Увядший цветок

             Собачий вой разнёсся по лесу. Последние лучи вечернего солнца пробивались сквозь густые листья деревьев, постепенно погружая лес в ночную темноту.       Ветви деревьев били по лицу юноши, который, спотыкаясь о каждый камень, перебирался через лес. Спину жгло, словно к ней было приставлено горячее железо, а уже начавшие затягиваться раны снова открылись из‑за нагрузки, медленно, но верно пачкая одежду раненого.       Вэй Усянь прижался плечом к стволу дерева — перед глазами всё плыло, а в ушах был слышен лишь звон и биение собственного сердца. Ноги дрожали и подкашивались. Он прижался боком к дереву, одной рукой обняв ствол, чтобы получить опору, которая не давала ему упасть.       Он простоял так некоторое время, прикрыв глаза, пытаясь представить тихую комнату, где нет никого: только мягкая кровать, самая необходимая мебель и окно, через которое пробивается солнечный свет. Эта картинка, возникшая в голове, успокаивала юношу; она была тем самым, что он считал «уютом», «спокойствием» и «домом».       Из мыслей его вырвал протяжный вой пса, который раздавался совсем близко. От этого звука Усянь едва не закричал, подпрыгнув. Из‑за страха в нём появились силы на то, чтобы идти: стиснув зубы, он пошёл дальше, не оборачиваясь. Было глупо надеяться, что обученные собаки ордена Юнмэн Цзян не смогут найти его по запаху, тем более после того, как Цзян Чэн самолично приучил их различать запах Вэй Усяня и находить его везде.       Лай стал ещё громче, словно пёс лаял в самое ухо, и через мгновение зубастая пасть сомкнулась на подоле задней части его ханьфу.       Почувствовав натяжение, юноша повернул голову. Он увидел среднего по размеру пса с куском собственной одежды. Из глотки Вэй Ина вырвался громкий крик, который пронёсся по всему лесу, распугав всех птиц и обратив на себя внимание остальных преследователей.       Упав на зад, юноша начал пытаться отползти от животного, но тот лишь завилял хвостом, принимая это за игру. Но Усянь не понимал языка жестов собак, поэтому даже игривое настроение значило для него не что иное, как агрессию. Он начал в панике биться руками и ногтями, пытаясь отстраниться, но лишь ударил несколько раз собаку по морде, от чего она не спешила отстраняться.       Получив удары ногами в нос и голову, пёс отпустил одежду Вэй Усяня и, подскакивая из стороны в сторону, начал пытаться укусить его за ногу.       — К ноге! — раздался строгий голос Иньчжу, от которого пёс остановился. Перестав вилять хвостом и опустив голову, он подошёл к женщине.       Вэй Ин перестал биться, словно выброшенная на сушу рыба, и уставился на спасительницу. Поняв, что собака отошла, он смог немного прийти в себя.       Вэй Ин прикрыл глаза. Кажется, Иньчжу что‑то говорила, но он не слышал: слишком много крови вытекло, слишком много сил было потрачено на этот побег.

***

      Очнувшись, Вэй Ин обнаружил себя в своей кровати, в своём, в каком‑то смысле, уютном домике. Рядом с его кроватью сидела Цзян Янли и что‑то читала с лёгкой улыбкой. Увидев краем глаза движение, девушка повернула голову к брату.       — Ты проснулся. Как ты себя чувствуешь?       — Нормально… — произнёс юноша, разглядывая девушку. — Вы разве не должны были быть в ордене Ланьлин Цзинь?       Девушка легонько кивнула.       — Да, должна была быть. Но я не могла вот так бросить тебя на растерзание матушке, поэтому осталась.       Вэй Ин нахмурился, пытаясь понять и сложить всё воедино. Его лицо стало напряжённым, и Цзян Янли решила рассказать, что произошло.       — Я смогла убедить матушку, чтобы она тебя не трогала физически. Но она запретила тебе выходить из дома и наказала мне следить за тобой. И ещё Иньчжу с Изиньчжу будут временами приходить к тебе, чтобы убедиться, что ты здесь. Это всё, что я смогла сделать… — произнесла она и затихла, понимая, что для юноши лишение свободы было хуже, чем ещё раз получить Цзыдянем.       — Благодарю, дева Цзян. Этого более чем достаточно, — произнёс Вэй Ин, уловив грустные нотки в словах девушки.       — Что ты, не стоит благодарности, — смущённо произнесла юная девушка и поднялась с кровати. — Ты, должно быть, проголодался. Я схожу за едой.       Живот юноши предательски заурчал при упоминании еды. Он зарылся в тонкое, застиранное до дыр одеяло с головой. Цзян Янли, сдержав смешок, вышла на улицу, оставив его одного на некоторое время.       Оставшись наедине, Вэй Ин засунул руку под подушку и, найдя гладкий нефрит шпильки для волос, выдохнул с облегчением. Но в ту же минуту осторожно слез с кровати и, подняв деревянную половицу, заглянул в свой тайник с разными побрякушками. Осмотрев его и убедившись, что всё на месте, он осторожно положил нефритовую шпильку к остальным своим сокровищам.       Довольный пополнением в коллекции, юноша встал с пола. Оглядев комнату, он обнаружил, что здесь слишком чисто — несложно было догадаться, чьих это рук дело.       Спустя время горения палочек благовония Янли вернулась со скромным подносом сытной еды. Передав поднос юноше, девушка присела рядом с кроватью и решила поведать, что же случилось, пока тот спал и убегал от преследователей.

***

      — Госпожа, что здесь происходит? Зачем вы нас тут собрали? — задал вопрос один из старейшин, смотря на Юй Цзыюань, сидевшую перед своим столом, и Цзян Фэнмяня, сидевшего напротив неё.       — Мой дорогой супруг поднял на меня руку, — холодно произнесла женщина. От её слов все присутствующие начали переглядываться и шептаться.       Цзян Чэн, стоявший за матерью рядом с Изиньчжу, сжал кулаки. При упоминании той ситуации его передёрнуло; чтобы казаться более спокойным, он сложил руки на груди, смотря на отца, который выглядел слишком спокойно.       — Я прошу прощения у моей супруги. Это было неправильно и грубо с моей стороны. Однако она оскорбила честь моего почившего диди, а конкретно — его супруги, а также их сына. Я не считаю, что моё действие было необоснованным, — холодно произнёс Цзян Фэнмянь, отстаивая свою честь и своих близких.       Цзян Чэн вздрогнул. Негодование вспыхнуло в нём, он собирался было возразить, однако его перебили.       — Даже если бы это было правдой, ты не имеешь права бить свою жену, — парировала Юй Цзыюань, видя, что старейшины начинают становиться на сторону главы ордена. Она намеренно выделила это «даже если бы это было правдой», не подтверждая того, что это случилось. — Подумай только, что бы сказал твой отец, если бы узнал, что ты поднял руку на свою женщину. Разве глава ордена может поднимать руку на супругу в присутствии ребёнка?       — Цзян Чэн уже не маленький, — произнёс Цзян Фэнмянь, перебив супругу.       — Довольно. Госпожа, то, что произошло, действительно неправильно, однако оскорблять умерших — тоже не дело чести, — произнёс один из старейшин, останавливая спор, пока тот не перерос в ссору.       — А кто сказал, что я оскорбила Цанцзэ Саньжэнь или её супруга? Кто‑то это может подтвердить? — В ответ ничего не последовало.       Юй Цзыюань едва удерживала победную улыбку. Единственные свидетели тому — её две личные служанки и сын, но они никогда бы не предали её, да и Цзян Фэнмянь уже давно потерял уважение в собственном ордене. Так что доказательства и свидетели на её стороне.       — Что ж. В таком случае глава ордена должен загладить свою вину…       — Я не собираюсь просить прощения, — перебил старейшину глава ордена. — Мой отец учил меня не поднимать руку на супругу, однако он учил меня и тому, что оскорблять честь умерших крайне непочтительно. Я не собираюсь просить прощения, пока моя супруга не извинится перед Вэй Чанцзэ и Цанцзэ Саньжэнь.       Старейшины переглянулись, а пурпурная паучиха оставалась спокойной, понимая, что доказательства всё ещё на её стороне.       — Я не собираюсь извиняться за то, чего не совершала. Раз уж ты не собираешься заглаживать свою вину, я требую развода или временной передачи статуса главы ордена мне, — холодно произнесла женщина, отчего все затихли и уставились на неё. Развод — страшное слово: обычные девушки готовы были терпеть любые унижения, чтобы сохранить брак.