Глава 4. Либерти
3 апреля 2026 г., 19:33
ЭНДРЮ РАЙТ
После самоубийства Джека Паркинсона я ещё серьёзнее задумался о том, чтобы уйти из группы. Старейшина и братья давно советовали мне завязывать со сценой и рок-эпатажем, но я почему-то медлил. Меня удерживало странное чувство – привязанность к пятерым товарищам по коллективу. Я много думал об этом, но так и не смог понять, почему Фрэнк, Тони, Боб, Дик и Майк стали мне дороги настолько, что я не подчинялся Старейшине. Братство Чистой Души давно уже стало для меня важнее музыки, и всё же я упорно продолжал ездить со «Звериными Душами» на концерты и играть для них на синтезаторе. Всё-таки удивительно, как пятеро непрофессиональных музыкантов (соответствующее образование только у меня) сумели покорить всю Америку. Фрэнк нигде не учился петь, Тони бросил музыкальную школу, не одолев даже половину программы. К тому же, оба не окончили колледж, где познакомились, и у них нет вообще никакой профессии. Боб и Дик, наоборот, отучились столько, сколько нужно, но специальности у них совсем не подходящие: биолог и филолог. Майк тоже закончил колледж, но как художник, а нормально играть на гитаре он учился в основном уже после вступления в группу. В перерывах между собраниями братства, медитацией и чтением духовной литературы я пересматривал через Интернет концерты «Звериных Душ», перебирал дары фанатов и сувениры из разных мест. Общаясь с братьями, я искренне мечтал отречься от всего земного и посвятить себя совершенствованию духа, но, стоило мне немного побыть с Фрэнком и компанией, как я сразу чувствовал, что не готов. Внутри меня будто бы существовало два совершенно разных человека: один – высокодуховный и стремящийся к просветлению, второй – клавишник сумасшедшей рок-группы по прозвищу Дикобраз. Когда я вступал в группу, мне просто хотелось попробовать себя в чём-то новом и заработать денег, а ещё меня очаровала харизма молодого, весёлого бой-бэнда. Мне казалось, что сценические выступления делают человека более стрессоустойчивым и собранным. Я искренне верил, что таков мой путь, и я должен некоторое время повыступать. Однако мог ли я представить, что группа никому не известных Фрэнка и Тони из Колледжа Искусств окажется такой популярной, а её участники станут моими друзьями? Я до сих пор удивляюсь, почему у ребят ни разу всерьёз не возникало идеи найти другого клавишника. Я видел, что моё мировоззрение им не близко, но они всё-таки относились ко мне очень по-доброму, а если и шутили – то необидно. «Группа – это одна семья, и мы должны по-братски любить друг друга», – не раз повторял Майк. Я не ощущал, что «Звериные Души» – моя семья, но моя привязанность к товарищам меня немало удивляла. Даже теперь, после инцидента с мальчиком-самоубийцей, я не был до конца уверен, что готов расстаться с теми, с кем прожил бок о бок столько лет. – Но чёрт возьми, если я не развяжусь со «Звериными Душами», то не смогу пройти на новый круг посвящения! – сказал я вслух и шумно выдохнул. Я ведь обещал себе, что трансамериканский тур будет для меня последним, а теперь… попросту не могу решиться написать ребятам, что ухожу! Я представил себе реакцию парней на моё заявление. – Да ты чё, с дуба рухнул? – тряхнёт длинной гривой Тони. – Столько лет вместе – и вдруг разойтись? Бросай свою эзотерику, она никогда не прокачает тебя лучше, чем музыка! – Иглы кверху, Дикобраз! – присоединится к нему Фрэнк. – Ты просто устал после тура. Отдохни, как следует, и больше о такой ерунде не думай. – Сердца поклонниц разобьются, если ты уйдёшь из группы, – заявит Дик, который очень чутко относится к фанатам. А Боб просто скажет: – Уходишь – уходи. Главное – до нового концертного сезона не забудь вернуться! Я вздохнул и закрыл глаза. Оказывается, прощаться очень сложно. Куда сложнее, чем я предполагал. «Ничего, сейчас схожу на собрание Братства Чистой Души, и мне полегчает, – решил я, немного посидев с закрытыми глазами. – Я не должен позволять чувствам брать верх. Если таков мой путь – отдать несколько лет группе, а потом уйти из неё на вершине славы – значит, я должен ему следовать. Старейшине виднее, как я должен поступать. Мне следует положиться на его опыт».ФРЭНК ТАРСЕН
Смерть пятнадцатилетнего Джека и разговор с его отцом выбили меня из колеи настолько, что мне захотелось побыть в одиночестве. Вернувшись из Огайо, я заперся в своём портлендском Логове, сказав Карин, что приглашу её в гости как-нибудь попозже. Если честно, мне было стыдно перед сестрёнкой, но она всё поняла и не стала сердиться. Карин тоже распереживалась, узнав о скандале из-за самоубийства нашего фаната, и я утешал её по телефону, как мог. «Как она там с бухтящими о моём позоре мамой и Сьюзи?» – думал я, сжимая кулаки, но позвать её к себе не мог: я должен был переварить всё произошедшее в одиночестве. Я не ожидал, что смерть подростка повлияет на меня так сильно, ведь поначалу я и проблему-то не воспринял всерьёз, но чем дальше – тем больше въедалась в меня боль за несчастного Джека. Думать, что наши песни спасут всех на земле – глупо. Корить себя за то, что я не смог вовремя прийти на помощь незнакомому мальчику – ещё глупее. И всё же мне безумно хотелось как-то исправить ситуацию, сделать для людей что-то помимо сайта, которым, к тому же, занимались в основном Майк, Бенджамин Гринс и нанятый ими верстальщик. «Если продюсер говорит, что нужно понизить степень эпатажности песен, почему бы мне не написать что-нибудь проникновенное, лирическое? Если мы успешно исполняли панк-рок, неужели не сможем исполнить пару песен другого жанра?» На много раз перечитав по фотографии предсмертную записку Джека и исписав кучу бумаги, я наконец сочинил три сносных текста о том, что умирать не стоит, даже если кругом сплошная тьма, ведь в этой тьме может быть кто-то, кому твоя смерть принесёт сильную боль. Закончив сочинять, я спел новые песни самому себе и почувствовал, что мне стало намного легче. Творчество всегда служило для меня лучшим обезболивающим. «Отрепетировать бы всё это да поскорей исполнить для публики», – подумал я и послал тексты и свои записанные на диктофон напевки ребятам из группы. – Очень здорово получилось, Фрэнк, но давай займёмся репетициями не сейчас? – попросил Майк, ознакомившись с материалами. – У меня выставка скоро, надо закончить картину. И сайт ещё… И Грейс. Ты же знаешь, сколько она ждала меня с гастролей! – Да, Фрэнк, – поддержал его Дик. – У нас всё-таки законный отпуск. Я хотел заняться книгами. – Если мы сейчас возьмёмся репетировать и записывать песни, то вряд ли получится хорошо, – заметил Боб. – Мы все устали. В ответ на трагедию Джека мы выпустили видеозаявление, интервью, делаем сайт… Думаю, песни можно оставить на потом. Тони согласился с Бобом, Эндрю ничего не ответил, и я понял, что моя идея несвоевременна. «Что ж, ладно, – пожал я плечами. – Наверное, ребята правы. По крайней мере, мне самому стало легче, когда я написал эти песни, теперь можно немного развеяться и погулять. Хватит безвылазно сидеть дома». Замотав вокруг шеи ярко-оранжевый шарф, я вспомнил девушку, с которой катался на мопеде несколько дней назад. Как она восприняла шумиху вокруг суицида нашего фаната?..МИРАНДА ГРЕЙ
У меня нет слов! Этот мальчишка! Зачем он сдох, процитировав слова песни Фрэнка?! Теперь на группу начались нападки, и я очень боюсь, что «ЗД» запретят петь! [строка плачущих смайлов, затем строка очень злых и снова строка плачущих] Я не переживу, если «Звериные Души» перестанут петь. [Строка плачущих смайлов] Интересно, какая музыка играла у этого Джека на похоронах? Наверняка обычная, занудная. А я бы хотела, чтоб на моих похоронах играли песни «Звериных Душ»! Когда я умру, Похорони меня в жёлтом. Пусть мой гроб будет ярким, Как атомный взрыв. Да, именно так!ФРЭНК ТАРСЕН
На улице здорово похолодало, и у меня с непривычки замёрз нос. «Ну дубак, – бурчал я, шагая по улицам. – Если в порт спуститься – там, наверное, совсем в ледышку превратиться можно. Поэтому я туда не пойду, корабли посмотрю как-нибудь в другой раз. Почему бы сейчас не наведаться в наш с Тони и Майком колледж?» Портлендский колледж искусств можно по праву считать колыбелью группы, ведь здесь учились трое из шести её участников. Я не окончил колледж и ничуть об этом не жалею, но воспоминания о жизни в общежитии стали для меня неиссякаемым источником вдохновения. Мы с Тони познакомились на вечеринке и вскоре поселились в одной комнате (я обменялся койкой с его соседом). С нами жил ботаник по имени Ангус, который ненавидел музыку, и нам нравилось бесить его, играя на гитарах и заставляя убраться с учебниками в библиотеку. По вечерам Тони либо разучивал новые мелодии, либо мыл и расчёсывал свои роскошные волосы, готовясь к очередному свиданию. Наша комната располагалась на втором этаже, и я часто шутил, что в случае пожара спущусь из окна по волосам Тони, как по канату. Он, в свою очередь, отвечал, что я могу просто выпрыгнуть, потому что я уже головой ударенный и хуже всё равно не станет. Я любил сидеть на подоконнике, грызть карандаш и обдумывать новые песни или просто что-то рисовать. Тони ревниво следил, чтобы я грыз только своё, но его карандаши почему-то всё равно попадались мне под руку, зато имущество Ангуса я никогда не трогал. Когда я сделал татуировку на запястье, Ангус заявил, что я теперь похож на уголовника, а когда я выкрасил волосы в фиолетовый, наш бедный заучка вообразил меня геем и спешно переехал. С тех пор я взял моду, завидев его в коридоре, подходить ближе и томно интересоваться, как дела и не зайдёт ли он вечером в гости. Лицо Ангуса и та скорость, с которой он улепётывал, ужасно меня веселили. Специальность, на которой учился – «художественная обработка металла» – я выбрал случайно. Мама советовала пойти на художника, но, памятуя о скучных натюрмортах с шарами и кувшинами, я наотрез отказался. – Мне нужно что-то покреативнее, – заявил я и подал документы на другой факультет. Красавчик Тони же выбрал специальность под стать своей утончённой натуре: ювелир. Поучившись несколько семестров, прочувствовав раздолбайский дух общаги, нудность лекций и адреналин сессий, мы дружно забрали документы и целиком отдались музыке. С Майком мы познакомились ближе к концу студенчества: он был старше, совсем не разгильдяй и уже выпускник. Майк не грыз карандашей, не расчёсывал по полчаса волосы и не тусовался сутки напролёт, но он нам понравился, и Дик взялся научить его лучше играть на гитаре, чтобы он мог выступать с нами. Предавшись приятными воспоминаниям, я сам не заметил, как дошёл до колледжа. Он был такой же, как и во времена зарождения группы. У ворот стояла девушка с длинными тёмными волосами. Её внешность сразу привлекла моё внимание. Незнакомка была одета очень странно: не так, как одевается большинство девушек. На ней были кислотно-зелёные кроссовки, красно-синяя юбка в цветочек, строгое чёрное пальто и летняя соломенная шляпа. На руках девушки красовались чёрные перчатки с изображением белых костей. От её необычности у меня захватило дух. – Здравствуйте, – сказал я, боясь, что сейчас подойдёт какой-нибудь знакомый девушки и уведёт её. Девушка подняла глаза и приветливо мне улыбнулась. – Здравствуйте. Вы из Колледжа искусств? – Да, я когда-то здесь учился. – Я улыбнулся в ответ, чувствуя внезапное смущение. – Меня зовут Фрэнк. – Либерти. – Девушка протянула мне свою руку в мрачной перчатке, и я пожал её. – Либерти, вы заняты? Не хотите сходить куда-нибудь в кафе? Я затаил дыхание, морально готовясь услышать «нет», но, к моему восторгу, девушка согласилась. – Вы, я гляжу, тоже творческий человек, раз покрасили волосы в синий, – заметила она, разглядывая мои ультрамариновые патлы. – Ага, – сказал я глуповато. – Как говорил какой-то певец из телевизора, «если ты не такой, как все – не бойся показать это». – Так это ж я и был. Либерти резко схватила меня за плечи и развернула к себе. – Боже… так вы и правда знаменитость? Простите, не могу вспомнить вашу фамилию… – Тарсен, – подсказал я. – Фрэнк Тарсен, группа «Звериные Души». Но для вас просто Фрэнк. – Ох, надо же! – Либерти от неожиданности не знала, как реагировать, а я не знал, не было ли ошибкой вот так сходу заявить ей, что я звезда. – Вы меня не стесняйтесь, – попросил я. – Я совсем не страшный и не зазнайка. Вы мне просто сразу понравились. У вас такая необычная одежда! Вы не бойтесь, я не навязываюсь, просто хотел поговорить. – Поговорить с творческой личностью всегда интересно. – Либерти подмигнула и потащила меня к кафешке. – Для начала вы дадите мне автограф, потом закажете эспрессо с молоком, а потом выберете какую-нибудь тему для разговора, – заявила девушка. – Распишитесь вот здесь. Спасибо. И напишите ниже: «Либерти Линкольн от Фрэнка Тарсена, ноябрь 20ХХ года». Замечательно! А теперь я забуду на время, что вы медиа персона, иначе мне будет сложно с вами болтать. Давайте на «ты»? Можно называть меня просто Либби. – Нет, я буду использовать полное имя. – Сокращение «Либби» почему-то показалось мне в тот момент глупым. – Официант, принесите-ка два эспрессо с молоком. Либерти сняла шляпку и положила на диванчик рядом с собой. Теперь ничто не мешало мне разглядеть лицо девушки, чем я и занялся. Либерти не была ни красавицей, ни дурнушкой, но заурядным я бы её лицо тоже не назвал. У девушки были карие глаза и тонкие губы. Длинные волосы были расчёсаны на косой пробор, слева направо. – Либерти, ты учишься в Колледже искусств? – спросил я, чтобы с чего-то начать беседу. – Да. – Девушка расстегнула пальто, под которым обнаружился грубый свитер домашней вязки. – Я учусь на художника. – Очень интересная специальность, – вежливо сказал я. – Ну, это смотря какие задания дадут, – хмыкнула Либерти. – Поначалу были геометрические фигуры, кувшины и фрукты. Такая скучища! – Знаю! Когда рисуешь их, хочется расшвырять все эти дурацкие модели и уйти! Мы с Либерти засмеялись: наши чувства совпали. – Ты тоже на художника учился? – спросила Либби, отсмеявшись. – Нет… Хотел художественно обрабатывать металл, но не сложилось. Я слишком непоседливый для этого. Люблю только петь и сочинять. И рисовать – для себя. – Скромный гений. – Либерти протянула руку и потрогала мои волосы. – Жёсткие, – сказала она. – Крашеные-перекрашеные. – Я усмехнулся. – И почему все хотят их потрогать? Один фанат вообще подошёл и говорит: «Ваша голова как леденец! Можно лизнуть?» – А ты?! – На лице Либби было написано неподдельное восхищение. – А я говорю: «Ну лизни!» И он лизнул. А я спрашиваю: «Можешь определить по вкусу, каким шампунем я пользуюсь?» Мы с Либерти громко захохотали, вызвав недоумение остальных посетителей кафе. Официант принёс нам кофе. Либби с удовольствием пригубила из своего стакана. – Вроде зимние кроссовки, а всё равно на улице ноги мёрзнут, – пожаловалась она. – Я стараюсь одеваться как можно более странно и решила, что они как нельзя в тему к строгому пальто и цветастой юбке. Но скоро всё равно придётся надевать сапоги. А вместо шляпы – шапку. У меня есть шапка в виде енота, прямо с хвостом и лапами, я тебе потом покажу! – Хорошо! – я внутренне возликовал. Если Либерти обещает «потом» показать мне шапку, значит, она планирует либо встретиться со мной ещё раз, либо пригласить к себе домой. – У тебя классный шарф. Не хочешь такого же цвета сделать пряди на голове? Представь: все волосы синие, а отдельные пряди оранжевые. – А это идея! – Двуцветных волос у меня ни разу не было (отросшие корни не в счёт). – Я ещё много идей подам, – пообещала Либерти. – Ты первый человек, кому они подходят. Если бы я предложила что-то подобное самому обычному парню, он бы не стал это воплощать. – О, я готов воплотить что угодно, если оно достаточно сумасшедшее, – заявил я. Либерти захлопала в ладоши. – Давно мечтала познакомиться с кем-то действительно креативным! Кажется, сегодня моя мечта сбылась.КЭТИ МАКИНТАЙР
Не верю. Я до сих пор не верю, что это случилось. Иногда я жалею, что машина не сбила меня насмерть, но, когда приходят родители, я счастлива, что осталась жива. Пусть даже теперь я инвалид. Врачи говорят: есть шанс, что однажды я снова смогу ходить. Очень хочется верить в это, но я вижу по их глазам: шанс небольшой. Мне нужно учиться быть сильной. Нужно найти смысл жизни и какие-то радости даже в том случае, если всё останется, как есть. Хорошо, что хотя бы верхняя половина моего тела может двигаться, иначе я сошла бы с ума. Пока я могу держать в руках планшетник или книгу, у меня остаются хоть какие-то развлечения. И – главное – со мной мои «Звериные Души». Без них я бы, наверное, не выдержала этот ад. Я смотрю клипы «Звериных Душ», коллажи, фото, читаю интервью с участниками группы, глупые фанфики – всё подряд. Раньше я лазала по деревьям – теперь лазать остаётся только в Интернете. Стать инвалидом в семнадцать лет – слишком страшно, чтобы осталось желание жить в реальном мире. Хочется провалиться куда угодно – в книги, в фильмы, в музыку. Я не могу смотреть, как окружающие исполняют мои мечты. Я хочу раствориться в музыке. В музыке моей любимой группы. Мне нравятся все они – все шестеро музыкантов. Я не понимаю, как кто-то может не любить «странного» Эндрю или «жирного» Боба. Камышовый Кот, Мустанг, Леопард, Лис, Рысь и Дикобраз – вот шесть ниточек, которые удерживают меня, не давая сойти с ума. Вместо молитв я шепчу строки их песен. Вместо друзей я мысленно разговариваю с ними. О, если бы я могла попасть на их концерт! Они ведь и живут не так уж далеко – почему я не накопила денег и не съездила в их родные места? Я думала, это ребячество, думала, и на концерт успею сходить… И вот – один удар капотом в позвоночник, и я не могу сходить не только на концерт, но даже в соседнюю комнату. Только съездить, да и то с помощью санитаров, и пока только лёжа. Я про комнату. На концерт я, наверное, не попаду уже никогда. «И море боли выше ватерлинии», – поётся в одной из песен «Звериных Душ». Я люблю их песни за то, что они точно и ярко отражают душевное состояние. Когда лирический герой плачет – я плачу вместе с ним, и мне становится легче. Когда он смеётся и дразнит публику – мне становится весело, будто это я шалю, а не он. Моя жизнь отныне в руках этого рок-секстета. Если группа распадётся – разорвётся на клочки и моя душа. Я хочу, чтобы «Звериные Души» существовали вечно. Я не знаю, как жить, если какие-то обстоятельства у меня их отнимут.ФРЭНК ТАРСЕН
Домой я пришёл в совершенно невменяемом состоянии. «Влюбился», – единственное, что я сейчас внятно осознавал. Раньше я время от времени крутил романы с девушками – не так часто, как Тони, и далеко не всегда доводил их до постели. Творчеством я всегда увлекался больше, чем отношениями, и часто забывал сходить на свидание, погрузившись в сочинение песни или рисование. Тони говорил, что я «реально странный». И вот теперь я сильно, по-настоящему влюбился. С первого взгляда, с зелёных кроссовок и перчаток с косточками. «Либерти, Либерти, Либерти», – крутилось в голове. Я немного послонялся по Логову, полежал в сладких грёзах на диване, а потом рванул в магазин за краской для волос. – Дайте самую синюю и самую оранжевую, – попросил я. – Молодой человек, здесь много оттенков, выбирайте, – отозвался продавец. Наконец краска была выбрана, и я поскакал к себе. «Теперь-то с леденцами будет сложнее!» – думал я, весело ухмыляясь. Мои фанаты взяли моду дарить нам после концертов леденцы в цвет моих волос. Я уже пробовал и фиолетовые, и золотисто-жёлтые, и красные, и зелёные, и синие. Столько леденцов, сколько мы получали, невозможно было съесть даже вшестером, поэтому мы пересылали их в детдома, школы и другие подобные заведения. Когда я намазал волосы краской и засёк время, мне позвонил Тони. – Алло, – сказал я, но мысли мои витали далеко. – Фрэнк, у нас проблемы. Эндрю говорит, что уходит из группы. «Ну и фиг с ним», – чуть было не брякнул я. Сейчас, когда я чувствовал себя таким счастливым, думать о проблемах группы совсем не хотелось. – Может, Эндрю ещё передумает? – предположил я. – В том-то и дело, что он твёрд в своём намерении, как никогда. Обычно Эндрю мямлит что-то, бубнит «уйду я от вас», но не уходит. А тут он так уверенно сообщил. Сказал, что это его окончательное решение, и чтоб я всем передал. – Даже позвонить всем стесняется, – фыркнул я. – Фрэнк, он от нас уходит! После шести лет совместной деятельности! – Тони, мы теряем его! – Хватит паясничать, – разозлился Тони. – Нам придётся искать нового клавишника! Сначала эта история с Джеком, теперь Эндрю… – Ты чего закипел? – я был слишком миролюбиво настроен, чтобы проникнуться возмущением друга. – Неужели Эндрю – единственный клавишник на планете? Возьмём другого. В рок-группе клавиши вообще необязательны. Перепишем в случае чего мелодии, чтоб клавишных не было, и всё. – И кто, по-твоему, это делать будет?! Композитором у нас обычно выступал как раз Эндрю. Я задумался. – К части песен музыку писал Боб. Вот Боб и продолжит. У него хорошо получается. – То есть, тебе всё равно, что Эндрю уходит. Я попытался представить себе Эндрю и вспомнить все его лучшие качества, но перед глазами стояла одна лишь Либерти. – Слушай, Тони, мне щас неудобно. Я крашу волосы, не могу даже мобильник к виску прижать. Пусть Эндрю сам решает, чего он хочет. Я его удерживать не буду. – Значит, волосы тебе важнее товарища. Ну и козёл ты, Фрэнк. – Не козёл, а Камышовый Кот, – парировал я, но Тони уже отключился. «Моими новыми песнями заниматься сейчас не хотите, а из-за клавишника переживаете. Что мы, к началу новых концертов не найдём кого-нибудь вместо Эндрю? На свете полно классных парней, которые умеют играть на синтезаторе. Эндрю всё равно всегда был сам по себе. Я удивлён, что он целых шесть лет таскался с нами по гастролям, терпел чуждый ему образ жизни...» Мысленно оправдав свой пофигизм к дальнейшей судьбе Эндрю, я снова принялся думать о Либерти, а потом пошёл смывать с волос краску.ТОНИ МУР
– Проклятье! Я отшвырнул телефон и в сердцах скрестил руки на груди. Ситуация была наихреновейшая. Вернее, случается, конечно, и похуже, но после истории с Джеком мои нервы стали совсем ни к чёрту. Вот почему, почему если проблемы наваливаются – так все вместе, почему они не распределяются по жизненному пути равномерно? И вообще, что такого хорошего в «большой» взрослой жизни, если и неприятности в ней большие, а порою даже огромные? Мне захотелось выйти на сцену и проорать оттуда какую-нибудь из самых грубых и эпатажных наших песен. Может быть, устроить сольный квартирник – я, гитара и несколько десятков слушателей – и накричаться вдоволь, пусть все думают, что я классный актёр и эффектно изображаю отчаяние? Вообще, сейчас мне стало гораздо легче отождествлять себя с героями наших песен, чем когда я был ещё тинейджером. Мы пропагандируем себя как группа, выражающая чувства подростков. Фрэнк говорит, что возраст с 13 до 17 лет – самый сложный, и без хорошей музыки этот период жизни пройти нелегко. Фрэнку, наверное, виднее, ведь он эмпат: ему несложно примерить на себя чужую боль. Беззаботный счастливчик он только для тех, кто его почти не знает. Эндрю тоже нередко заявляет, что в подростковый период приходится несладко, так как перестаёшь понимать, кто ты и зачем живёшь, а Дик, как недавно выяснилось, когда-то даже пытался порезать себе вены. На фоне этой троицы и чуть более уравновешенных Майка и Боба я порой чувствую себя белой вороной, потому что никогда не был пресловутым «несчастным/озлобленным подростком», для которого мы поём. В школе меня все любили и никто не обижал, а взрослая жизнь кажется мне куда более щедрой на проблемы, чем подростковая. Вот сейчас, например, после шумихи вокруг самоубийцы Джека, передо мной встала новая, ещё более сложная проблема: что делать с Бетси? С Бетси Гейнер я перестал встречаться не так уж давно, однако мозги мои изрядно от неё пострадали. Во-первых, Бетси ревновала меня ко всем остальным девушкам планеты, а также к юношам, к гитаре, к микрофону и ко всему, что только можно вообразить. А во-вторых, она увидела меня с Аделиной. Аделина – симпатичная начинающая певица, и ещё она – моя фанатка, и мне есть, о чем с ней пообщаться. Едва познакомившись с Аделиной, я начал думать, как покорректнее расстаться с Бетси, и у меня вроде как даже получилось, и вот… какого чёрта эта Бетси пишет, что от меня беременна?! Я совершенно не знал, что делать. Интернет подсказал мне, что можно сдать анализ на отцовство до рождения ребёнка, но мне было страшно. Что, если будет положительный результат или Бетси найдёт способ его подделать? Мне вовсе не хотелось бросать Аделину и жениться на этой дуре Бетси, а ещё меньше хотелось скандала. Все журналисты захлебнутся новостью: Тони Мур сделал своей девушке ребёнка, а ухаживать за ним не хочет! Я, конечно, привык к скандальной славе, но одно дело – когда твоя группа считается смелой и эпатажной, и совсем другое – когда тебя называют трусом и плохим отцом! – Может быть, посоветоваться с Бобом? Он самый рациональный из нас шестерых и обычно даёт толковые советы, – сказал я сам себе, стараясь успокоиться. – Фрэнк раздолбай, он ничем не поможет. Майк сам со своей Грейс разобраться не в состоянии. У Дика девушки сто лет уж не было. Если Боб не поможет – позвоню Эндрю и попрошу научить Психотехнике Спокойствия. Я набрал номер Боба и стал, затаив дыхание, ждать, когда он ответит. – Алло, Мустанг, привет, – проговорил Боб, взяв наконец трубку. На заднем плане гомонили многочисленные племянники. – Боб, слушай… У меня к тебе дело. Очень серьёзное. Нужен совет самой здравомыслящей Звериной Души. Ты можешь отойти куда-нибудь, где не так шумно? – Я попробую, – усмехнулся Боб. – Наверное, на чердаке будет тише. Разговор с Бобом, как всегда, помог мне обрести хоть какое-то подобие душевной гармонии. Боб посоветовал не делать никакой тест и как можно меньше взаимодействовать с Бетси. – Пока у неё нет твоего ДНК, она ничего не докажет. А из-за слухов не переживай. Чёрный пиар – тоже пиар. Теперь уже всё равно ничего не изменишь. – А что скажет Аделина? – спросил я с замирающим сердцем. – И что мне сказать ей? – Скажи, что Бетси всё врёт. Но вообще, насчёт Аделины я тебе не советчик, прости, пожалуйста. Я не могу предсказать её реакцию. Я положил трубку и изо всех сил врезал по диванной подушке. Ну почему я так некрасиво влип прямо в начале отпуска? Если бы сейчас шли активные репетиции, я мог бы отвлечься от проблем… На самом деле, шанс порепетировать у меня был: только сегодня утром Фрэнк предлагал начать работать над новыми песнями, которые родились в его крашеной голове после истории с Джеком. Другое дело, что репетировать вдвоём с Фрэнком мне сейчас не хотелось. «Фрэнк постоянно подкалывает меня из-за любовных похождений, а я сейчас сорвусь, если он вздумает шутить!» Я запустил руку в волосы и некоторое время сидел, кляня судьбу и жалея себя. Потом вдруг раздался телефонный звонок. «Бетси или Аделина!» – похолодел я, но всё-таки взял мобильник, изо всех сил надеясь, что звонит Боб. Однако звонил, как ни странно, Эндрю. – Тони, привет, – сказал он каким-то слишком уж смущённым голосом. – Слушай, тут такое дело… В общем, я ухожу из группы. Это был удар ниже пояса. Сначала мальчик-самоубийца, потом Бетси, теперь Эндрю… Я сцепил зубы, понимая, что если начну говорить – то непременно скажу клавишнику что-нибудь излишне грубое. – Я ведь давно уже решил, что этот тур у меня будет последним, – продолжал Эндрю всё так же смущённо. – С вами было очень здорово, но… Я должен двигаться дальше. Передай другим, пожалуйста. Хорошо? – Я очень надеюсь, что ты ещё передумаешь, – прошипел я и положил трубку. Я редко грублю людям и редко по-настоящему злюсь, но тут меня довели. Нужно было срочно успокоиться. Я включил спокойную музыку и лёг на диван лицом вниз. Через несколько минут на мою спину взобрался кот Макс и, потоптавшись немного, устроился там спать. Мне сразу стало легче. Я обожаю кошек, и они меня тоже любят. У меня живут три кота, за которыми в моё отсутствие ухаживает экономка. Кот Макс – прирождённый психолог. Он всегда знает, как лучше снять стресс хозяина. А вот буйный кошак Тигр если что и снимает – то только кожу, когтями. Третью мою питомицу зовут Снежинка. Больше всего на свете она любит есть и спать, и где-то на периферии чувств у неё любовь ко мне. Но я не обижаюсь: кошкам, в отличие от людей, я готов простить что угодно, в том числе эгоизм. Какое-то время мы с Максом лежали в тишине и покое, потом прискакал Тигр, с явным желанием поохотиться. Макс мужественно принял удар на себя, и они с Тигром умчались в другую комнату – такая у них была игра в охотника и добычу. «Хорошо, что Тигр напал не на меня, – вяло подумал я. – Так неохота сейчас с ним возиться… А вот и Снежинка объявилась. Будет намекать, что её нужно покормить». Снежинка подошла к дивану, понюхала мою руку, потёрлась об неё. Обошла комнату, ещё потёрлась, заискивающе мяукнула. – Ладно, ладно, щас дам тебе поесть, – пообещал я и нехотя поднялся. Снежинка крутилась у ног, обвивая меня пушистым хвостом. Я вскипятил чайник, положил всем троим котам корма. На звук прибежали Макс и Тигр и вместе со Снежинкой захрустели угощением. Попив кофе с пончиками, я почувствовал себя лучше. Пожалуй, надо позвонить ребятам и рассказать про Эндрю. Может быть, у них есть идеи, как убедить его остаться с нами. Первым я, к своему несчастью, набрал номер Фрэнка. К несчастью – потому что после этого звонка я снова разозлился. Фрэнк оказался в каком-то обкуренном состоянии, на уход Эндрю ему было плевать, а под конец он сказал, что ему некогда, потому что он красит волосы, чем окончательно меня выбесил. «Ну Фрэнк, вот же придурок!» – повторял я мысленно, набирая номер телефона Дика. Дик оказался куда сочувственнее нашего фронтмена. – Эндрю уходит, говоришь? – спросил он озабоченно. – Он точно решил? Очень плохо. Я знал, что это когда-нибудь случится, но надеялся, что нескоро… – Как видишь, день икс настал, – буркнул я сердито. – Что делать-то теперь? Ты можешь уговорить его вернуться? – Я попытаюсь, но ты же знаешь, Мустанг, дара убеждения у меня нет. – Потому что ты психолог только на бумаге! – Я не хотел оскорблять Дика и не понимал, почему у меня сегодня так распустился язык, но остановиться было уже невозможно. – Ты пишешь потрясающие книги с кучей психологических ходов, но не можешь убедить друга остаться! Неужели все филологи такие непрактичные? – Прости, – расстроенно вздохнул Дик. – Если тебе нужен харизматичный мастер уговоров – обратись к Фрэнку. Он кого хочешь к чему хочешь склонит. – К чёрту Фрэнка, – прорычал я. – Он сегодня не в том настроении, чтобы кому-то помогать. Позвони Эндрю ты, пожалуйста, а я пока свяжусь с Майком. – Хорошо… – Дик явно удивился, с чего это я так взъелся на своего лучшего друга и с чего это у Фрэнка эгоистичное настроение, но лишних вопросов не задал. «Ладно, прорвёмся, – решил я, положив трубку и наблюдая, как набегавшийся Тигр потягивается во сне. – Мне нужно отдохнуть, а потом уже звонить Майку, иначе я накричу и на него. В конце концов, если Эндрю так к нам и не вернётся – найдём другого клавишника, Фрэнк прав. Не нужно так волноваться из-за Эндрю. Главная моя проблема сейчас – Бетси. Что же с ней делать?..»
