Мейлин

— О, дитя, я напугала тебя, — голос Клодии теперь звучал мягко. — Прости… Что ты тут делаешь, дорогая? — Я… я… — Мейлин замялась, слова застряли в горле. — Я Гвен искала. Я хотела ей показать… Она заметалась взглядом по комнате, ища своё потерянное сокровище и оправдание. Клубок лежал у ножек детской кроватки, тёплое пятно в этом ледяном запустении. Мейлин наклонилась, схватила его и протянула Клодии. — Гвен… она… она учила меня прясть. Я хотела показать ей, что у меня получилось… Простите меня. Простите. — Голос её звенел от страха. — Я вышла, и потерялась… — Уголки её губ предательски подрагивали выдавая ее напряжение. Клоди подошла и взяла у неё клубок. — О, Мейлин, ты сама это сделала? — В её голосе было искреннее удивление. Она перекатывала шерсть в ладонях, ощущая её живое тепло. — Какая ты молодец. — Она подняла взгляд на девушку. — Я как-то не подумала, что тебя надо чем-то занять. Прости… Пойдём отсюда, тут очень холодно и пыльно. Мейлин послушно сделала шаг к двери, но снова обернулась. Её взгляд скользнул по застывшему беспорядку, пустой колыбели, улыбающейся девушке на портрете. — Что это за комната? — выдохнула она, уже ненавидя себя за этот вопрос, но не в силах сдержать его. Клодия застыла в дверном проёме, выпрямившись во весь рост. — Это… — её голос звучал глухо, разом потеряв все оттенки. Она посмотрела на колыбельку, которая всё ещё слегка раскачивалась. — Это комната моей жены Элис. Она умерла три года назад. Вместе с нашей дочерью. — Слова были выточены, отполированы годами одинокого ношения этой боли. Взгляд её поднялся к портрету. — Она была красавицей, — произнесла Клодия, и на её губах дрогнула улыбка, в которой была бесконечная нежность. — Пойдём отсюда. Я должна была запереть эту комнату, но, вероятно, забыла. Пойдём, ты совсем продрогла. Она легонько приобняла Мейлин за плечи и вывела из холодной спальни Элис. Но вместо того, чтобы повернуть к её комнате, Клодия повела её дальше по коридору, остановилась у другой двери, приоткрыла её и мягко подтолкнула девушку внутрь. Воздух здесь был другим — тёплым, пропахшим кожей старых книг, воском и древесным дымом. Высокие тёмные шкафы были забиты книгами. Посредине стоял большой рабочий стол из тёмного дерева, а рядом с камином — глубокое кресло, обтянутое потертым бордовым бархатом. Огонь плясал за решёткой, щедро разливая тепло. После леденящей печали той комнаты Мейлин инстинктивно потянулась к нему, сделав шаг вперёд. Клодия, увидев это, молча подвела её к очагу и усадила в кресло. Мягкость бархата приняла её, как объятие. — Простите, что я вышла без спросу, — снова пробормотала Мейлин протягивая к огню худые, бледные руки. Пальцы всё ещё мелко дрожали. — Не стоит просить прощения, — Клодия всё ещё стояла рядом. — Я рада, что ты настолько окрепла, чтобы выйти из своей комнаты. Я прикажу принести тебе тёплую одежду, и ты сможешь выходить в зимний сад. Как тебе такая идея? — она улыбнулась, и в этой улыбке было настоящее ободрение. Мейлин кивнула, не в силах вымолвить слово. Она сидела, впитывая тепло, а из головы не шёл образ: сияющая блондинка с портрета и печальные глаза Клодии, смотрящей на неё. — Я вам напоминаю Элис? — выдохнула Мейлин, наконец посмотрев на герцогиню. Вопрос вырвался сам — робкий, болезненный, необходимый. Клодия ответила не сразу. Она придвинула стул к креслу и села, оказавшись с Мейлин на одном уровне. — Вы разные, Мейлин. Она была светом, солнцем, жарким и слепящим. Смеялась так, что звенели стекла в окнах, говорила, не думая, действовала без промедления. С ней всё было игрой, вызовом, азартом. Я любила её всем сердцем, и эта любовь до сих пор болит здесь, — Клодия прижала руку к груди, ее голос дрогнул. — Но она ушла вместе с ребёнком. В один день… свет погас. Клодия посмотрела прямо на Мейлин, в её взгляде была усталость. — Ты другая. Ты… робкая. Ты нежная. С тобой… с тобой я чувствую покой и умиротворение. Ты просто… есть. И этого достаточно. Ты даришь мне тишину. Я пока не могу точно описать, что я чувствую к тебе, из-за твоего страха и настороженности. Но с тобой во мне впервые за много лет наступил мир. И этот мир для меня сейчас дороже любой страсти. — Я такая… грязная, такая… ничтожная. Какую тишину могу я вам дарить? — спросила Мейлин. — Не смей так говорить о себе, — Клодия взяла её за руку и взгляд её изменился. — Ты не грязная. То, что ты пережила — не твоя вина и я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, Мейлин. — Почему? — в глазах девушки отражалось полное непонимание. — Ты особенная, Мейлин. Это очень сложно объяснить, но как только я увидела тебя, я поняла это. Ты особенная. И ты… моя. Слово «моя» повисло в воздухе, тяжёлое, многозначное, пугающее. Мейлин сидела молча, не зная, что на это ответить. Клодия улыбнулась ей — улыбкой, в которой смешались усталость и нежность. — Посиди тут у огня, согрейся. А мне надо поработать. — Клодия встала и вернулась за стол. Слово «моя» гудело в висках, сплетаясь с выжженными на подкорке правилами. «Моя» — значит собственность. Собственность существует для использования. Иначе зачем? Зачем кормить, лечить, одевать бесполезную вещь? Её ум, привыкший к простому расчёту — услуга за услугу" — отказывался верить в то, что существует что-то другое. Доброта без расплаты была обманом, щедрость без условий — затишьем перед ударом. Раз сама Клодия счёт не предъявляла, нужно было рассчитаться первой. Мейлин встала, подошла к столу, положила свой клубок на развёрнутый пергамент. Клодия подняла на неё глаза, вопросительно изогнув бровь. — Милая, что такое? Мейлин не ответила. Её пальцы, холодные и ловкие, потянулись к завязкам на вороте простой льняной рубашки. Лёгкое движение — узелки развязались. Ещё одно — и тонкая ткань соскользнула с её плеч, беззвучно упав на ковёр. В свете камина и свечей её тело казалось высеченным из слоновой кости. Ключицы вырисовывались острыми дугами под прозрачной кожей, рёбра мягко обозначились по бокам, живот был плоским и гладким. Следы побоев почти сошли, оставив лишь бледные, желтоватые тени. Кожа, ещё недавно землистая, теперь светилась внутренним, здоровым светом, отливая перламутром в плещущем пламени камина. Мейлин обошла стол и остановилась рядом с креслом Клодии. Герцогиня замерла, не отводя взгляда. — Ты прекрасна, милая, — голос Клодии был приглушённым от сдерживаемого желания. — Я должна заплатить за вашу доброту, госпожа, — произнесла Мейлин. — Вы можете делать со мной всё, что захотите. С изяществом, отточенным в десятках таких моментов, она легко опёрлась ладонями о край стола и села на него. Твёрдая, полированная поверхность холодно коснулась её кожи. Она развела ноги и склонила голову набок, на её губах заиграла усталая, пустая, профессиональная улыбка. Жест полной, покорной отдачи. — Всё, что только пожелаете. Клодия медленно подалась вперёд и протянула руку, ее пальцы провели сначала по колену Мейлин, затем медленно поднялись по внутренней стороне бедра. Прикосновение было лёгким, но от него по коже побежали мурашки, и дыхание у девушки на миг перехватило. — Невероятно прекрасна, — прошептала Клодия, больше себе, чем ей. Её ладонь скользнула по плоскому животу, заставив девушку вздрогнуть. А потом Клодия отстранилась. Она сняла со спинки кресла бархатную накидку и укрыла ею обнажённые плечи Мейлин. — Сейчас ты не хочешь этого, милая, — твёрдо сказала Клодия. — Это будет. Но тогда, когда ты сама этого захочешь. Захочешь своей душой, своим телом, а не своим разумом, который хочет рассчитаться за кров и еду. Мне не нужна такая оплата. Я забрала тебя в этот замок, чтобы защитить, а не, чтобы пользоваться тобой и делать с тобой «всё, что пожелаю». Она улыбнулась, но улыбка была печальной. Клодия опустила девушку на пол, поправила накидку, закутав её поплотнее. А затем усадила к себе на колени и просто обняла. — Я не требую от тебя расплаты телом, Мейлин. Я прошу тебя просто… довериться мне. Сможешь ли ты это сделать для меня, милая? Мейлин была совершенно ошеломлена. Её единственный, самый ценный дар оказался ненужным. Мозг лихорадочно работал, перебирая варианты, ища подвох, и не находил ничего. Голова раскалывалась. "Она лжёт. Это игра. Значит, цена будет другой, ужаснее. Но у меня больше ничего нет. А если… если она и правда… Нет. Так не бывает." — Всё хорошо, Мейлин, не переживай об этом, — голос Клодии у самого её уха, был тихим и успокаивающим. — Ты просто запуталась, ты растеряна и напугана. — Простите, — прошептала Мейлин. — Ничего, дитя, ничего… В дверь постучали. — Войди. На пороге, запыхавшаяся и бледная, появилась Гвен. — Ваша светлость! Мейлин! Её нет в комнате! — закричала она с порога и остолбенела, заметив девушку, сидящую на коленях у герцогини. Её глаза округлились. — Я… я… за шерстью отходила… — пробормотала она невпопад, ошарашенная увиденным. — Всё хорошо, Гвен, — спокойно сказала Клодия, не выпуская Мейлин из лёгких объятий. — Наша искательница приключений просто заблудилась. Вышла из комнаты, чтобы найти тебя и показать свою работу и забрела в комнату Элис, где я её и нашла. — Простите, я не должна была её оставлять! — О, не волнуйся. Зато теперь мы знаем, что она может ходить. Найди ей одежду потеплее, пусть насладится цветами и пением птиц в зимнем саду. Ей сейчас нужен покой. — Клодия погладила Мейлин по спине, чувствуя, как та напряжена. — Иди с Гвен, милая. Мейлин встала, ноги снова показались ей ватными. Накидка сползла, обнажив плечо. — И забери свою рубашку, Мейлин, — напомнила Клодия. Мейлин наклонилась и подняла с пола рубашку, взяла клубок со стола, сделала неумелый реверанс в адрес герцогини. И только после этого, не поднимая глаз, побрела к Гвен, стоящей на пороге с лицом, на котором ясно читался немой вопрос.