На грани роли

Эмма засмеялась, покидая смущенную Дженну и возвращаясь на край кровати. Вся остальная часть была мокрой и грязной. — Черт, понадобится новый лист сценария. Она окинула взглядом комнату, словно пытаясь оценить масштабы произошедшей катастрофы. Разбросанная одежда, скомканное постельное белье, следы помады на подушках — все говорило о бурной ночи. Но, несмотря на этот хаос, Эмма чувствовала умиротворение. Видимо, они обе нуждались в этой эмоциональной разрядке, пусть и в такой экстремальной форме. Вскоре из ванной вышла Дженна, закутанная в махровый халат. Она выглядела гораздо спокойнее и свежее, чем несколько минут назад. Бросив взгляд на Эмму, она слегка улыбнулась и, подойдя к шкафу, начала выбирать ее одежду. В итоге выбор остался на большой и бежевой футболке с птицей позади. — Слушай, — сказала Дженна, не оборачиваясь, — может, закажем пиццу? Я физически истощена и умираю с голоду. Эмма кивнула, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Отличная идея. С двойной пепперони? — И ананасами! — добавила Дженна, подмигнув. Когда они сидели за столом, уплетая пиццу, Эмма поймала себя на мысли, что ей хорошо. Очень хорошо. Несмотря на все недоразумения и сложности, между ними возникла какая-то особая связь, то, что не описать словами. И она была готова попробовать. Готова рискнуть. Готова быть рядом с Дженной, несмотря ни на что. После пиццы они устроились на диване, смотря старый фильм-документалку. Дженна прижалась к Эмме, положив голову ей на плечо. Эмма чувствовала ее тепло, ее дыхание на своей шее, и это вызывало приятную дрожь. Эмма взяла Дженну за руку, обвела свои пальцы вокруг ее и сжала. Они молчали, погрузившись в атмосферу фильма, но между ними витало какое-то невысказанное понимание. Когда фильм закончился, Дженна подняла голову и посмотрела Эмме прямо в глаза. В ее взгляде читалось столько всего: благодарность, нежность, надежда. Эмма невольно потянулась к ней, и их губы встретились в мягком, нежном поцелуе. В этом поцелуе не было страсти или напора, только искренность и тепло. Они провели остаток вечера, разговаривая обо всем на свете. О своих мечтах, своих страхах, Дженна рассказывала о своих прошлых отношениях. Эмма узнала о Дженне много нового, и с каждым новым откровением она чувствовала, как их связь становится все крепче. Она понимала, что Дженна – это не просто мимолетное увлечение, а нечто большее. Что-то настоящее. Когда пришло время ложиться спать, они вернулись в ту же комнату, которая еще несколько часов назад была эпицентром хаоса. Теперь здесь царила тишина и спокойствие. Они легли в постель, обнявшись, и Эмма чувствовала, как ее сердце наполняется любовью. Она знала, что впереди их ждет много трудностей, но она была готова к ним. Ведь теперь у нее была Дженна. И вместе они могли справиться со всем. Луч солнца прокрался сквозь щель в шторах, золотой нитью лёг на спутанные светлые волосы Эммы. Она проснулась от тишины — не от звука, а от её бархатного отсутствия, нарушаемого только ровным, тёплым дыханием Дженны у неё за спиной. Они спали, как две ложки в старом футляре: Эмма, пригнувшись, а Дженна, её более низкая, стройная фигура, повторяя изгиб её спины, рука Дженны, тяжёлая и бессознательно обладающая, лежала на талии Эммы. Эмма застыла, боясь пошевелиться, продлевая момент, когда мир сузился до тепла кожи на спине и ритма двух сердец. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, она высвободилась, оставив на месте своего тела вмятину в матрасе и одеяло, бережно подоткнутое под подбородок Дженны. Дженна хмыкнула во сне и прижалась лицом к оставшемуся теплу. На кухне ритуал был священен: мерный скрежет жерновов, шипение пара, густой, тёплый запах, который был запахом их обихода. Эмма в халате варила для Дженны — крепкая чашка кофе, в которую она могла бы окунуться лицом, чтобы проснуться. Для себя — апельсиновый сок, солнечный и кисло-сладкий, как обещание дня. Она пила, глядя в окно на пустынную улицу, чувствуя капли сока на губах. За её спиной послышался шорох босых ног по полу. Эмма не обернулась, лишь улыбнулась в сторону окна. Она почувствовала, как к её спине прижалось всё маленькое, сонное тепло Дженны. Голые руки обвили её талию, а подбородок упёрся в плечо. — Ты пахнешь кофе и… мной, — прохрипел сонный голос прямо в её ухо, и губы Дженны, мягкие и сухие после сна, прикоснулись к чувствительной коже на шее Эммы. Эмма вздрогнула, её пальцы сжали край подоконника. Она откинула голову назад, на твёрдое плечо, подставляя шею для следующего поцелуя, губы её приоткрылись в беззвучном вздохе. Свободной рукой она потянулась назад, запустила пальцы в густые каштановые волосы Дженны, притягивая её губы ещё ближе. Утренний халат Эммы распахнулся, и прохладный воздух кухни смешался с пылким теплом их тел. Шелковый халат сполз с плеча Эммы, обнажив кожу, по которой пробежала дрожь не от холода. Дженна, всё ещё наполовину во власти снов, отреагировала на этот жест инстинктивно: её губы соскользнули с шеи на обнажённое плечо, а ладонь, лежавшая на животе Эммы, медленно поползла вверх, скользя под ткань халата. Её пальцы остановились чуть ниже груди, и Эмма затаила дыхание, чувствуя, как ногти Дженны слегка царапают её кожу, обещая, но не решаясь. — Ты вся… как расплавленный мёд, — прошептала Дженна, и её голос был густым, как недопитый кофе. Она прижала Эмму к столешнице, и холодный камень стал резким контрастом пылающей спине девушки. Эмма вырвалась из её объятий лишь для того, чтобы повернуться лицом к лицу. Её глаза, синие, как утро за окном, теперь потемнели. Она взяла лицо Дженны в ладони, ощущая шершавость утренней щеки, и провела большим пальцем по её нижней губе. А ты — как холодная ложка в этом меде, — выдохнула Эмма, прежде чем притянуть её к себе в поцелуе. Это был не мягкий утренний поцелуй. Это был голод, терпевший целую ночь. Зубы слегка стукнулись, губы расставились, вкус кофе и апельсина смешался на их языках. Дженна, наконец полностью проснувшись, ответила с удвоенной силой, приподняв Эмму и усадив её на край подоконного стола. Чашка с остатками кофе дрогнула, но не упала. Футболка Дженны, которую она накинула на голое тело, была скинута. Эмма запустила руки, ладони скользнули по рёбрам, по напряжённым мышцам спины. Она откинула голову, когда губы Дженны нашли её ключицу, а затем медленно, мучительно медленно поползли вниз, к линии топа. Дыхание Дженны обжигало её кожу через тонкую ткань, и Эмма сглотнула, её пальцы вцепились в каштановые волосы, направляя, но не торопя. Тишину разорвал лишь прерывистый стон, когда зубы Дженны слегка зацепили тугой сосок через ткань.  — Джен… — имя сорвалось с её губ как молитва и приказ. Солнечный луч, игравший на полу, медленно полз, чтобы коснуться их сплетённых ног — золотое пятно на бледной коже.  Рука Эммы скользнула по спине Дженны вниз к бедрам и охватила упругую и идеально круглую задницу. — Ай. АЙ НЕ ТАМ. — Дженна сильно вздрогнула, покраснела и высвободилась из объятий. Эмма сначала не поняла что произошлоа затем начала рассматривать ее по всему телу. То поднимала по запястью, осматривая красные полосы. То поднимала голову Дженны за подбородок, осматривая всю красную шею. Взгляд стал мгновенно серьезным, полным сожалений и готовы к слезам. — Я… я правда сорвалась вчера. Такое больше не повторится. Дженна мягко улыбнулась, поцеловала Эмму в щеку, взяла ее за руку, переплетав свои пальцы с ее и несильно их сжала. Знак что она одобряет все ее слова. — Все в порядке, спускаю тебе такое с рук в первый и единственный раз. Все равно мне понравилось. Хотя раны скрыть все и не удалось, будем надеяться что до завтрашнего дня хоть осветлятся немного, тогда и получится сделать их незаметными. Дженна, не медля ослушаясь невысказанному приказу, взяла край её топа зубами и потянула вниз. Тонкий хлопок порвался с тихим шелковистым звуком, обнажая грудь. Утренний свет заиграл на влажной коже. Дженна приглушённо застонала, погружая лицо в тепло её груди. Её руки скользнули под бёдра Эммы, сжимая кожу так, что должны были остаться синяки-отметины. Эмма выгнулась, чувствуя, как край холодного стола впивается ей в спину — боль, смешивающаяся с нарастающим сладким давлением где-то глубоко в животе. Её пальцы спутались в волосах Дженны сильнее.  — Не только смотреть, — прошептала она, и голос её сорвался на низкий, почти не её тон. Она потянула голову Дженны вниз, к животу, к краю узких шёлковых трусиков, уже тёмных от влаги. Дженна остановилась. Её дыхание, горячее и неровное, обжигало кожу Эммы на самом чувствительном месте. Она смотрела снизу вверх, её глаза, цвета лесного озера, теперь были почти чёрными от желания.  — Терпение, волчонок, — её губы растянулись в медленной, хищной улыбке. Она провела кончиком носа вдоль резинки, вдыхая её запах — соль, море и что-то неуловимо сладкое. — Я ненавижу тебя, — выдохнула Эмма, но бёдра её сами приподнялись навстречу, ища контакта, которого не было. — Врёшь, — просто сказала Дженна. И наконец, наконец, её язык, плавный и уверенный, лёгким движением сдвинул предательскую ткань в сторону, чтобы коснуться обнажённой, трепещущей плоти. Эмма вскрикнула, её рука рванулась к чашке на столе, опрокинув её. Тёмные капли кофе растеклись по светлому дереву, как карта незнаемых земель. Дженна не спешила, её язык выписывал медленные, развратные круги вокруг и без того напряжённого бутона, заставляя Эмму биться в немом рыдании. Каждый мускул в её теле был натянут. — Дженна… — это было не имя, а хриплая мольба, разодранная в клочья. В ответ та лишь глубже прижалась к ней, а одна рука отпустила её бедро и поползла вверх, по ребрам, чтобы зажать сосок, твёрдый, как галька. Боль, острая и ясная, пронзила Эмму, заставив её выгнуться ещё сильнее. Она чувствовала всю текстуру стола под окном под спиной, холодный лак, царапающий кожу. Язык Дженны наконец скользнул ниже, к самому входу, и Эмма закусила губу, чтобы не закричать. Это было похоже на удар током — сладкий, разливающийся жар. Дженна пила её, как из источника, глубоко и жадно, а пальцы её руки, все ещё впившейся в бедро, начали рисовать сумасшедшие узоры на внутренней стороне бедра. — Ты вся дрожишь, — прошептала Дженна, оторвавшись на секунду. Её подбородок блестел. — Как осиновый лист. Перестань… говорить… — выдавила Эмма, но её таз, будто живущий своей жизнью, продолжал мелко и предательски подрагивать, следуя за отступившим языком. Дженна усмехнулась — низко, почти по-мужски. Её взгляд упал на растущее пятно кофе, ползущее к краю стола. — Смотри, — хрипло сказала она, — твоё море сливается с моим. Пальцы её свободной руки легли на влажное тепло, но не вошли, лишь слегка надавив. Эмма застонала, чувствуя, как внутри всё сжимается в тщетном ожидании. Она была на краю, эта пытка медленным приближением сводила с ума. — Прошу, — вырвалось у неё наконец, и в этом слове не было ни капли её привычного высокомерия, только голая, неукрашенная потребность. Дженна замерла, её глаза, тёмные и непроницаемые, изучали раскрасневшееся лицо Эммы. Воздух в кухне сгустился, стал тягучим, как патока. Дженна медленно покачала головой, её пальцы стали скользить, дразня, по чувствительному клитору. Эмма завыла от разочарования, но Дженна не собиралась уступать. Она чувствовала, как дрожит всё тело Эммы, как влага сочится сквозь ткань трусиков, и наслаждалась своей властью. Наконец, она позволила своим пальцам углубиться, вошла внутрь, медленно и неотвратимо. Эмма вскрикнула, её тело забилось в конвульсиях, и волна наслаждения накрыла её с головой. Она цеплялась за плечи Дженны, чувствуя, как её мир рушится и собирается заново в каждом толчке, в каждом вздохе. Дженна не отстранялась, пока Эмма не перестала дрожать и не затихла, обессиленная, в её руках. Она подняла голову и запечатлела на её губах долгий, нежный поцелуй. — Теперь ты моя, — прошептала она, и Эмма, слишком уставшая, чтобы спорить, лишь блаженно улыбнулась в ответ. Она чувствовала себя опустошенной и наполненной одновременно, словно её вывернули наизнанку и преобразили. Солнце, уже вышедшее из-за горизонта, заливало кухню мягким золотым светом. Кофейная карта на столе блестела, словно напоминание о бурном утре. Гонка на съемки после утра в номере Эмма прижала телефон к уху, а Дженна, уткнувшись лицом в подушку, подавила смешок. — Мистер Бертон, мы… э-э-э… немного приболели, — виляла Эмма, а Дженна тихо фыркнула, глядя на фиолетовый засос у себя на бедре. Голос в трубке прогремел, как ураган в миниатюре. — Заболели? Ваши симптомы называются похмельем от собственной наглости! Через час я хочу видеть вас в костюмах и в гриме. Не опоздаете — будете весь день сниматься с говорящим вороном. Он клюется. Понимаете? Связь прервалась. В номере воцарилась паническая тишина, нарушаемая лишь звуком сорванных с кровати простыней. — Он знает, — выдохнула Дженна, уже скача к ванной. — Все знают. Всем плевать. Нам нужен тональный крем промышленного назначения, — парировала Эмма, рыская в косметичке. Они метались по номеру, как угорелые, сталкиваясь плечами. Дженна, облачившись в черное платье-футляр, отчаянно пыталась застегнуть молнию на спине, пока Эмма накладывала на ее шею плотный слой корректора, скрывая следы своих же зубов. — Держись, это как шпаклевка стен. — Ты мне всю воротниковую зону заляпала! — прошипела Дженна, в свою очередь, замазывая розоватое пятно на ключице у Эммы. Оделись на удивление слаженно: готично-делово, все в черном, с броскими аксессуарами, которые отвлекали взгляд. Дженна надела очки с темными стеклами, хотя на улице был серый туман. Эмма завернула шею в легкий шелковый шарф со словами: Это не попытка скрыть преступление, это пижонство. Они вылетели из отеля, едва успев надеть туфли на высоких каблуках. Их походка была стремительной и слегка неестественной — частично от спешки, частично от приятной ломоты в мышцах. — Если спросят, почему мы идем как роботы-убийцы на протезах, скажем, что вдохновлялись ранними работами Бертона, — бросила Эмма, цепляясь за Дженну при спуске с тротуара. Дженна лишь кряхтела, поправляя очки. — Главное — не улыбаться. Как только улыбнешься, все поймут, что мы вовсе не умирали от мигрени.