как внутри меня растворяется тяжесть, болезненность и глухая память о боли. Как исчезают вмятины под кожей, мертвые серые пятна, изнурённая ломкость. Моё тело вернуло себе прежний облик. Я больше не страшная, не мёртвая и не пустая.       Подняв взгляд на женщину, я дрогнувшим голосом спросила:       — Ты… тоже я?       Она улыбнулась — не высокомерно, не свято, а так, как улыбаются те, кто наставляет тебя на верный путь.       — Пока ещё нет. Но ты сделала первый шаг к этому.       И в её голосе не было ни капли сомнения.       Женщина отстранилась всего на шаг. Поле вокруг стало почти светлым. Пепел искрился, как снег на солнце. Даже мёртвые версии меня лежали спокойно. Без боли, без борьбы, без ярости, словно каждая из них наконец получила то, чего не было при жизни: покой.       Она посмотрела будто сквозь меня. Далеко. Туда, где ещё не случилось моё будущее.       — Ты сделала главное — повернулась к себе лицом.       Её слова пронзили меня, как тёплый ветер. Не ломая — открывая. Я посмотрела на маленькую девочку. Её слёзы высохли и глаза уже не были огромными омутами злобы. Теперь в них было что-то ещё. Надежда? Доверие? Не знаю. Но это точно что-то живое.       Я присела на одно колено и коснулась ладонью её нежной щеки.       — Я больше не отрекусь.       Она кивнула. Это маленькое движение стало концом войны длинной в годы. Женщина плавно подняла руку. Свет вокруг стал гуще, теплее, как золотой туман. Он окутал поле, укрыл девочку, придвинулся ко мне и вдруг я почувствовала…       …как мир вокруг меня становится мягче, а границы постепенно расплываются. Пепел начал рассыпаться в свет, поле растворялось. Женщина отдалялась вверх, девочка — внутрь, в самое тихое место под сердцем, где она была со мной всегда.       Я моргнула.       Лёгкий вдох. Чуть дрожащий выдох. Выжженное поле исчезло. Я открыла глаза. Комната. Свет из окна. Настоящий, тёплый, дневной. Шум улицы вдалеке. Пульс ровный, не рвущийся. Тело — живое. Целое. Я сделала ещё один вдох, будто дышу впервые. В груди было непривычно тихо. Не пусто — спокойно. Как после бури.       И где-то внутри, где всегда было темно, я почувствовала маленькое тепло, крошечное, но упорное. Маленькая ладошка. Рыжая спираль локона. Фраза, звучащая как обещание:       «Ты на пути к этому»       Кладу руку на живот. На то место, которое проткнула девочка и которое исцелила женщина. Которое не давало мне покоя многие годы, но теперь, впервые за долгое время, не болит. Я снова живу. И буду жить за всех тех, кто погиб от моей же детской руки на том выжженном поле.       Ave Maria