Мейлин

Накануне праздника Зимнего Солнцестояния замок Грейфрост наполнился непривычным гулом и суетой, нарушившей его величавое, ледяное спокойствие. Повсюду сновали служанки, на лицах которых привычная сдержанность сменилась озабоченным рвение. Поддавшись предпраздничному настроению, они бегали по всему замку, высоко неся связки свежего падуба и омелы. Ярко-алые ягоды и тёмная зелень должны были висеть над каждым камином, в каждой нише, вытесняя сумрак долгой ночи. В парадном зале тоже вовсю кипела работа. Десятки рук сдвигали столы, устанавливая их строгими рядами. Скрип деревянных ножек по каменному полу был похож на протяжный вздох пробуждающегося зверя. Другие слуги драили до блеска серебряные канделябры и расстилали на столах вышитые скатерти. Воздух был густым от запаха воска, которым натирали дерево. Даже свет, пробивавшийся сквозь высокие, только что вымытые витражи, казался иным — не холодным и бледным, а празднично-резким, выхватывая из полумрака клубящуюся пыль и блеск нарождающегося великолепия. Замок, словно живое существо, готовился принять грядущее празднество. Мейлин бродила по его ожившим коридорам, чувствуя себя призраком. Её уединённая комната и даже зимний сад — всё было захвачено этой всеобщей лихорадочной подготовкой. Все были заняты. У всех было дело, цель, место. Даже Гвен теперь пропадала в кладовых и на кухне, помогая с проверкой припасов и другими приготовлениями. Когда Мейлин пыталась предложить свою помощь — её вежливо, но твёрдо отстраняли. «Отдохни, дитя», «Не твоя забота», «Госпожа приказала тебя беречь». Эти слова, произносимые с добрыми намерениями, делали её отчуждение ещё глубже. Она была праздным зрителем в театре, где у каждого была роль. От этого её непонимание, куда себя деть, превращалось в гнетущую тоску. В поисках хоть какого-то уединения, она поднялась в северное крыло, где коридоры были шире, а окна — просто огромными. Здесь было гораздо тише. Она шла, глядя на свои туфли, мягко ступавшие по холодному камню, и думала о том, как странно быть одновременно в самом центре этого великолепия и абсолютно вне его. Проходя мимо закрытых дверей кабинета герцогини, она замедлила шаг. И тут её слуха достигли голоса Клодии и Маргарет. Инстинкт самосохранения велел ей бежать, но ноги приросли к месту. Что-то в их тоне, в обрывках фраз, заставило кровь застыть в жилах. Она замерла, прижавшись спиной к холодной стене рядом с дверным косяком, затаив дыхание. — …за нашими спинами уже шепчутся, Клодия, — доносился голос Маргарет. — Я только что вернулась из Линдхерста, от леди Этельфелд. Там уже перешёптываются по углам, что герцогиня Грейфрост привезла в свой замок шлюху из дешевого притона «Пристанище Усталой Странницы». Название этого места уже у всех на устах! Внутри у Мейлин всё оборвалось. — Тетушка, мы же договаривались не поднимать этот вопрос, — голос Клодии прозвучал напряжённо, но с попыткой сохранить контроль. — Договаривались? — в голосе Маргарет послышались визгливые нотки. — Племянница, разве для этого я тебя растила? После смерти моей дорогой сестры, твоей матери, я лелеяла тебя как родную дочь! Я вложила в тебя всю душу, всю свою жизнь! И сейчас, на старости лет, я должна видеть это? Девку из самого отвратительного притона? Это ли моя награда? Отошли её, Клодия! Отправь куда-нибудь в дальнюю деревню, в обитель Великой Матери, заплати, чтобы она исчезла! Ради всего святого! Наступила тяжёлая, долгая пауза. Мейлин слышала лишь стук собственного сердца. Когда Клодия наконец заговорила — её голос был низким, глухим от едва сдерживаемых эмоций. — Не говори со мной в таком тоне, тетушка. Не пытайся манипулировать мной. взывая к памяти о матери. — В её голосе была не только сталь, но и незатихающая боль. — Ты прекрасно знаешь, что она поступила бы точно так же. Разве она могла пройти мимо умирающей на дороге? Она своими руками перевязывала раненых в лазаретах, Маргарет! Моя мать, твоя сестра, выносила горшки за больными и не брезговала их струпьями! Ты думаешь, она бросила бы это дитя гнить в той яме? Ты знаешь, что нет! — Клодия, это же совсем другое! — попыталась возразить Маргарет, но в её голосе появилась неуверенность. — Нет, это то же самое! — Клодия не дала ей договорить. — Эта девочка останется здесь. — Избавься от неё, Клодия, заклинаю тебя! — Маргарет перешла на отчаянную, старческую мольбу. — Через несколько дней большой приём, весь цвет окрестных земель будет здесь! Ты что, выведешь её к людям? Ты покажешь эту… эту шлюху всем нашим гостям? Ты опозоришь нас перед лицом всего света! — Я представлю её как мою фаворитку! — отрезала Клодия, и в её словах прозвучала дикая, безумная решимость. — Племянница, я умоляю тебя, не позорь наш род! — Маргарет, казалось, была на грани слёз. — Она — живое, дышащее пятно на чести нашего дома! Мы и так еле оправились после твоего "побега", а теперь ещё и это?! Звук от раздавшегося после этих слов удара был таким внезапным и громким, что Мейлин вздрогнула. — Маргарет, хватит! — прикрикнула Клодия, и в её голосе впервые прозвучала неподдельная ярость. — Прекрати на меня давить, иначе... Хочешь знать, что я сделаю? Я возьму эту девочку, сяду с ней в карету и уеду из этого проклятого замка. Навсегда. Ты этого хочешь, тетушка? Чтобы я, последняя Грейфрост, бросила родовое гнездо? Ты знаешь, я могу это сделать! В кабинете воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Маргарет. — Нет, Клодия, — наконец выдавила она ослабевшим голосом. — Нет. Я не смогу здесь одна... Не говори такого. — Тогда прими её, — голос Клодии тоже понизился, но в нём всё ещё дрожала невысказанная буря. — Чем она тебе мешает, тетушка? Тихая, спокойная, робкая и покорная. Она не просит золота, тихо прядет шерсть в своём углу и радуется, когда у неё получается ровная нить. Она даже меня боится! Ради всего святого, что в ней такого ужасного? Маргарет сдавленно вздохнула, будто ей не хватало воздуха. — А если… — она заговорила медленно, подбирая слова, — а если она уйдёт сама? Клодия молчала. Пауза затягивалась, как петля на шее. — Если она сама так решит… — в голосе Клодии впервые за весь разговор прозвучала горечь, — я не стану удерживать её силой. Я не тюремщик. — Я надеюсь… — Маргарет сказала это с отчаянной искренностью, — я очень надеюсь, что в этой девочке проснётся совесть. Или хотя бы благодарность. И она уйдёт сама, избавив тебя от этого безумия. В комнате снова повисла гнетущая тишина. — Я пойду в свои покои, — сухо произнесла Маргарет. — Мне неприятен этот разговор. Раздался резкий скрип отодвигаемого стула тяжёлые шаги. Мейлин, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить собственный стон, ослеплённая слезами, бросилась прочь от двери. Её ноги сами понесли её вперёд, вглубь незнакомых коридоров, подальше от этого места, от этих слов, которые резали её на части. «Позор… Шлюха… Пятно…» «Если она уйдёт сама… я не стану удерживать…» Она бежала, не видя ничего вокруг, мир вокруг неё распадался на осколки. Яркие гирлянды из падуба превращались в кровавые блики перед глазами, смех служанок — в ядовитый гул насмешки. Она бежала от правды, которая оказалась страшнее любых её ночных кошмаров. Она была не спасённой. Она была проблемой. И теперь она знала, что должна сделать. Единственное, чего от неё по-настоящему ждали.