Игра для пар на сближение

Иногда всё, что ты можешь сделать — это не сойти с ума.

Молчать. И надеяться, что он обернётся.

      Джисон замер. Всё его существо, каждая мысль были сфокусированы на человеке перед ним. Он вглядывался в лицо Минхо, пытаясь прочесть в этих тёмных, сейчас таких серьёзных глазах хоть какую-то разгадку. Это был не просто взгляд, а сканирование. Он ловил каждую микротрещину в каменном спокойствии Минхо, каждый малейший изгиб губ, невысказанную мысль, прячущуюся в напряжении челюсти.       Внутри у него всё переворачивалось, кричало от непонимания. Он ощущал себя как в ловушке, где стены медленно, но верно сдвигаются, сминая всё, что Хан считал знакомым и безопасным. Мысли метались, сталкиваясь друг с другом в паническом вихре. Про какую ревность? — этот вопрос гудел у него в висках навязчивым, безумным ритмом, заглушая всё остальное. Что он имеет в виду? В какой вселенной эти слова могут иметь смысл? Он чувствовал ледяную пустоту в желудке, смешанную с приступом жара, подступавшего к щекам. Это было словно его внезапно выдернули из привычной реальности и швырнули в другую, где все правила были написаны на незнакомом языке.       Это какая-то извращённая проверка на прочность? Манипуляция, чтобы вывести меня из равновесия? Джисон отчаянно цеплялся за эти логичные, рациональные объяснения, пытаясь ими залатать трещину, возникшую в его восприятии. Может, это просто его неуклюжая шутка? Да, конечно, это же Минхо. Он может быть непредсказуемым. Мысль об этом принесла слабый, почти неуловимый импульс облегчения. Да, это должна быть шутка. Нелепая, сбивающая с толку, но всего лишь шутка.       Но даже пытаясь убедить себя в этом, он не мог заглушить рой вопросов, жужжащих в глубине сознания, подобно осам. А если нет? Что, если за этим стоит что-то другое? Почему именно эти слова? Почему сейчас? Что Минхо видел, что заметил такого, о чём даже я боялся себе признаться? Он чувствовал, как почва окончательно уходит из-под ног. Все его внутренние ориентиры — дружба, профессиональные границы, даже его собственные смутные, невысказанные ощущения, которые он тщательно упаковывал и прятал в дальний угол души, — всё это смешалось в один спутанный, неразрешимый клубок под пристальным вниманием Минхо и под гнетом его абсурдных, но от этого не менее взрывных слов.       Хан стоял, парализованный этой внутренней бурей, чувствуя, как граница между шуткой и исповедью, между игрой и чем-то бесконечно более опасным, растворилась, оставив его одного в невыносимой, звенящей тишине неопределённости.       А Минхо в это время читал его взгляд совсем иначе. Эта напряжённая, почти болезненная сосредоточенность Джисона, это молчание, наполненное немыми вопросами… Для Минхо это было кристально ясно. Это борьба. Ли смотрел, как Джисон сжимается внутренне, и ему казалось, будто он наблюдает за прозрачной стеной, которая вот-вот треснет. И Минхо держит в руках молот, чтобы её разбить, и теплое одеяло, чтобы укрыть того, кто окажется по ту сторону. Джисон пытается поверить. Поверить, что Минхо говорит правду, что он действительно готов убрать с их пути эту неловкость с Ликс-и.       В этом пристальном взгляде Минхо видел не недоумение, а надежду, смешанную со страхом. Он боится потерять не её, — с внутренней, почти ликующей уверенностью думал Минхо. — Он боится потерять это. То, что сейчас висит в воздухе между нами. Хан просто запутался в своих же чувствах.       Минхо чувствовал себя тем, кто нашел спрятанное сокровище и теперь должен бережно, но решительно расчистить к нему путь. Ликс-и была не соперницей, а всего лишь помехой на этой дороге — милой, но абсолютно лишней деталью в картине, которая начинала вырисовываться в его сознании с поразительной ясностью. Он хотел, нет, нуждался в том, чтобы Джисон ему поверил. Чтобы он наконец расслабился, перестал цепляться за эту формальность дружбы и позволил себе то, что, как теперь был уверен Минхо, он сам так отчаянно хотел после той ночи.       — Ты… — начал Джисон, его голос прозвучал хрипло, сбивчиво, словно пробиваясь сквозь паутину собственных мыслей.       Минхо не сдержал лёгкую, почти невидимую улыбку в уголках губ. Этот голос, эта потерянность — они были музыкой для его ушей. Ключом, поворачивающимся в замке. Ещё немного, — думал Ли, и в груди разливалось теплое, уверенное нетерпение. — Ещё пара слов, один шаг, и эта стена рухнет. И тогда всё станет на свои места. Ликс-и отойдет в тень, где ей и место, а мы… сможем наконец начать то, что сейчас из-за нее откладываем. Он смотрел, как Джисон пытается вытащить из себя вопрос, который мог бы прорезать этот туман.       Ты что, думаешь, что я в неё влюблён? С чего ты взял, что я ревную?.. не понимаю… Слова Джисона застревали в горле, спутанные и бессмысленные. И Минхо воспринял это не как растерянность, а как последний, самый красноречивый знак. Знак того, что слова уже не нужны. Что Джисон внутри уже всё понял и теперь просто боится это признать.       И в этот миг, когда напряжение между ними достигло пика, натянутое, как тетива лука, и вот-вот должно было либо лопнуть с оглушительным треском, либо выпустить стрелу в неведомое, в нечто новое и безвозвратное — его разорвал грубый, чуждый жизнерадостный звук реальности. Дверь с оглушительным грохотом распахнулась, впустив струю леденящего, табачного воздуха, который врезался в застоявшуюся атмосферу их угла.       — Господи, вышел на две минуты, а пришлось остаться на улице дольше! — громко, с преувеличенным, фальшивым драматизмом заявил Хёнджин, вваливаясь внутрь и сметая ладонью невидимый пепел с куртки. — Позвонили с работы и хотели повесить косяк на меня! Представляете? Я, оказывается, виноват! Ну я им…       Он продолжал свою историю, но его голос для Джисона стал далёким и размытым, как радиопомехи из другой комнаты, заглушаемые громким, навязчивым гулом в собственных висках. Джисон даже не вздрогнул, не обернулся. Его тело физически находилось в баре, но сознание всё ещё было приковано к Минхо, втянуто в то магнитное поле невысказанного, которое создал Ли.       Он буквально не заметил появления Хёнджина. Его взгляд был прикован к Минхо, Хан продолжал смотреть сквозь него, пытаясь пробиться взглядом сквозь ту непроницаемую, зеркальную стену непонимания и намёков, что выросла из нескольких простых, но взрывоопасных фраз.       Хёнджин, не получив реакции, умолк на полуслове. Его бодрая маска спала, уступив место настороженности. Он медленно, оценивающе посмотрел на них обоих по очереди. На Джисона — замершего, бледного, с абсолютно пустым, отрешённым лицом, за которым клокотала настоящая внутренняя буря. Его пальцы бессознательно впивались в край стойки, костяшки побелели. А взгляд… был пристальным и в то же время отсутствующим, полным такой растерянности, что стало не по себе.       Потом его глаза переметнулись на Минхо. Тот сидел с виду спокойно, откинувшись на спинку стула, но всё его существо было напряжено, как у хищника перед броском. Спокойствие было обманчивым. Из-под полуприкрытых век на Джисона было направлено такое интенсивное, выжидающее, собственническое внимание, что по спине Хёнджина пробежал холодок. В воздухе висело что-то плотное, тяжёлое, почти осязаемое — густая смесь из недосказанности, вызова и чего-то глубоко личного. Во что он ворвался, как слон в фарфоровую лавку, нечаянно сорвав занавес с какой-то очень приватной, очень опасной сцены.       — Эй, ребята… — неуверенно начал Хёнджин, но снова замолчал.       Минхо наконец медленно, очень медленно, оторвал взгляд от Джисона и перевёл его на Хёнджина. В его глазах ещё читалась глубокая, непоколебимая уверенность в своей правоте, но теперь она была прикрыта тонким слоем вежливой отстранённости. Он дал Джисону понять: Наше дело. Тайное. Его это не касается.       А Джисон, под действием этого взгляда, наконец моргнул, словно вынырнув из глубины. Его руки дрожали. Он чувствовал себя так, будто только что пережил короткое замыкание в мозгу. Но один вопрос горел в нём ярче всего: Что, чёрт возьми, только что произошло?       Хёнджин, видя, как Джисон почти механически направляется в сторону уборной, придвинулся к Минхо так близко, что их плечи почти соприкоснулись. Его лицо, обычно сияющее беспечной улыбкой, было искренне озадаченным и полным жгучего, ненасытного любопытства. В глазах метались вопросы, как пойманные в клетку птицы. Он чувствовал, что пропустил не просто разговор, а целое событие.       — Эй, — прошептал Хван, кивая в сторону исчезающей фигуры бармена, и в этом шёпоте звучало всё его потрясение. — Что случилось? Что ты ему такого сказал? Я в жизни не видел его таким… отключённым от реальности. Он меня даже не заметил. Джисон! Меня!       Он произнёс это с таким изумлением, будто стал невидимкой. В его голосе не было осуждения, только изумлённое, почти неподдельное восхищение мастерством, с которым Минхо смог вывести Джисона из строя, и доля искренней тревоги за друга. Видеть невозмутимого, всегда контролирующего ситуацию Хана в состоянии, близком к ступору, было событием из ряда вон, и Хёнджин жаждал разгадать эту головоломку. Ли медленно выдохнул, его взгляд был прикован к дверям, за которыми скрылся Джисон, словно он мог видеть сквозь дерево его растерянную фигуру.       — Мы просто… поговорили немного откровеннее обычного, — сказал он, и его голос звучал спокойно, ровно, даже обманчиво просто. — Подняли некоторые темы. Он немного переживает, вот и всё.       Хёнджин нахмурился. Этот ответ был настолько же информативен, как пустой стакан. Он знал Минхо. Ли мог «просто поговорить» так, что у человека сдвигались внутренние ориентиры. Но что это были за «темы»? Их ночь? Что-то ещё? Он перебрал в голове все возможные варианты, пытаясь сопоставить их с тем шоком на лице Джисона. «Немного переживает» — это было величайшим преуменьшением года. Человек выглядел так, будто у него из-под ног выдернули весь пол.       — Темы, — повторил Хёнджин, растягивая слово, впиваясь взглядом в профиль Минхо, пытаясь поймать малейшую подсказку в его непроницаемом выражении. — И эти «темы» заставили его смотреть на тебя так, будто ты… — он искал сравнение, — будто ты только что объявил ему, что инопланетяне высадились в его гостиной. Или ты признался в чём-то. Тяжёлом. Или и то, и другое сразу.       Минхо лишь слегка повернул к нему голову, уголок его рта дрогнул в чём-то, что было далеко от улыбки. Он намеренно говорил так. Не потому что не доверял Хёнджину — в каком-то смысле он ему доверял даже слишком, раз рассказал про их ночь. А потому что не видел смысла вдаваться в детали. Всё, что происходило между ним и Джисоном, было их личным, запутанным клубком, хрупкой паутиной из намёков, притяжений и невысказанных истин, куда посторонним, даже другу, соваться было не нужно и даже опасно. Хван, со своим прямолинейным любопытством и склонностью всё обсуждать, мог только наломать дров. Более того, лишние слова могли навредить той новой, только что зародившейся реальности, которую Минхо пытался выстроить одним лишь давлением взгляда и силой подтекста. Раскрывать карты раньше времени было бы глупо.       — Иногда слова слишком грубы, чтобы передать суть, — наконец произнёс Минхо, его голос приобрёл низкий, задумчивый оттенок. Он снова посмотрел на дверь. — Некоторые вещи… они должны созреть внутри сами. Без лишнего шума.       Хёнджин откинулся назад на спинку стула, изучая Минхо. Он понял, что наткнулся на что-то глубоко личное, почти священное для друга. И что его роль здесь — не копать дальше, а наблюдать со стороны. Эта мысль одновременно разочаровала и взбудоражила ещё сильнее. Он пропустил кульминацию, но, кажется, пришёл как раз вовремя, чтобы увидеть начало следующего акта.       — Слушай, я хочу попросить тебя об одолжении, — сказал Минхо, понизив голос до доверительного шёпота, но в нём не было просьбы. — Поезжай домой на такси. Я за тебя заплачу, не вопрос.       — Чего? — Хёнджин замер с бокалом на полпути ко рту, его брови поползли вверх, выражая чистейшее недоумение. — Почему?       — Потому что я хочу довезти Джисона домой, — чётко и без колебаний произнёс Минхо. Его взгляд не оставлял места для дискуссий. — И… продолжить наш с ним разговор. Наедине. Без свидетелей.       В этих словах не было места для возражений. В них звучала не просто просьба, а заявка на право. Право быть тем, кто позаботится. Право быть тем, с кем Джисон останется наедине, когда его защитные барьеры, возможно, будут ниже. Право докопаться до сути того замешательства, которое он сам же и вызвал.       Хёнджин смотрел на него несколько секунд, и по его лицу пробежала целая гамма эмоций: сначала изумление от такой наглости (и не важно, что машина была во владении Минхо), затем — медленное проникновение в суть, и наконец — широкое, одобрительное осознание. Он всё понял… но понял по-своему, через призму своего простого и прямого восприятия мира. Хван увидел в этом решительном предложении не последний акт сложной психологической драмы с ночными признаниями и невысказанной ревностью, а кульминацию искусного, даже дерзкого флирта. Вау, — подумал он, внутренне свистнув от восхищения. — Он действует быстро и безжалостно. Вывел его из равновесия одним разговором, и теперь хочет «успокоить» наедине. Мастер своего дела!       Его любопытство кричало, чтобы он остался, подслушал, стал невольным соучастником этого «продолжения». Но что-то другое, более глубокое, удержало его. Во-первых, в голосе и взгляде Минхо было что-то, с чем не спорили. Это был не его друг, а кто-то другой — сфокусированный, целеустремлённый, почти опасный в своей решимости. А во-вторых, и это было главное — Хёнджин, при всей своей бесшабашности, был хорошим другом. Он видел, как Минхо смотрел на Джисона сегодня. Видел эту странную, тягучую напряжённость между ними. И если сейчас у Минхо был шанс всё прояснить, то кто он такой, чтобы мешать? Друзья должны поддерживать. Даже если поддержка означала убраться с дороги.       — Ох… Понял-понял, — протянул Хёнджин, и на его губах появилась хитрая, одобрительная ухмылка, смесь восхищения и братской солидарности. Он подмигнул Минхо, как сообщник. — Всё ясно. «Продолжить разговор», да? Ладно, ладно, я не буду мешать вашей… «беседе», — он сделал многозначительные кавычки в воздухе пальцами. — Только смотри, — добавил он, уже более серьёзно, — не доведи бедного парня до инфаркта.       Минхо лишь коротко кивнул. Его взгляд уже скользнул в сторону уборной, ожидая появления Джисона. Пусть Хёнджин думает, что хочет. Главное — результат. Он достал телефон, и его движения были быстрыми, точными, лишёнными суеты. План приводился в действие. Скоро они с Джисоном останутся одни в замкнутом, интимном пространстве машины — том самом месте, где всё и началось. И на этот раз Минхо был полон холодной, ясной решимости. Хёнджин, наблюдая за его сосредоточенным лицом, лишь покачал головой с уважительной усмешкой. Он был выведен из игры, но ему почти нравилось быть зрителем в этом спектакле. Почти.       — Ну, я пошёл, — сказал он, и в его глазах плескалось одобрение. — Только, смотри… будь с ним понежнее, а? Мальчик-то и так страдает, — он многозначительно кивнул, намекая на боль в спине и бёдрах, в «падение» в которое они оба якобы верили.       Минхо лишь усмехнулся в ответ — коротко, беззвучно. Это был не смех, а скорее знак принятия правил игры. Он смотрел, как друг, махнув ему рукой на прощание, скрывается в желтом свете салона такси, и машина, урча, растворяется в ночном потоке огней, словно капля, унесённая течением. Тишина, наступившая после её исчезновения, была плотной и полной предвкушения. План сработал безупречно.       Через несколько минут дверь в уборную открылась. Джисон вышел, медленно вытирая ладони о джинсы. Его лицо всё ещё носило следы внутренней бури — легкая бледность, синики под глазами, но было приведено в более-менее вменяемый, социально приемлемый порядок. Он провёл ладонью по волосам, сглаживая непокорные пряди, оглядев почти опустевший зал с медленным, почти осторожным взглядом человека, возвращающегося в реальность. И его взгляд упал на пустой стул рядом со стойкой. Куртка исчезла. Остался лишь влажный круг от бокала.       — А Хёнджин где? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал обыденно, ровно, но внутри всё ещё чувствовал себя немного выбитым из колеи. Он опёрся о стойку, нуждаясь в опоре.       — Ему позвонили. Опять. Какие-то проблемы на работе, — ровно, спокойно, без малейшей тени лжи или сомнения в голосе, ответил Минхо, даже не отрываясь от экрана телефона, делая вид, что проверяет сообщения. Его пальцы скользили по стеклу с лёгкой, деловой безучастностью. — Убежал на такси. Кажется, очень срочно. Просил передать, что извиняется.       Джисон кивнул, принимая объяснение без лишних вопросов. Это было похоже на правду, обыденную и неудивительную. Хёнджин и его вечные, громкие «срочные дела» были частью фона их жизни. Он с облегчением, почти физическим, вздохнул — присутствие Хвана с его назойливым любопытством и громким смехом сейчас было бы невыносимым. Он нуждался в тишине, чтобы собрать рассыпавшиеся мысли в кучу.       Тем временем последние гости, смеясь и надевая куртки, потянулись к выходу. Свет над пустыми столами становился ярче, обнажая пятна на скатертях и пустые стаканы. Заведение пустело, и тишина наступала, давящая и интимная. Минхо поднял глаза от телефона и посмотрел прямо на Джисона. В его взгляде не было вопроса, не было ожидания. Он отложил телефон в сторону и слегка наклонил голову, его тёмные глаза застыли на лице Джисона, выжидающе и безжалостно честно. Словно говорили: Смотри. Остались только мы. И этот разговор. Никуда от этого не деться.       — До закрытия считанные минуты, — сказал Минхо, его голос был тихим, ровным, но звучал с такой железной, неоспоримой уверенностью, что перекрыл даже настойчивый шум убирающейся посуды, — я пойду к машине. И буду ждать тебя там.       Он произнёс это так просто, так буднично, как будто это было самой естественной и неизбежной вещью на свете. Как будто они договаривались об этом давно, а не пять секунд назад в его голове родился этот окончательный план. И именно в этой кажущейся простоте, в этой плоской, лишённой эмоций тональности, не оставляющей места для дискуссий или шуток, была сконцентрирована вся сила его характера. Это была не просьба друга, а указание, отданное с непоколебимой верой в его исполнение.       Джисон замер, сжимая в руке влажную тряпку для стойки. Его протест, его первоначальное, рефлекторное желание сказать «нет, спасибо, я сам как-нибудь», увяли, не успев родиться. Против этой уверенности, этого спокойного ожидания у барной стойки не было аргументов. Более того, в глубине души, в той измотанной, сбитой с толку части, что устала от сегодняшних странностей, промелькнула слабая, но цепкая мысль: А что, если… это шанс? Что, если он сейчас, наедине, без Хёнджина и этого шума, наконец объяснит? Скажет всё начистоту? Без этих дурацких игр, двусмысленных намёков и этого… этого взгляда? Мысль была похожа на соломинку для утопающего.       Минхо, видя это молчание — не просто паузу, а глубокую, тяжёлую тишину, в которой растворились все возможные «нет», — тихо кивнул. Он не стал ждать вербального ответа, не требовал подтверждения. Молчание и было подтверждением, единственно возможным в этой ситуации. Он развернулся, и его твёрдые, размеренные шаги по скрипящему полу зала отстукивали финальный, неумолимый ритм вечера. Каждый шаг удалял его физически, но при этом странным образом нависал над Джисоном ещё большей тяжестью ожидания.       Хан смотрел ему вслед, на спину, скрывающуюся за дверью, а потом бросил потерянный взгляд на пустой, освещённый неоновым светом зал. Тишина после ухода последнего гостя, после стихания рабочего гула, всегда была для него особым, личным благословением, моментом подведения итогов.       Он медленно, почти ритуально, снял фартук, сложил его, погасил основные светильники за баром, один за другим, погружая знакомое пространство в полумрак. Хан взял свой рюкзак и куртку, ощущая её грубую ткань под пальцами как последнюю связь с нормальностью, и шагнул в холодную ночь. Навстречу чёрному силуэту машины, стоящей под фонарём. Навстречу Минхо, который ждал его там. И навстречу разговору, который, как он смутно, но неотвратимо чувствовал, уже ничего — ни их дружбу, ни его внутренний покой — не сможет сделать прежним. Каждая клетка его тела тянулась назад, к тишине пустого бара, но ноги несли его вперёд.       Ночь была холодной и тихой, и только хруст снега под кроссовками Джисона нарушал безмолвие, каждый шаг казался невероятно громким. В его голове, уставшей от смены и странного, тягучего напряжения, всё ещё крутились слова Минхо. «Не стоит ревновать её ко мне». Фраза отскакивала от стенок черепа, как сумасшедший мячик, не находя хоть какого-то оправдания. Что-то важное, какая-то очевидная для всех, кроме него, деталь, ускользала, оставляя лишь чувство глухого, назойливого недоумения.       За рулём виднелась слабая подсветка экрана телефона, освещавшая профиль Минхо. Он был погружён в чтение или переписку. Но стоило ему подойти ближе, тени зашевелились. Водительская дверь распахнулась без скрипа, и Минхо вышел. Он обошёл капот с той же неторопливой, абсолютно уверенной грацией, с какой вёл себя весь вечер, и без лишних слов, почти ритуально, открыл перед Джисоном пассажирскую дверь.       Жест был настолько знакомым и в то же время чужим, что у Джисона на миг перехватило дыхание. Вспышка. Дверь. Снег. Его голос, пьяный: «Где в тебе джентльмен?». Губы. Поцелуй. Звук из груди: шок, протест, оцепенение. Стоял столбом. Глаза — в никуда. Граница пересечена. Грубо. Неоспоримо. Секунда. Другая. Попытка отклониться. Толчок без силы. Жест дезориентированный. Минхо не отступал. Поцелуй не смягчался. Твёрдый. Требовательный. Грубый. Он знал: напористость пробьёт. Пальцы вцепились в волосы. Удерживая. Не давая ускользнуть. Губы двигались. Целеустремлённо. Хан позволял. Губы мягкие. Податливые. Тело не слушалось. Внезапно. Язык коснулся губы Минхо. Лениво. Неуверенно. Ли захватил. Углубил. Контроль. Полный. Звук влажный. Оглушительный.       Хан резко тряхнул головой, отгоняя наваждение. Бред. Алкогольный бред и усталость. Этого не было. Не могло быть. Но язык непроизвольно провёл по собственной губе, будто проверяя память на ложь.       — Ну что за джентльмен, — не удержался Хан, выдав лёгкий, немного нервный смешок, прозвучавший фальшиво в ночной тишине. Он говорил громче, чем нужно, пытаясь заглушить внутренний шум. — Теперь ещё и двери открываешь. Следующее что, будешь на руках носить? — он вложил в слова как можно больше нарочитой игривости, пытаясь превратить всё в безопасную шутку, в ту самую игру с пустым флиртом и подмигиваниями. И одновременно — убрать подальше, закопать эти абсурдные обрывки «воспоминаний», в которые он не верил.       Не верю. Но почему тогда тело помнило тяжесть той хватки в волосах? Почему губы узнавали этот вкус — кожи, мороза и чего-то неуловимо его? Он пытался заглушить напускным весельем этот странный, ноющий отзвук той ночи, который теперь казался не призраком, а чем-то опасным и осязаемым, притаившимся в самом уголке сознания.       — Я учусь на своих ошибках, — сказал Ли спокойно, не повышая голоса. — Ты хоть и не пьян сегодня, но двери буду тебе теперь всегда открывать.       В груди у Минхо тихо пело что-то тёплое и победное. Джисон был здесь. Снова в его машине. Рядом. И на этот раз всё должно было сложиться правильно. Он чувствовал не просто уверенность, а глубокую, почти торжественную убеждённость. Каждый жест — от открытия двери до этого разговора — был частью ритуала, шагом к тому, чтобы всё встало на свои, наконец-то верные, места. Но вдруг Минхо снова заговорил, его голос прозвучал прямо у него над ухом, тихо, но чётко:       — В следующий раз стряхни ноги от снега, а то потом вода замерзнет на коврике. Будет не очень, — он говорил без упрёка, без раздражения. Словно инструктаж на будущее.       Для Джисона этот тихий, практичный шёпот стал спусковым крючком. В голове снова, обжигающе ясно, мелькнул другой шёпот — сдавленный, хриплый, из того самого обрывка «воспоминания», в которое он отказывался верить. Ты… невыносимо хорош… И тут же, наслаиваясь, другой, из того же сна: Ты сводишь меня с ума…       Холодная реальность и горячий бред сплелись в один тугой узел. «Да я вообще мог бы и пешком дойти!» — хотелось крикнуть ему, но слова застряли внутри, задавленные этим диссонансом. Почему этот почти незнакомый человек ведёт себя так, будто они годами вместе ездят в одной машине? Почему эти мелочи для него так важны? И самый страшный вопрос: откуда в его собственной памяти эти обрывки чужого голоса, шепчущего безумные слова?       Не дожидаясь ответа, Минхо мягко, но недвусмысленно подтолкнул Джисона в салон и закрыл за ним дверь. Звук щелчка замка прозвучал в тишине необыкновенно громко, окончательно и бесповоротно. Пока Джисон машинально отряхивал с брюк несуществующие снежинки, чувствуя себя глупо, пойманным в ловушку и совершенно сбитым с толку собственным разумом, Минхо обошёл машину. Прежде чем сесть, он на мгновение замер у водительской двери, глядя на призрачный силуэт Джисона за тонированным стеклом. В его груди, под спокойной маской, шевельнулся тот самый трепет — острый, сладкий и властный. Хан был здесь. Мы снова одни. В моей машине…       Он сел за руль, и его движения были плавными, точными. Потом завёл двигатель, и тёплый воздух начал наполнять салон, смешиваясь с его собственным, едва уловимым запахом — кожи, чего-то древесного и холодной ночи. Джисон сказал адрес. Минхо вбил его в навигатор, и на экране всплыла цифра, от которой у него внутри всё похолодело. Пять. Грёбаных. Минут. Его дом был предательски близко. Он сжал руль так, что кожа на костяшках натянулась и побелела. Слишком мало времени. Нужно действовать сейчас. Он глотнул воздух, пытаясь унять панику, искать возможность, лазейку.       Напряжение в салоне стало физическим, густым. И Джисон, мастер по созданию комфорта, инстинктивно попытался его разрядить. Когда Минхо мягко притормозил на пешеходном переходе, Хан сделал движение, от которого у Ли перехватило дыхание и сердце остановилось на ударе. Он расстегнул свою куртку. Не спеша, проведя молнией вниз с тихим, роковым шелестом. Под тонкой, облегающей рубашкой угадывались знакомые линии тела, контуры ключиц, изгибы, которые Минхо помнил под ладонями, кожей, губами. И тогда Джисон спросил, глядя куда-то в сторону, с лёгкой, наигранной небрежностью, которая должна была звучать как шутка, как брошенное невзначай слово:       — Соснёшь?       Вопрос повис в воздухе, густой, тяжелый, звонкий.       Для Минхо мир сузился до точки. До этих верхних расстёгнутых пуговиц, открывающих кусочек кожи на шее. До этих губ, произнёсших это слово, которое было выстрелом в упор. В его голове со скоростью света, с грохотом обрушившихся плотин, пронеслись кадры: затемнённый салон той ночи, прерывистое, горячее дыхание, вкус кожи и соли, его собственное яростное, неудовлетворённое желание довести парня до исступления, которое тогда осталось незавершённым, висящим в воздухе как проклятие. Чувство вины за это несовершенство горело в нём всё это время, тлея под пеплом. И теперь… Джисон сам предлагал сделать ему приятно. Исправить ошибку.       Минхо понравилось. Боже, как ему это понравилось. Эта дерзость, эта игра с огнём прямо здесь, в машине, под равнодушными фонарями проходящей улицы. Это было в тысячу раз лучше, чем любое прямое, скучное признание.       — Да, — выдохнул Минхо почти сразу, и в этом одном слоге была вся клятва, всё обещание, вся готовая на всё решимость. Его голос прозвучал низко, хрипло, лишённым всякой игры.       Взгляд Минхо, тяжёлый и тёмный, скользнул от немного расстёгнутой рубашки вниз, по линии живота, останавливаясь там, где сейчас его руки могли бы расстегнуть джинсы. Он уже представлял это в мельчайших, жгучих деталях: наклон головы, вес и тепло в ладонях, реакцию Джисона, наконец-то доведённого до того предела, которого парень был лишён в прошлый раз. Ли готов был сделать это прямо сейчас. Готов был на всё, чтобы удовлетворить его, чтобы стереть ту незавершённость из памяти и заменить её чем-то абсолютным.       — Держи, — сказал Джисон, и его рука полезла во внутренний карман куртки. Хан достал две круглые, нелепо яркие сосательные конфеты в блестящих фантиках. Одну он уже направил в свой рот с видом полнейшего, искреннего простодушия. Вторую — протянул Минхо.       В голове у Ли произошло что-то вроде короткого замыкания. Он смотрел на конфету, потом на Джисона с беззаботным видом, потом снова на конфету. Это была не игра. Это была… действительно просто шутка. Глупая, дурацкая, бытовая шутка. И он, как идиот, поверил. Ли взял конфету. Его пальцы были холодными и негнущимися, будто чужими. Он даже не почувствовал фантик.       И тут сзади резко, раздражённо просигналили. Пешеход давно скрылся в темноте, а они всё стояли, застывшие в сюрреалистичной сцене посреди дороги, и Минхо, в полной прострации, даже забыл, что нужно ехать. Звук грубый и реальный, вонзился в салон, как нож, рассекая ледяной ступор. Минхо вздрогнул всем телом, вырванный из оцепенения, и его нога рефлекторно, со всей силой, вжала педаль газа. Машина рванула с места так резко, что шины слегка взвизгнули по асфальту, а незакреплённая конфета выпала из его окоченевших пальцев и покатилась куда-то под сиденье, потерянная и ненужная. Он сжал руль, глядя вперёд на уходящую в ночь дорогу, и внутри у него бушевала лишь одна, ясная и горькая мысль: «Я ничего не понимаю. Совершенно ничего».       И тут до Минхо дошло. Всё сходится. Он медленно повернул голову к Джисону, и на его губах расплылась медленная, понимающая усмешка. Не та, что от счастья, а та, что бывает у игрока, который, кажется, разгадал ход противника. Конечно. Это не провал. Это продолжение. Более изощрённое, чем я мог предположить. Джисон увидел, как я вывел его из равновесия в баре — тем разговором о ревности, тем пристальным взглядом. И теперь, здесь, в машине, он бьёт той же монетой. Он флиртует. Он задаёт вопрос с таким подтекстом, что у меня перехватывает дыхание, а затем — бац! — подсовывает конфету. Это гениально. Это жестоко. Это идеально.       Минхо перевёл взгляд на дорогу, но краем глаза ловил каждое движение Джисона. Пять минут пути. Мало. Очень мало. Но теперь эти пять минут были наполнены новой, электризующей энергией. Тишина в салоне больше не была тягостной. Она была заряженной, как воздух перед грозой. И Минхо уже с нетерпением ждал следующего хода в этой внезапно ставшей такой захватывающей игре.       — Тебе правда не стоит переживать, — спокойно, почти ласково произнёс Минхо. Он видел, как на навигаторе цифры сменяются с безжалостной скоростью, съедая последние секунды их пути. Нужно было закрепить понимание, оставить после себя не просто неразрешимый вопрос, а тёплое, уверенное чувство. И тогда он это сделал. Лёгким, почти невесомым движением он положил свою руку на ногу Джисона, чуть выше колена. Не требовательно. Поглаживающим, успокаивающим жестом.       Джисон вздрогнул, как от слабого удара током. Тепло ладони Минхо, проникающее сквозь джинсы, было таким конкретным, таким реальным. Оно вступило в жестокий контраст с абсурдностью произносимых слов. Его тело замерло, пытаясь одновременно отстраниться и не выдать реакции. Он сосредоточился на точке за лобовым стеклом — на мигающем окне третьего этажа, — пытаясь убедить себя, что этого прикосновения не существует. Так же, как не существует тех обрывков памяти о поцелуе, о сдавленном шепоте в темноте. Это всё галлюцинации. Усталость. Стресс. А эта рука… просто дружеский, неуместно фамильярный жест, который нужно переждать, не двигаясь.       — Да, я назвал её милой, — продолжал Минхо, его пальцы слегка водили по ткани, ощущая под ней тепло и твёрдую мышцу. — Но это ничего не значит. Просто констатация факта. Как «небо синее». Но не моё… проявление чувств к ней. Совсем не это.       Каждое слово тонуло в сознании Джисона, как в вате. Он слышал их, но они не складывались в смысл. Вместо этого под кожей, там, где лежала рука Минхо, будто оживал тот самый призрак — воспоминание о другой, более цепкой хватке, о пальцах, впивающихся в его бедро в пьяном полумраке. И снова этот шёпот, навязчивый и чужой: «Ты сводишь меня с ума…» Он резко сглотнул, пытаясь загнать эти видения обратно в туман, откуда они пришли. Прекрати. Этого не было. Он говорит о Ликс-и. Почему он вообще говорит о ней?       Машина мягко остановилась у нужного подъезда. Двигатель заглох, и в салоне воцарилась густая, давящая тишина. Минхо повернулся к Джисону, его рука всё ещё лежала на его ноге — тяжёлым, неоспоримым фактом, связывающим их в этом интимном пространстве.       Но Джисон сидел, глядя прямо перед собой в темноту двора. Его лицо было маской вежливого, но абсолютно глухого недоумения. Его мозг лихорадочно пытался обработать хаос: заботливый тон, который казался фальшивым; это интимное, претендующее на право прикосновение, от которого по спине бежали мурашки; и эти совершенно бредовые, с его точки зрения, заверения насчёт Ликс-и, будто это хоть как-то объясняло весь этот сюрреалистичный вечер.       Он чувствовал, как под ладонью Минхо напрягается его собственная мышца — бессознательная попытка отодвинуться, которую он силой воли сдерживал. Хан открыл рот, чтобы наконец спросить что-то, вытащить наружу этот клубок непонимания, но в этот самый момент зазвонил его телефон. Резкий, навязчивый рингтон врезался в тишину. Джисон вздрогнул, и Минхо инстинктивно убрал руку. Хан, почти на автомате, вытащил телефон из кармана и, увидев имя на экране, с обречённым вздохом поднёс его к уху.       — Да, мам? — его голос прозвучал устало и немного раздражённо. — Почему ты в такое время не спишь? — он выслушал ответ, закатил глаза и потер переносицу. — Господи, мам… меня друг довёз до дома. Со мной всё в порядке. Да, я знаю, пьяных много… Нет, я не пьян. Ну, мам… — он отвернулся к окну, погружаясь в привычный, бытовой спор о его безопасности, совершенно выпадая из той напряжённой, двусмысленной реальности, которую только что создал Минхо.       Ли сидел, глядя на его профиль, освещённый голубоватым светом экрана. Внезапный переход от почти исповедальной интимности к этому банальному «мам, я не пьян» был настолько резок, что на мгновение выбил из него всю уверенность. Он чувствовал себя актёром, который вышел на сцену для мощного монолога, а зал внезапно заполнился кричащими детьми. Ли сжал руль, ощущая, как последние крупицы контроля утекают сквозь пальцы вместе с гулом материнского голоса в трубке. Его тщательно выстроенный вечер, полный намёков, шифров и «общих» воспоминаний, заканчивался не страстным признанием, а сценой из подростковой драмы. И от этого контраста внутри него рождалась не смешная, а горькая, почти болезненная ирония.       Джисон договорил с мамой, долгим, усталым выдохом сдувая с себя остатки родительской тревоги, и убрал телефон обратно в карман. Связь с внешним миром была оборвана, и тишина в машине снова стала густой, но теперь она была отягощена неразрешённым вопросом, висевшим между ними с момента их странного разговора.       — Сильно беспокоится? — спросил Минхо, его голос прозвучал удивительно мягко, без намёка на ту иронию, с которой многие реагировали на подобные сцены. Джисон кивнул, глядя в тёмное окно на знакомый подъезд.       — Иногда слишком. Это началось, как только я переехал и выпал из её зоны видимости. А выбор работы… — он слабо усмехнулся, — ей точно не нравится. Каждый разговор… как маленький допрос.       — Мамы они всегда такие, — улыбнулся Минхо, и в его улыбке была не просто вежливость, а какая-то глубокая, тёплая понимаемость, как будто он не просто соглашался, а действительно знал это чувство — и со стороны тревожной матери, и со стороны сына, пытающегося отстоять свою независимость.       — Да, это всё прекрасно, — быстро отмахнулся Джисон, слегка смущённый этим неожиданным сочувствием. — Спасибо за понимание и за то, что не шутишь надо мной и опекой моей мамы.       — В этом нет ничего такого, — тихо сказал Минхо, и его рука снова легла на ногу Джисона. На этот раз прикосновение было не мимолётным, а утверждающим. Тёплые пальцы слегка сжали мышцу выше колена. Джисон инстинктивно дёрнулся, пытаясь незаметно отодвинуть ногу, создать дистанцию. Но Минхо был начеку. Его хватка не ослабла, а, напротив, стала чуть плотнее, удерживая Джисона на месте, мягко, но недвусмысленно блокируя его отступление. Это было не грубо, но и не оставляло выбора. Прикосновение создавало островок навязчивой интимности в тесном салоне. — А насчёт Ликс-и… — он сделал паузу, давая словам нужный вес, — понимаю, что она тебе призналась в чувствах ко мне. Но тебе не нужно играть роль сводника против своей воли. Да и меня это тоже не интересует.       Джисон сидел, застыв в неловкой позе, пойманный между желанием вырваться и невозможностью сделать это, не превратив всё в открытый конфликт. Тепло от ладони Минхо казалось обжигающим, оно напоминало ему о другой, более сильной хватке, о чувстве невозможности отступить, которое преследовало его весь вечер в виде обрывков воспоминаний. Он застыл, чувствуя себя загнанным в угол этим кажущимся заботливым, но таким властным жестом.       — Я просто пытаюсь помочь подруге и… — начал Джисон, всё ещё цепляясь за последний оплот здравого смысла, за ту простую, ясную роль друга, который хочет добра.       — Не стоит, — мягко, но непреклонно, как стена, перебил Минхо. Его рука продолжала лежать на ноге Джисона, лёгкие круговые движения большого пальца по ткани джинсов были гипнотическими и не давали собраться с мыслями. — Мы с ней это сами решим, хорошо?       Джисон почувствовал, как был бессилен перед этой тихой, железной уверенностью. Что он мог сказать? Уговаривать Минхо встречаться с Ликс-и силой? Это было абсурдно. Настаивать на своём посредничестве, когда тот так ясно дал понять, что не хочет? Это превратило бы его в навязчивого дурака. Логика, к которой он всегда апеллировал, разбивалась об эту спокойную непоколебимость. Он, всё ещё в ловушке своего замешательства, машинально кивнул.       — Вот и решили всё, — заключил Минхо, как бы ставя точку. Его тон стал бытовым, но руку он не убрал. — Тебе завтра на работу?       — Да, — выдохнул Джисон, чувствуя, как разговор, смысл, сама реальность ускользают от него, сменяясь чем-то другим — тёплым, подавляющим и опасным.       — Мне тоже. Но вставать мне через часа четыре, — Минхо намеренно подчеркнул, как мало у него времени на сон, будто намекая, что он пожертвовал им ради этой беседы и встречей с Джисоном у него на работе. — Поэтому давай иди спать.       Отступить. Это было единственное разумное решение. Единственное, что ему оставалось. Он проиграл этот странный, немой разговор, даже не успев понять его правил.       — Ладно, спокойной ночи, — сказал Джисон, и его рука потянулась не к дверной ручке, а к руке Минхо, всё ещё лежавшей на его ноге. Он похлопал по ней пару раз — жест дружеский, благодарный, но одновременно и отстранённый. Граница. «Я принимаю твою заботу, но держу дистанцию. Я отступаю с вашего с Ликс-и поля боя».       Затем он открыл дверь, и холодный воздух ворвался внутрь, разрывая тот тёплый, замкнутый мирок, который создал Минхо. Джисон вышел, не оглядываясь, и зашагал к подъезду, чувствуя на своей коже жгучий след от того прикосновения и ледяную пустоту там, где оно исчезло. Он решил ровно ничего, но ему дали понять, что всё уже решено без него. И в этой капитуляции была горечь и странное, мучительное облегчение — потому что бороться было уже не с чем и не за что.       Стекло было холодным под его лбом, когда Ли прильнул к окну, следя за каждым шагом удаляющейся фигуры. В груди бушевала буря разочарования, смешанного с жадной, неутолимой надеждой. Он видел все — этот осторожный, дружеский похлопывающий жест, который был не объятием, не поцелуем, а тактичным, но безжалостным забором. Джисон убрал его руку. Не принял, а именно отстранил. Но — и в этом Минхо цеплялся за соломинку — он не оттолкнул с отвращением. Он просто… вышел.       В глазах Минхо мелькнула вспышка острой, почти физической боли от неполученного — он так хотел почувствовать ответное тепло, крепкое объятие, которое подтвердило бы, что тонкая нить между ними не порвана, а натянулась туже. Он хотел, чтобы Джисон обернулся и посмотрел. Но тот просто шёл. Машина стояла, мотор тихо урчал, выдыхая в морозную ночь белые клубы пара. Минхо не мог заставить себя уехать. Это было всё, что у него осталось — наблюдать.       Холодный воздух ударил в лицо, но не смог прочистить голову. Он уже взялся за ручку, чтобы открыть. Что-то щёлкнуло внутри — чувство несправедливости, долга, просто странного несоответствия. Он должен был попрощаться нормально. Ведь человек довёз, пытался… что-то объяснить. Даже если ничего не понятно. Он развернулся и отступил на шаг назад. И увидел. Чёрный силуэт машины всё ещё стоял под фонарём, неподвижный, как припаркованная тень. В свете фар, отражённом в льдинках на асфальте, можно было разглядеть очертания фигуры за рулём. Он ждёт. Зачем?       Не думая, Джисон поднял руку и помахал — коротко, неуверенно, как машут знакомому. Жест был автоматическим, социальной вежливостью, но в нём спряталась и тень вопроса: Почему ты всё ещё здесь?       Затем он толкнул тяжёлую дверь и скрылся в тёплом полумраке подъезда. Поднимаясь по ступеням, он чувствовал, как внутри всё переворачивается. Уверенность, его броня, его главный инструмент в жизни, дала трещину. Как спросить об этом Минхо? Мы целовались в новогоднюю ночь? Ты шептал мне безумные слова? Это звучало как бред сумасшедшего. А если это правда?.. Что тогда меняет этот факт?       Он обернулся. Это были не просто два слова. Это было заклинание, разом снявшее тяжесть с его груди. Всё напряжение вечера, все его манипуляции и невысказанные мольбы в один миг нашли свою слабую, но реальную награду. Джисон не просто ушёл. Он оглянулся. Увидел его. Признал его присутствие. Даже на расстоянии, даже этим неуверенным, прощальным жестом — он подтвердил, что их вечер, этот странный, тяжёлый разговор, что-то значил. Что Минхо не был для него пустым местом, которое можно просто забыть, закрыв дверь машины.       Уголки его губ, сами собой, дрогнули в почти неуловимой улыбке — не торжествующей, а… облегчённой. Горьковато-сладкой. Он поймал этот взгляд, этот жест, как поймал бы падающую звёздочку — редкую, хрупкую, свою. Этого было мало. Бесконечно мало для того голода, что бушевал внутри. Но этого было достаточно, чтобы холодная ночь перестала быть враждебной. Чтобы таяли льдинки разочарования. Чтобы оправдать все эти часы напряжённого ожидания.       Машина по-прежнему стояла. Но теперь он смотрел на закрытую дверь подъезда не с тоской, а с твёрдой, возродившейся решимостью. Он обернулся. Значит, нить не порвана. Значит, игра (а для Минхо это всё ещё была сложная, необходимая игра) продолжается. И в следующий раз, поклялся он себе, прощание будет другим. В следующий раз он не отпустит его так легко. Он медленно, наконец, тронулся с места, увозя с собой этот маленький, согревающий душу факт: он был замечен. Он был важен. И это была только первая, крошечная победа в войне за внимание человека, который даже не подозревал, что стал полем боя.       Придя домой, Минхо в первую очередь покормил кошку — автоматическое действие, якорь нормальности в море внутреннего хаоса. Пока она мурлыкала, вгрызаясь в корм, он достал телефон. Его пальцы летали по экрану быстро и решительно, без тени сомнений. Он написал Ликс-и. Минхо: Привет. Не занята завтра на обеде? Нужно поговорить. Можешь выбрать любое кафе, мне всё равно, я приеду туда, куда скажешь.       Он отправил сообщение и поставил телефон на зарядку. Дело было в движении. Минхо хотел продолжения с Джисоном — ясного, открытого, где не придётся расшифровывать каждый взгляд и где его прикосновения не будут встречать вежливую, но прочную стену. А для этого нужно было расчистить поле. Убрать Ликс-и из уравнения, каким бы незначительным ни казался её фигура в этой партии. Минхо не терпел неопределённостей. Если что-то мешало — это устранялось. Быстро и решительно.       Он принял душ, но струи горячей воды не смыли напряжение, а лишь разожгли его. Закрыв глаза, он снова увидел их. Машину. Сдавленное пространство. Запотевшие стёкла. Прерывистое дыхание Джисона, его руки, вцепившиеся в обивку сиденья, стоны. Воспоминание было настолько ярким, что тело отозвалось мгновенно — предательское, знакомое возбуждение пробежало по жилам, сфокусировавшись внизу живота.       Чёрт, — прошипел он сквозь зубы, ударив ладонью по кафельной стене. — Чёртово либидо. Он проклинал его — это вечное, ненасытное желание, которое всегда было его силой, а теперь становилось уязвимостью. До Джисона он справлялся. Работа выматывала до предела. А если не помогало — были мимолётные парни, встречи в клубах или приложениях. Чистый, несложный секс без последствий, чтобы сбросить пар, как техническое обслуживание. Контролируемый выброс энергии.       Но Джисон всё сломал. Он появился, и желание перестало быть просто физиологической потребностью. Оно стало целенаправленным, навязчивым, привязанным к конкретному человеку, к его улыбке, к запаху его кожи, смешанному с цитрусами и мятой, к звуку его голоса. Минхо сходил с ума. Он хотел не просто секса. Он хотел того секса — завершённого, идеального, где он доведёт Джисона до потери контроля, где сотрёт то разочарование незавершённости из своей памяти. Он хотел его всё больше с каждой их встречей, с каждой новой двусмысленностью.       Лёжа в постели в темноте, он не мог уснуть. Образы из машины смешивались с сегодняшними: прикосновение к ноге Джисона в салоне, его растерянный взгляд, тепло его кожи сквозь джинсы. Тело горело. Минхо знал, увидев Джисона, он снова будет бороться с собой. Эта мысль была невыносимой.       С тихим проклятием он закинул руку под одеяло. Его движения были резкими, почти злыми, лишёнными всякой нежности. Это не было удовольствием. Это была суровая, унизительная необходимость утихомирить этот пыл, хотя бы на время. Чтобы в четверг, глядя в глаза Джисону, он мог сохранить хотя бы видимость того контроля, который сегодня дал такую глубокую трещину. В темноте комнаты было слышно только его прерывистое дыхание и довольное мурлыканье кошки, свернувшейся калачиком в ногах — единственного безучастного свидетеля его поражения в этой первой, тихой битве с самим собой.       Темнота в комнате была густой, но за закрытыми веками Минхо видел всё в деталях. Его рука двигалась под одеялом твёрдо, ритмично, с нарастающим давлением. Это был не акт наслаждения, а ритуал изгнания. Попытка выжечь навязчивый образ, который прожёг его изнутри.       Мысли не просто крутились — они набрасывались, каждая острее предыдущей. Он вспоминал не просто Джисона, а его внешность, доведённую до идеала в своей неидеальности. Не ту, что за стойкой бара — улыбающуюся, собранную. А ту, что была в машине: растрёпанные из-за его же пальцев волосы, падающие на лоб. Тени под длинными ресницами, отбрасываемые уличным фонарём. То, как его обычно ясные, открытые глаза затуманивались желанием, становились тёмными, почти чёрными, теряли фокус. И его губы. Боже, эти губы. Прикушенная нижняя, чуть полнее верхней — та самая деталь из его же списка, которую он тогда заметил и которая сводила с ума сейчас. Вспомнилось, как они приоткрывались, чтобы выпустить прерывистый, сдавленный вздох, когда Минхо…       Рука под одеялом двинулась резче. Минхо закинул голову на подушку еще сильнее, стиснув зубы.       Его мысли переключились на тело. Не просто абстрактное, а то, что он помнил под своими ладонями. Узкие, но сильные бёдра, которые он так крепко держал. Изгиб позвоночника, проступающий под тонкой рубашкой, когда Джисон выгибался. Тонкую, но отчётливую линию мышц на животе, по которой он проводил кончиками пальцев. И кожу. Горячую, чуть влажную, с едва уловимым, чистым запахом мыла и пота, перебиваемым джином, — запахом, который въелся в его память больше, чем любой парфюм.       Но самым мучительным были звуки. Те, что он слышал, и те, что он хотел услышать. Приглушённый стон, который Джисон подавлял. И воображение тут же дорисовывало то, чего не было: полный, нестеснённый крик, когда он наконец довёл бы его до края. Голос, теряющий все следы контроля, все профессиональные интонации, становящийся голым, уязвимым, его.       Он представил, как в полумраке салона, под светом уличных фонарей, просачивающимся сквозь стекло, его пальцы нашли бы пряжку ремня Джисона, затем — пуговицу и ширинку джинсов. Как бы он, не торопясь, освободил его, почувствовав под ладонью тепло и напряжение кожи через тонкую ткань белья. Как бы услышал сдавленный вздох Джисона где-то над головой и увидел, как его пальцы бессильно впились в обивку сиденья.       Он мысленно ощутил бы тяжесть и тепло на языке в тот миг, когда наклонился бы ниже. Контролировал бы каждый сантиметр, каждый нерв. Сначала лёгкие, исследующие прикосновения губами, заставляющие всё тело под ним вздрогнуть. Потом — глубже, влажнее, настойчивее, подчиняя ритму, который чувствовал бы в каждом биении пульса у себя во рту. Его собственные руки лежали бы на бёдрах Джисона, чувствуя, как мышцы напрягаются и дрожат, удерживая его на месте, не давая отступить.       Он представлял, как смотрел бы вверх, встречая его взгляд, полный шока, стыда и невыносимого желания, которое Джисон даже не смог бы скрыть. Как он бы сам диктовал темп — то медленный, мучительный, то резкий, требовательный, доводя до самого края, а затем снова отступая, заставляя его стонать от отчаяния. И кульминация. Не украденная, не смазанная алкоголем. Ясная, оглушительная, заслуженная. Та, что оставляет тело слабым, а разум — пустым. И после — тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием. Он бы поднял голову, встретил его растерянный взгляд, и всё было бы сказано без единого слова. Победа была бы полной, абсолютной, выжженной в самой памяти, не оставляющей места для сомнений.       Этот мысленный образ стал последней каплей. Движения его руки стали хаотичными, отчаянными. Он больше не проклинал своё желание, а утонул в нём. Всё его существо сжалось в тугой, болезненный узел где-то внизу живота, а потом разом распалось в волне слепого, безмолвного спазма. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли искры, и в горле застрял короткий, беззвучный рык — звук одновременно облегчения и поражения. Он лежал, не двигаясь, слушая, как в ушах стучит кровь и как кошка перестала мурлыкать, настороженно прислушиваясь к нему. Физическое напряжение спало, оставив после себя пустоту и холодный пот на лбу. Но вместе с физиологической разрядкой пришла и предельная ясность.       Все сомнения, вся двойственность вечера, вся боль от непонимания и неполноценности их первой близости — всё это было сожжено в этом минутном, яростном акте. То, что осталось, было холодной, отточенной решимостью.       Он открыл глаза и уставился в потолок. Его мысли уже не были о Джисоне. Они были о проблеме, у которой, как он теперь видел, было имя — Ликс-и. Она была щитом, за которым Джисон прятал свои истинные чувства (которые Минхо так уверенно приписывал ему). Она была тем предлогом, который позволял ему отстраняться.       Завтрашний разговор с ней перестал быть просто «улаживанием неловкости». Он стал необходимостью, первым и решающим шагом к тому, чтобы убрать последнее препятствие. Чтобы в следующий раз, когда он окажется с Джисоном один на один, тому некуда было бы деться. Не к кому было бы апеллировать. Чтобы их диалог состоял не из намёков, а из действий. И чтобы следующая близость — а она будет — не осталась незавершённой в тесной машине, а нашла своё законное, полное завершение там, где Минхо этого захочет.       Он перевернулся на бок, глядя на слабый свет уличного фонаря за окном. Физическая усталость накрывала его, но ум был острее бритвы. Сексуальное желание, пусть и утолённое грубо и быстро, трансформировалось во что-то более мощное и хладнокровное — в волю к победе. Он засыпал не просто с мыслью о сне. Он засыпал, полностью настроенный на завтра. На чёткие слова, которые скажет Ликс-и. На новый виток этой сложной, захватывающей игры, где он намерен был выиграть главный приз. И на этот раз — без компромиссов.