Игра для пар на сближение

Укус был ошибкой.

Потому что теперь Минхо хотел

не просто поцелуев.

Он хотел всё. И сразу.

      В машине играла спокойная музыка — что-то джазовое, с тягучим саксофоном и мягкими ударными, которые пульсировали где-то на периферии сознания, создавая фон для того, что происходило в тишине между ними. Минхо специально поставил этот плейлист, когда прогревал двигатель. Ему нужно было чем-то заполнить пустоту, которая разрасталась внутри с каждой минутой ожидания. Нужно было успокоиться. Привести мысли в порядок. Чтобы не выдать себя раньше времени — не схватить Джисона за руку, едва тот появится в свете фар, не прижать к себе прямо там, у подъезда, на глазах у всех.       Не помогло. Музыка лилась, но он её не слышал. Совсем. Потому что все его чувства, все нервные окончания, каждая клеточка тела были настроены только на одного человека — того, кто сейчас возился на пассажирском сиденье, пытаясь справиться с дурацким ремнём безопасности. Джисон ёрзал, чертыхался себе под нос, тянул ремень и никак не мог защёлкнуть пряжку. Мелочь. Обычная бытовая мелочь, которая случается с каждым. Но Минхо смотрел на это так, будто наблюдал за чем-то невероятно важным. Как двигаются его пальцы — быстрые, нервные, чуть дрожащие от холода или от волнения. Как он кусает губу в досаде. Как наклоняет голову, и свет уличного фонаря выхватывает линию его подбородка, край уха, тень от ресниц.       Внутри Минхо боролось желание — острое, почти физическое — протянуть руку и помочь. Прикоснуться к этим пальцам. Накрыть их своей ладонью. Задержаться на пряжке дольше, чем позволяют приличия. Чуть повернуться, вдохнуть его запах, почувствовать тепло, которое всегда исходило от Джисона, даже на морозе.       — Да что ж такое, — пробормотал Хан, наконец справившись с ремнём, и откинулся на спинку сиденья с довольным видом.       Щелчок пряжки прозвучал для Минхо громче любого выстрела. Он выдохнул — сам не заметил, что задерживал дыхание. Краем глаза Ли видел, как Джисон улыбается. Широко, открыто, той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось, сжималось в тугой узел, а потом разлеталось на тысячу осколков. Светлая, тёплая, настоящая. Улыбка человека, который ещё не знает, что происходит у тебя в голове. Или знает, но боится себе в этом признаться.       А потом Джисон отвернулся к окну. Резко, будто спохватившись. Будто поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Смотрит на меня, — подумал Минхо, сжимая руль чуть сильнее. Кожа обтянула костяшки, пальцы побелели от напряжения. — Я чувствую. Я всегда это чувствую. Он вырулил со двора и плавно набрал скорость. Ночные улицы были почти пусты — только редкие машины да жёлтые огни фонарей, размывающиеся в лобовом стекле. Город спал, укутанный в морозную дымку, и только они двое, кажется, не могли найти покоя.       С заднего сиденья доносились голоса. Хёнджин что-то вещал Чанбину про свои гениальные идеи, перескакивая с темы на тему с обычной для него скоростью мысли. Чанбин отвечал односложно, явно увлечённый перепиской с Сынмином — пальцы так и летали по экрану, а на губах застыла та особенная улыбка, которая появлялась только при мыслях о нём. Ликс-и молчала, уставившись в окно, и в её глазах отражались огни ночного города — она казалась спокойной, но Ли знал, что она видит больше, чем говорит.       Он не слышал их. Совсем. Голоса доносились будто издалека, сквозь толщу воды. Музыка лилась, но превратилась в белый шум. Существовал только один звук — дыхание Джисона. Ритмичное, чуть учащённое, с лёгкой хрипотцой после долгого вечера. Минхо слышал его так отчётливо, будто они сидели в полной тишине.       Я больше не могу ждать, — пульсировало в висках в такт ударам сердца. — А ты сидишь в полуметре, и я не могу даже прикоснуться к тебе. Не могу взять за руку. Не могу повернуться и сказать всё, что накипело.       Он заставил себя перевести взгляд на дорогу. Сосредоточиться на вождении. Дышать ровно. Сжимать руль так сильно, чтобы боль в ладонях отвлекала от того, что происходило внутри. Но краем глаза всё равно видел отражение Джисона в боковом стекле. Тот кусал губу — нервно, задумчиво. Пальцы теребили край куртки, наматывали и распускали невидимую нитку. Он то и дело бросал быстрые взгляды в сторону Минхо — короткие, осторожные.       Я всё вижу, — думал Минхо. — Каждый твой взгляд. Каждое движение. Каждую секунду, когда ты смотришь на меня и тут же отворачиваешься. Ты тоже этого хочешь. Я знаю. Я чувствую. Саксофон в динамиках затих, уступив место тягучему женскому вокалу. Голос пел о любви, о ночи, о невозможности быть рядом — и слова врезались в сознание, отзываясь болью где-то под рёбрами.       Хёнджин сзади засмеялся чему-то своему, Чанбин ответил короткой шуткой, Ликс-и тихо вздохнула. Обычные звуки, обычная поездка, обычный вечер. Никто из них не знал, что творится на передних сиденьях. Никто не чувствовал этого электричества, которое искрило между ними, стоило только взглядам встретиться. Никто не слышал, как бешено колотится сердце Минхо при каждом вдохе Джисона.       — Минхо, — голос Хёнджина ворвался в салон, разрезая тишину, которая успела установиться между передними сиденьями. — Ты чего такой напряжённый? Сидишь как на иголках.       Джисон вздрогнул. Сам не заметил, как перестал дышать, прислушиваясь к тому, что происходило. К тому, как Минхо сжимал руль. К тому, как его пальцы то напрягались, то расслаблялись в каком-то своём, только ему известном ритме.       — Дорога сложная, — ответил Минхо. Голос звучал ровно, но Джисон, научившийся за эти короткие дни читать каждую его интонацию, уловил эту стальную ноту. Он врал. И врал плохо.       — Ночью? Пустая ведь… — Хёнджин подался вперёд, заглядываясь на своего лучшего друга с искренним недоумением. — Ты чего? Там ни одной машины на километр! — Джисон замер. Внутри всё сжалось от мысли, что сейчас Хёнджин начнёт задавать вопросы, на которые у Минхо нет ответов. Или есть, но такие, которые нельзя произносить вслух при всех.       — Он просто устал, — голос Ликс-и прозвучал неожиданно мягко, но твёрдо. Минхо покосился в зеркало заднего вида и встретился с её взглядом — спокойным, понимающим, почти материнским. — Целый вечер мы развлекались, потом машину прогревал, теперь вот развозит. Снег опять начался. Дай человеку сосредоточиться.       Джисон перевёл взгляд на дорогу. И правда — снег. Мелкий, пушистый, он ложился на асфальт тонким слоем, искрился в свете фар, делая ночь ещё более сказочной, ещё более отстранённой от реальности. Снег, — подумал Джисон. — Как в тот раз. Когда мы целовались у машины, и он падал нам на волосы, на плечи, таял на губах. Он сглотнул, прогоняя воспоминание. Не сейчас. Не здесь.       — Ладно-ладно, — Хёнджин поднял руки, откидываясь обратно на сиденье. — Молчу. Но вы оба какие-то странные сегодня. Я всё вижу.       — Ты ничего не видишь, — буркнул Чанбин, не отрываясь от телефона. — Ты даже свою шапку потерять умудрился, хотя она у тебя на голове была.       Джисон не слушал их перепалку. Все его чувства были сосредоточены на одном взгляде, который он поймал, когда покосился на Минхо. Их глаза встретились коротко. Не больше секунды. Но этого хватило, чтобы воздух в салоне наэлектризовался до предела. Чтобы мурашки побежали по коже Джисона от затылка до поясницы. Чтобы сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, бешено, панически, радостно. В глазах Минхо было всё. И усталость — да, та самая, о которой говорила Ликс-и. И напряжение, которое он так тщательно пытался скрыть. И что-то ещё. Что-то тёмное, глубокое, голодное. Он смотрит на меня так, будто я — единственное, что существует в этом мире, — подумал Джисон, и мысль эта обожгла сильнее любого огня. — Будто кроме меня для него ничего не осталось.       Он отвернулся первым. Не выдержал этого взгляда — слишком откровенного, слишком обнажающего. Уставился в окно, на проплывающие мимо дома, на снег, танцующий в свете фонарей, на собственное отражение в стекле — бледное, растерянное, с горящими глазами. Я тоже устал, — подумал Хан, и мысль эта была горькой и сладкой одновременно. — Устал гадать. Устал бояться. Устал делать вид, что ничего не происходит. Что все эти взгляды, эти прикосновения, этот вечер — просто случайность.       Он видел в отражении, как Минхо перевёл взгляд на дорогу. Как сжал челюсть. Как пальцы на руле побелели от напряжения. Что ты чувствуешь? — хотелось Джисону закричать в его сторону. — Что у тебя в голове? Но он молчал. Только кусал губу до боли, только теребил край куртки, только считал удары сердца, которые почему-то бились в унисон с ритмом дворников, смахивающих снег со стекла.       Машина тем временем плавно затормозила у знакомого подъезда. Дом Хёнджина.       — Моя остановка, — объявил Хёнджин, уже потянувшись к ручке двери. — Наконец-то! А то я думал, мы никогда не доедем. Минхо, напиши потом, как довезешь всех и доберёшься домой! Ликс-и, пока! Джисон, — он перевёл взгляд на переднее сиденье, и в его голосе проскользнуло что-то странное, — удачи тебе.       — Чего? — Джисон обернулся, но Хёнджин уже выскочил наружу, захлопнув дверь. На секунду в машине повисла тишина. Только саксофон пел о чём-то грустном и красивом, только снег тихо шуршал по крыше.       — Странный он сегодня, — пробормотал Чанбин, но в его голосе слышалась усмешка.       Минхо тронулся с места, и машина снова поплыла по ночным улицам. Джисон смотрел в окно, но ничего не видел. Перед глазами стояло только одно — взгляд Минхо, который он поймал несколько минут назад. Тот самый взгляд, который сказал больше, чем любые слова. Скоро, — подумал Джисон, чувствуя, как внутри разгорается пожар. — Скоро мы останемся вдвоём. И тогда всё решится. Он не знал, боится этого момента или ждёт его больше всего на свете. Но одно знал точно — обратной дороги нет.       Чанбин вышел следующим. Дверь распахнулась, впуская в салон струю морозного воздуха и несколько снежинок, которые тут же растаяли на тёплом полу. Со задержался на секунду, уже стоя на тротуаре, и наклонился к приоткрытой двери. В его глазах плясали те самые чертики, которые Джисон научился распознавать за годы дружбы — Чанбин что-то знал. Или думал, что знает. Или просто наслаждался моментом.       — Ну, — протянул он, смакуя паузу, — удачи вам там.       И посмотрел прямо на Джисона. Этого оказалось достаточно. Джисон почувствовал, как жар заливает щёки, шею, даже кончики ушей. Он открыл рот, чтобы возмутиться, чтобы сказать что-то колкое в ответ, чтобы спрятаться за привычной шуткой, но Чанбин уже захлопнул дверь и, помахав рукой, скрылся в подъезде.       — Вот же… — выдохнул Джисон, но договорить не успел.       Ликс-и уже выбралась с заднего сиденья. Она двигалась тихо, плавно, как будто не хотела нарушать ту особенную тишину, которая установилась в машине за последние минуты. Уже стоя на улице, она задержалась. Всего на секунду. Джисон почувствовал её взгляд раньше, чем увидел в зеркале заднего вида. Поднял глаза — и встретился с ней. Девушка смотрела на него не так, как Чанбин. Не с хитрым прищуром и намёком на подкол. В её глазах было что-то другое. Тёплое. Мягкое. Она будто говорила: «Я всё понимаю». Джисон хотел улыбнуться в ответ, но губы не слушались. Только дёрнулись в каком-то нервном подобии улыбки.       — Пока, — сказала она тихо, почти шёпотом.       Дверь захлопнулась. И в машине стало тихо. Очень тихо. Джисон слышал, как стучит его сердце. Каждый удар отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев, которые он сжимал в кулаки, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Слышал, как снег шуршит по крыше — тихо, настойчиво, будто тоже чего-то ждал. Слышал мелодию, льющуюся из динамиков, и теперь, когда в салоне не осталось никого, кроме них двоих, эта музыка звучала иначе. Интимно. Почти вызывающе.       Минхо не тронулся с места. Он сидел, глядя прямо перед собой, на снег, застилающий лобовое стекло, на дворники, замершие в нижнем положении, на пустую улицу в свете фар. Руки всё ещё лежали на руле — расслабленно, но Джисон видел, как напряжены его плечи, как неестественно прямая спина, как пальцы чуть заметно подрагивают. Он тоже ждал. Или боялся. Или просто собирался с мыслями.       Тишина затягивалась. Становилась густой, почти осязаемой. Джисону казалось, что он физически чувствует её на коже — как предвкушение, как напряжение перед прыжком в воду, как тот самый момент, когда уже нельзя отступить, но ещё страшно шагнуть вперёд. Он покосился на Минхо. На его профиль, освещённый тусклым светом приборной панели. На тени, залёгшие под скулами. На губы — чуть приоткрытые, сухие, такие знакомые и такие чужие одновременно. Что ты думаешь? — хотелось спросить. — О чём молчишь? Чего ждёшь? Но он молчал. Только сжимал пальцы в кулаки и считал удары сердца.       — Ну что, — голос Минхо разрезал тишину, как нож. Низкий. Хриплый. — Остались только мы.       — Ага, — выдохнул он в ответ. Одно слово. Короткое. Почти беззвучное. Но в нём уместилось всё. И страх. И надежда. И то самое «наконец-то», которое Джисон боялся произнести вслух.       Минхо повернул голову. Медленно. Очень медленно. Как будто давал Джисону время отвести взгляд, спрятаться, сбежать. Хан не отвёл. Они смотрели друг на друга через разделяющее их пространство — всего полметра, но Джисону казалось, что между ними целая вселенная, которую нужно пересечь. Или сжечь.       — Поехали ко мне? — спросил Минхо.       Голос звучал ровно. Спокойно. Почти буднично. Но Джисон, научившийся читать каждую интонацию, каждый оттенок этого голоса, слышал больше. Слышал ту самую хрипотцу, которая появлялась у Минхо только в самые важные моменты. Слышал, как трудно ему говорить. Как трудно ждать ответа. Как каждое слово даётся с усилием, будто он боится спугнуть, боится надавить, боится услышать «нет».       Сердце Джисона пропустило удар. Он приглашает меня к себе. Ночью. Один на один. Мысль эта обожгла, заставила пальцы вцепиться в край сиденья. Внутри всё сжалось в тугой узел — страх, надежда, предвкушение смешались в какой-то безумный коктейль, от которого кружилась голова. Он хочет поговорить. Или не только поговорить. Джисон вдруг отчётливо осознал: если они поедут к Минхо, обратной дороги не будет. Что-то случится. Что-то важное. Что-то, что изменит всё. И от этого осознания внутри стало пусто и страшно.       — А алкоголь у тебя дома есть? — вырвалось раньше, чем он успел подумать.       Глупый вопрос. Ненужный. Но Джисон уцепился за него, как за спасательный круг. Потому что боялся. Боялся, что без алкоголя не сможет говорить о серьёзных вещах. Что язык прилипнет к нёбу, а мысли разбегутся. Что он снова начнёт шутить, прятаться за дурацкими фразами, делать вид, что ничего не происходит. Алкоголь развяжет язык. Притупит страх. Позволит спросить то, что так боишься услышать.       Если бы это был обычный разговор между друзьями — о работе, о музыке, о глупостях, которые случились за день, — можно было бы попить чай. Посидеть на кухне. Посмеяться над чем-нибудь. А потом разойтись по домам или даже остаться с ночёвкой, если за окном метель и лень куда-то ехать. Но с Минхо всё было сложнее. С ним не получалось «просто». С ним каждый разговор был испытанием, каждый взгляд — вызовом, каждое прикосновение — обещанием. Джисон хотел узнать правду.       — Да, — ответил Минхо, и в его голосе проскользнуло что-то странное — облегчение? — И даже слишком много. На любой вкус.       Он не стал уточнять, согласен ли Джисон. Не стал ждать прямого ответа. Просто нажал на газ и плавно вырулил со двора, где только что высадил Ликс-и. Джисон моргнул, осознав, что его вопрос уже расценён как согласие. И странным образом это не вызвало протеста. Наоборот — внутри что-то щёлкнуло и расслабилось. Решение принято. Отступать поздно.       — На работе любят по праздникам дарить мне алкоголь, — продолжил Минхо, и голос его звучал теперь легче, будто он тоже обрадовался, что неизвестность позади. — А я особо не пью. Не люблю терять контроль, — Ли покосился на Джисона. — Поэтому бутылки просто стоят. Коллекция собирается.       Джисон представил себе эту картину: квартира Минхо, полка с нераспечатанными бутылками, каждая — подарок от коллег, которые не знают, что их презенты пылятся в ожидании кого-то, кто оценит эти изыски.       — То есть ты хочешь сказать, что у тебя дома бар на любой вкус, но ты сам там ничего не пьёшь? — переспросил Джисон, пытаясь представить этого человека — Минхо, который остаётся трезвым в любой компании. Который всегда контролирует себя. Который не позволяет себе расслабиться.       — Именно, — кивнул Минхо. — Так что выбирай. Красное, белое, креплёное, шампанское, виски, коньяк, текила… — он перечислял марки, которые Джисон слышал только в рекламе и видел лишь в барах, в которых работал, и от этого перечня становилось одновременно смешно и странно. — Есть даже какой-то ликёр с непроизносимым названием. Подарили на прошлый Новый год. До сих пор стоит.       — И ты ни разу не открыл?       — Ни разу. Ждал подходящего момента, — Минхо сказал это буднично, но Джисон почему-то покраснел. Подходящий момент. Для кого? Для чего? Для нас? Он отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает проплывающие мимо дома. Снег всё шёл — крупными хлопьями, красиво, сказочно. Город укутывался в белое одеяло, становясь мягче, тише, уютнее.       — А чего ты боишься? — спросил вдруг Джисон, не оборачиваясь.       — В смысле?       — Ну, ты сказал, что не любишь терять контроль. — Джисон всё-таки повернул голову. — Чего ты боишься, что случится, если ты его потеряешь? — вопрос повис в воздухе. Минхо молчал. Долго. Так долго, что Джисон уже начал жалеть, что спросил.       — Сам не знаю, — ответил наконец Минхо, и в его голосе проскользнула редкая для него неуверенность. — Наверное, того, что скажу или сделаю что-то, о чём потом пожалею.       — Ты всегда такой осторожный?       — Не всегда, — небольшая пауза. — С тобой — нет, — эти три слова упали в тишину салона, как камни в воду. Джисон физически ощутил, как пошли круги — по коже, по венам, по самому сердцу.       — Со мной? — переспросил он, и голос дрогнул. Минхо посмотрел на него — долго, открыто, не отводя взгляда. В полумраке салона его глаза блестели тёмным, опасным блеском.       — С тобой я забываю, что такое контроль, — сказал он просто. — Каждый раз, когда ты рядом, мне хочется делать вещи, о которых я потом, наверное, не пожалею. Но не факт, что ты будешь готов, — машина тем временем свернула во дворы — тихие, заснеженные, с редкими жёлтыми окнами. Минхо припарковался у высокого дома, заглушил мотор и повернулся к Джисону. — Приехали, — сказал он. — Готов? — Джисон сглотнул. Посмотрел на дом, на тёмный подъезд, на снег, падающий на лобовое стекло. Потом перевёл взгляд на Минхо.       — А ты? — спросил он тихо. — Ты готов?       — Я готов уже давно, — сказал он. — Ты просто не замечал, — и вышел из машины.       Они зашли в квартиру, и тишина встретила их — та особенная тишина жилья, где долго никого не было, но которая хранит тепло и запах хозяина. В прихожей пахло деревом, кофе и ещё чем-то неуловимым, что Джисон уже привык ассоциировать с Минхо — терпким, тёплым, чуть сладковатым. И тут же, откуда-то из глубины квартиры, раздалось требовательное «мяу».       — О, — выдохнул Джисон, и всё напряжение последних минут, весь этот груз невысказанных слов и нервного ожидания вдруг отступил, сменившись искренним, детским восторгом.       Из коридора выбежал кот. Он остановился в двух метрах от вошедших, окинул Джисона подозрительным взглядом, будто оценивая, достоин ли этот незнакомец находиться на его территории. Джисон уже забыл, где находится. Забыл, зачем приехал. Забыл о напряжении, которое душило его всю дорогу. Он медленно присел на корточки, протягивая руку.       — Привет, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Какой ты красивый. Какой ты маленький и миленький, — голос его звучал так, как не звучал никогда — мягко, ласково, с теми интонациями, какими разговаривают с самыми беззащитными и любимыми существами на свете. Кот прищурился, сделал шаг вперёд. Понюхал протянутую руку. И вдруг ткнулся в неё лбом, довольно зажмурившись. — О, — выдохнул Джисон, и лицо его осветилось такой искренней радостью. — Ты хороший. Ты самый хороший, да?       Он гладил кошку, чесал за ухом, говорил ей что-то ласковое, и в этот момент он был так прекрасен, так естественен, что Минхо забыл, как дышать. Я хочу тебя поцеловать, — пульсировало в висках. — Хочу прижать к стене прямо здесь, в прихожей, и целовать, целовать, целовать, пока не кончится воздух. Руки сами тянулись к Джисону. Тело уже знало, как прижать его к себе, как впиться в эти губы, которые сейчас шептали нежности его коту. Как зарыться пальцами в волосы, стянуть с него куртку, добраться до тёплой кожи…       Минхо сделал шаг вперёд. Потом остановился. Нет. Не так. Не сейчас. Он возится с котом, он счастлив, он расслаблен. Нельзя ломать этот момент. Нельзя набрасываться, как зверь. Он сжал челюсть так, что зубы заскрипели. Отвернулся. Начал медленно, методично снимать куртку — движение за движением, заставляя себя сосредоточиться на простых бытовых вещах. Куртка на вешалку. Ботинки снять. Поставить аккуратно. Тапочки надеть. Из прихожей всё ещё доносился тихий, ласковый голос Джисона:       — Ты такой пушистый… А можно тебя потискать? Можно? Ты не против? — в ответ ему согласно мурлыкали — громко, на всю прихожую, явно одобряя нового знакомого.       Минхо нашёл вторую пару тапочек — старые, мягкие, которые специально держал для гостей, хотя гости у него бывали редко. Поставил их рядом с ногами Джисона, даже не взглянув на него — боялся, что если взглянет, то сорвётся.       — Обувь снимай, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тапочки вот, — Джисон поднял голову, и Минхо на секунду встретился с ним взглядом — и утонул. В этих глазах было столько тепла, столько нежности, столько… жизни, что Минхо показалось, будто его ударили под дых.       — Спасибо, — улыбнулся Джисон и снова перевёл взгляд на кота. — Прости, мне надо разуться. Ты подождёшь? Я сейчас вернусь.       Кот посмотрел на него с явным неодобрением, но отошел на шаг, давая возможность снять ботинки. Минхо не выдержал — отвернулся и быстро ушёл на кухню. Потому что если бы он остался там хоть на секунду дольше, то сделал бы то, о чём потом пришлось бы жалеть. Или не жалеть. Но Джисон явно был не готов. На кухне он включил свет, подошёл к шкафчику, где хранился алкоголь, и уставился на бутылки, не видя их. Мысли были не здесь. Мысли были там, в прихожей, с человеком, который сейчас разговаривал с его питомцем.       С ума сойти, — подумал Минхо, проводя рукой по лицу. — Я ревную его к собственному коту. Что дальше? Он услышал шаги. Тихие, осторожные. Джисон шёл по коридору, и Минхо вдруг отчётливо осознал, как странно это звучит — чужие шаги в его квартире. В его личном пространстве, куда он годами никого не пускал.       Джисон появился на пороге кухни. Он стоял в свете неяркой лампы, в мягких домашних тапочках, в свитере, который чуть сполз с плеча, и в руках у него… был кот. Висел на его руках довольно расслабленно, подставив голову под почёсывание, и мурлыкал так громко, что было слышно даже у холодильника.       — Он сам запрыгнул, — виновато улыбнулся Джисон. — Я не звал. Он просто… прыгнул. И теперь не слезает.       Минхо смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри что-то плавится. Его недоверчивый и своенравный кот, который обычно шипит на новых людей и прячется под диван, висел на руках у Джисона, как ручной. Мурлыкал. Тёрся мордой о его свитер. Смотрел на него с таким обожанием, с каким обычно смотрела только на миску с едой.       — Он тебя принял, — сказал Минхо, и в его голосе прозвучало удивление. — Он вообще никого не принимает.       — Серьёзно? — Джисон просиял. — То есть я ему понравился?       — Очень, — Минхо сглотнул. — Как и мне, — последние слова прозвучали почти шёпотом. Джисон не расслышал — или сделал вид, что не расслышал. Он был слишком занят котом.       — Ты такой хороший мальчик. Ты знаешь, что ты хороший мальчик? Конечно, знаешь, — ворковал Хан, устраиваясь на табуретке у кухонного островка.       Кот довольно жмурился и мурлыкал, а Джисон гладил его и улыбался той самой улыбкой, от которой у Минхо подкашивались колени. Ли стоял у шкафчика, глядя на них, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, давно забытое. Он не знал, как это называется. Не хотел знать. Просто стоял и смотрел, как человек, которого он… Которого я что? Он не решился закончить мысль.       — Выбирай, — сказал Минхо вместо того, чтобы ответить на этот взгляд, который прожигал в нём дыру. Кивнул на шкафчик, где рядами стояли бутылки — на любой вкус, цвет и кошелёк. — Тут есть всё.       Джисон сидел на табуретке, всё ещё чувствуя тепло кота на руках, всё ещё ощущая на губах вкус того самого разговора, который висел в воздухе между ними. Смотрел прямо в глаза Минхо и не отводил взгляда. Хватит прятаться. Хватит делать вид. Он здесь. Они здесь. Вдвоём.       — А ты что будешь? — спросил он тихо. Голос прозвучал ниже обычного, с лёгкой хрипотцой — то ли от волнения, то ли от усталости, то ли от того, как Минхо на него смотрел.       — Я за рулём, — автоматически ответил Минхо. Привычка. Рефлекс. Стена, за которой он привык прятаться. Джисон усмехнулся — коротко, понимающе, чуть насмешливо.       — Ты уже не за рулём, — сказал он мягко. — Мы у тебя дома вообще-то.       Пауза повисла в воздухе — густая, тягучая, как мёд. Минхо смотрел на него и видел, как в глазах Джисона мелькает что-то новое. Что-то, чего раньше не было. Решимость? Вызов? Надежда? Может быть, всё сразу. Может быть, что-то ещё, для чего в языке нет названия. У Минхо перехватило дыхание. Он не отводит взгляд. Он смотрит на меня так, будто… будто все по-настоящему.       — Тогда… — Минхо сделал паузу, собирая мысли в кучу. — Тогда, наверное, то же, что и ты, — голос дрогнул. Всего на полтона, но Джисон уловил. И улыбнулся.       — Вино, — сказал бармен. — Давай красное. Сладкое.       — Красное сладкое, — повторил Минхо, доставая бутылку. — Будет сделано, — он отвернулся к шкафчику, делая вид, что изучает этикетки, хотя знал их наизусть. Нужно было перевести дыхание. Нужно было успокоиться. Нужно было сделать вид, что этот разговор — обычный, что всё нормально, что он не теряет голову от того, как Джисон сидит на его кухне, в его тапочках, с его котом на руках.       — У тебя тут… — донёсся сзади тихий голос Джисона. — Очень чисто, — Минхо обернулся. Джисон рассматривал кухню, крутя головой по сторонам, и на его лице застыло искреннее удивление. — Я думал, у холостяков вечно бардак, — продолжил он. — А у тебя всё блестит. Даже посуда на сушилке разложена по размеру. Это нормально вообще?       — Ты сейчас мой внутренний перфекционизм оскорбляешь? — Минхо хмыкнул, доставая штопор.       — Я восхищаюсь, — поправил Джисон. — И немного пугаюсь. Ты случаем не инопланетянин? Люди так не умеют.       — Люди умеют, если живут одни и не любят, когда их пространство захламлено, — Минхо ловко открыл бутылку, и пробка вышла с мягким хлопком.       — Господи, — выдохнул Джисон, и в его голосе послышалось неподдельное восхищение. — Ты — моя полная противоположность. У меня дома вечный творческий беспорядок. Я знаю, где что лежит, но визуально это похоже на последствия урагана. Ну… Так мама говорит, когда в гости приходит.       Джисон открыл рот, чтобы продолжить этот разговор, но в этот момент в глубине квартиры раздался тихий механический звук, а потом — характерный шум падающего корма в миску. Кот дёрнулся, поднял голову, прислушался. Его глаза расширились, уши встали торчком. Он посмотрел на Джисона, потом в сторону коридора, откуда доносился звук, потом снова на Джисона.       — О, — только и успел сказать Хан. Кот выскользнул из его рук с грацией. Мягко, быстро, без единого звука. Приземлился на пол, мотнул хвостом и через секунду уже исчез в коридоре, только пятки сверкнули.       — У него автокормушка, — пояснил Минхо, ставя бокалы на стол. — Срабатывает по расписанию. Это время знает лучше любых часов. Если забываю ее наполнит, то он садится перед кормушкой и смотрит укоризненно. Как будто я специально морю голодом.       — Он тебя дрессирует, — Джисон рассмеялся — легко, свободно, запрокидывая голову. — И ты позволяешь, — уже добавил он сквозь смех.       — Я позволяю, — согласился Минхо. — Потому что он — единственное существо, которое может мной командовать безнаказанно.       — Единственное? — вопрос повис в воздухе, тяжёлый и значительный, как грозовая туча перед ливнем.       Джисон даже не понял до конца, зачем спросил. Слова вырвались сами — может быть, потому что внутри всё дрожало от напряжения, а может быть, потому что очень хотелось услышать ответ. Услышать, что он для Минхо значит. Что все эти взгляды, прикосновения, этот вечер — не случайность. Минхо поднял глаза и посмотрел на него долгим, тёмным взглядом. В этом взгляде было всё. Та глубина, в которой Джисон боялся утонуть. Та теплота, о которой он не смел мечтать. Та опасность, от которой сердце заходилось в бешеном ритме.       — Пока — да, — сказал он тихо. Голос звучал низко, с той самой хрипотцой, которая появлялась у Минхо только в самые важные моменты.       Пока. Пока — да. Значит, есть шанс, что это «пока» изменится. Значит, есть шанс, что я смогу стать тем, кто будет командовать безнаказанно. Рядом с котом. Джисон сглотнул. Ком в горле рос, мешая дышать. Сердце пропустило удар — тот самый, после которого мир словно замирает на секунду, чтобы потом завертеться с новой силой. Потом ещё один. А потом понеслось вскачь, как обезумевшая лошадь, как поезд под откос, как всё самое прекрасное и страшное, что случалось с ним в жизни.       Он сидел на табуретке, вцепившись пальцами в край столешницы, и чувствовал, как подрагивают кончики пальцев. Мелкая, предательская дрожь, которую невозможно было контролировать. Чувствовал, как горит кожа там, куда только что смотрел Минхо — на щеках, на шее, на губах.       И где-то в коридоре, из-за угла, доносилось довольно хрустение. Кот уплетал корм из своей автоматической кормушки, совершенно не интересуясь драмой, которая разворачивалась на кухне. Джисон выдохнул. Длинно, шумно, будто всё это время не дышал.       — Ну, — сказал Хан, и голос прозвучал хрипло, непривычно. Он откашлялся, прогоняя спазм. — За знакомство с котом? — Минхо усмехнулся — коротко, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.       — За знакомство с котом, — согласился он, поднимая свой бокал.       Их взгляды снова встретились. Они чокнулись. Стекло звякнуло тонко, почти музыкально. И одновременно сделали первый глоток. Вино обожгло горло сладкой терпкостью, разлилось по груди приятным теплом. Джисон прикрыл глаза на секунду, наслаждаясь вкусом — и возможностью не смотреть на Минхо хотя бы мгновение, чтобы собраться с мыслями.       — Это историческое событие, — сказал он, открывая глаза. — Ты вообще часто с кем-то пьёшь вино на своей кухне?       — Никогда, — ответил Минхо просто.       — Никогда? — Джисон замер с бокалом у губ.       — Никогда, — повторил Минхо. — Я сюда никого не вожу. Ты первый, — эти слова упали в тишину кухни. Я первый. Я здесь. С ним.       — Тогда тем более историческое событие, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Только… — он обвёл взглядом пустую столешницу. — Есть у тебя хоть какая-то закуска? А то пить без нее — это я, конечно, могу, но завтра буду жалеть. А у меня завтра, между прочим, дела.       — Дела, — эхом отозвался Минхо, и в его голосе послышалась усмешка. — Какие дела у человека, который только что согласился пить вино посреди ночи?       — Важные, — надулся Джисон. — Очень важные. Я занятая личность.       — Верю, — кивнул Минхо и, поставив бокал на стол, направился к холодильнику. Джисон проводил его взглядом. Смотрел, как двигаются его руки — уверенно, спокойно, по-хозяйски. Как открывается дверца холодильника, как загорается внутренний свет, выхватывая из темноты аккуратные ряды продуктов.       — Ого, — выдохнул Джисон, когда увидел содержимое. — У тебя там всё по полочкам. Даже страшно.       — Я же говорил, — Минхо достал большую тарелку, начал выкладывать на неё продукты. — Сыр. Несколько сортов. Вот этот — мягкий, с плесенью, этот — твёрдый, выдержанный, этот — копчёный, очень люблю его.       — Ты серьёзно разбираешься в сырах?       — А что тебя удивляет? — на это Джисон открыл рот и закрыл. Действительно, что? Минхо вообще был полон сюрпризов. — Виноград, — продолжил Минхо, доставая аккуратную гроздь тёмных ягод. — Мытый, между прочим. Можно сразу есть. И… — он заглянул в холодильник, — есть ещё оливки, вяленые томаты и, кажется, где-то был багет.       — Где-то был багет, — повторил Джисон, чувствуя, как на губах расползается улыбка. — Ты сейчас похож на героя какого-то фильма. Который идеальный во всём. Или на психопата, который слишком любит порядок, — в это время стол из закусок и правда выглядела как картинка из кулинарного журнала — аккуратные ломтики сыра, рассыпанный виноград, оливки в маленькой пиале. Рядом Минхо положил тонко нарезанный багет, который нашёлся в хлебнице. — Ты издеваешься? — выдохнул Джисон. — У меня дома максимум плавленый сыр из холодильника и засохший хлеб. А у тебя — ресторан.       — Я люблю красиво есть, — пожал плечами Минхо, усаживаясь напротив. Движение было плавным, почти ленивым — он устраивался на своём стуле так, будто делал это тысячу раз, будто Джисон всегда сидел напротив за этим столом.       — Ладно, — закатил глаза Джисон, но в этом жесте не было ни капли раздражения — только привычная театральность, за которой легко прятать смущение. — Попробуем твой сыр.       Он сделал ещё глоток вина — большой, почти жадный. Красное обожгло горло, разлилось по груди приятным теплом. Джисон вообще пил быстро, всегда так делал, когда нервничал. Алкоголь развязывал язык, притуплял страхи, позволял быть собой — тем самым Джисоном, который шутит, флиртует, смеётся громче всех. Минхо наблюдал за ним и молчал. Он уже привык к этой манере — к тому, как Джисон опрокидывает в себя вино, будто соревнуется с кем-то невидимым. Раньше, может быть, сделал бы замечание — сказал бы что-то вроде «полегче» или «ты не на перегонки пьёшь». Но сейчас не видел в этом смысла. Во-первых, Джисон взрослый человек, сам решает, сколько ему пить. А во-вторых… зачем портить настроение человеку, который ему так нравится? Джисон потянулся к тарелке, взял кусочек сыра — того самого, копчёного, который Минхо особенно любил. Отправил в рот, прикрыл глаза, смакуя.       — М-м-м, — выдохнул он. — Это божественно. Где ты такой берёшь?       — Есть одна сырная лавка на рынке, — ответил Минхо, наблюдая, как двигаются его губы. — Хозяин меня уже знает. Всегда откладывает лучшие куски.       — У тебя и там свои люди, — усмехнулся Джисон, открывая глаза. — Ты вообще везде свой, да? Даже у сырных магнатов.       — Я умею производить впечатление, — пожал плечами Минхо.       — Это да, — тихо сказал Джисон и снова потянулся к бокалу. Вино кончилось быстрее, чем хотелось бы. Джисон покрутил пустой бокал в руках, наблюдая, как красные капли стекают по стенкам.       — Налить ещё? — спросил Минхо. Голос звучал ровно, но внутри уже начинался пожар. Он чувствовал, как вино разливается по венам — тёплое, тягучее, опасное. Минхо вообще редко пил. Не любил терять контроль, не любил, когда разум затуманивается, когда тело начинает жить своей жизнью. Но сегодня… сегодня он позволил себе расслабиться. И теперь алкоголь мягко пульсировал в висках, делая мысли чуть медленнее, а чувства — ярче.       — А можно?       — Я же сказал — тут всё твоё, — Минхо потянулся за бутылкой.       Минхо налил — медленно, аккуратно, до половины. Не потому, что жадничал. Просто хотел, чтобы этот вечер длился дольше. Чтобы Джисон не опьянел слишком быстро. Чтобы у них было время. Но вино уже делало своё дело. Минхо чувствовал, как алкоголь мягко туманит сознание, как исчезают привычные барьеры, как тело начинает жить своей жизнью. Он давно не пил — месяцы или полгода. И сейчас доза, которая для другого была бы лёгкой, для него оказалась ощутимой.       Мысли стали тягучими, как мёд. Чувства — острыми, как лезвие. Он смотрел на Джисона и не мог отвести взгляд. На то, как тот крутит в пальцах бокал, глядя на игру света в вине. На его профиль, освещённый мягким светом кухонной лампы. На губы, чуть приоткрытые, влажные после глотка. Я хочу его поцеловать, — пульсировало в висках. — Прямо сейчас. Обнять. Прижать к себе. Чувствовать его тепло. Ли сжал пальцы в кулак под столом, пытаясь удержать контроль. Но контроль ускользал, таял, как снег на ладони. Я больше не могу сидеть напротив, — подумал Минхо. — Мне нужно быть ближе. Коснуться. Почувствовать.       Он встал. Именно Минхо, а не кое-что другое. Движение вышло плавным, хотя внутри всё дрожало. Обошёл стол, не спрашивая разрешения, не объясняя. Просто подошёл и сел рядом. Так близко, что их колени соприкоснулись. Джисон вздрогнул. Повернул голову, удивлённо глядя на Минхо.       — Ты чего?       — Так надо, — ответил Ли. Голос звучал низко, с той самой хрипотцой, которая всегда появлялась, когда он терял контроль. — Напротив — слишком далеко, — Джисон сглотнул. Его зрачки расширились, грудь часто вздымалась.       — Далеко? — переспросил он шёпотом.       — Слишком, — подтвердил Минхо. Он протянул руку и убрал прядь волос с лица Джисона. Движение вышло естественным. Пальцы задержались на виске, поглаживая кожу.       — Ты пьян? — спросил Джисон, но в голосе не было осуждения — только удивление. Он смотрел на Минхо и не узнавал его. Обычно такой собранный, такой контролирующий себя, сейчас выглядел иначе. В глазах — тёплая, опасная муть. Зрачки расширены, дыхание чуть учащённое, и этот взгляд… голодный, почти отчаянный. Джисон никогда не видел его таким.       — Немного, — честно признался Минхо. Голос звучал низко, с хрипотцой, от которой по спине побежали мурашки. — Давно не пил, — Ли запнулся, подбирая слова. Язык слушался хуже обычного, мысли путались, но одно оставалось кристально ясной: он рядом. Так близко. Я хочу… — А ты… — Минхо смотрел на Джисона и чувствовал, как вино и чувства смешиваются в голове в пьянящий коктейль. — Ты действуешь сильнее любого вина.       Джисон открыл рот, чтобы ответить. Может, пошутить — привычно спрятаться за остротой. Может, спросить что-то ещё — оттянуть неизбежное. Может, сказать ту самую важную вещь, которую они оба откладывали весь вечер. Но не успел. Минхо наклонился ближе. Медленно. Очень медленно. Так медленно, что Джисон успел заметить каждую деталь: как расширяются зрачки, как он облизывает губы, как напрягаются мышцы на его шее. Дюйм за дюймом сокращая расстояние между ними, пока их дыхание не смешалось в одно.       Джисон замер. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая существовать. Он видел глаза Минхо — тёмные, бездонные, с золотистыми искрами в глубине, которые, казалось, горели собственным светом. Видел, как расширяются его зрачки, поглощая радужку, делая взгляд почти чёрным. Чувствовал его дыхание на своих губах — горячее, с лёгким привкусом вина, с ноткой чего-то терпкого, принадлежащего только Минхо. Сейчас, — подумал Джисон. — Сейчас он…       Ли не стал спрашивать. Он просто прильнул к губам Хана — и мир взорвался. Поцелуй был не нежным, не пробным, не осторожным. Сразу — с языком, сразу — глубокий, сразу — требовательный. Минхо целовал так, будто ждал этого всю жизнь. Будто больше не мог терпеть ни секунды. Будто Джисон был воздухом, а он задыхался всё это время.       Внутри Минхо ликовало. Да! Наконец-то! Словно сорвалась какая-то плотина, сдерживающая огромную массу воды, копившуюся годами. Все эти взгляды украдкой, прикосновения «случайные», недомолвки, игры, — всё вырвалось наружу в этом поцелуе. Минхо чувствовал, как растворяется в нём, как исчезают границы между ним и реальностью. Остался только Джисон. Только его губы. Только его вкус. Уста Джисона были такими мягкими, такими правильными под его губами. Минхо чувствовал их вкус — вино, сыр и что-то ещё, неуловимое, принадлежащее только ему. Какой-то особенный оттенок, который он ни с чем не мог спутать. Вкус, который снился ему ночами после той первой ночи в машине.       Одна рука Ли легла на талию бармена, притягивая ближе — так, что между ними не осталось ни миллиметра. Другая зарылась в волосы на затылке, сжимая пряди, не позволяя отстраниться даже на долю секунды. Он целовал его жадно, глубоко, с каким-то отчаянием, будто боялся, что это сон и сейчас проснётся в пустой квартире, один.       Его губы. Боже, его губы. Я помнил их вкус всё это время. Каждую секунду. Каждую ночь. Я хочу ещё. И никогда не останавливаться. Минхо углублял поцелуй, не давая ни себе, ни Джисону опомниться. Его язык исследовал губы Хана с той же дотошностью, с какой он исследовал всё в своей жизни — требовательно, внимательно, собственнически. Он чувствовал, как Джисон дрожит в его руках — мелкая, едва заметная дрожь, от которой у Минхо внутри всё сжималось. Чувствовал, как его пальцы вцепились в плечи — то ли пытаясь оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Чувствовал, как учащается его дыхание, как бьётся его сердце — бешено, панически, прекрасно.       Он мой, — пульсировало в голове у Минхо в такт ударам сердца. — Он сейчас здесь, со мной, и он мой. Никуда не денется.       В голове у Джисона было пусто и звонко. Поцелуй обрушился на него как лавина — неожиданно и сокрушительно. Он чувствовал язык Минхо, скользящий по его губам, чувствовал его пальцы в своих волосах, его ладонь на талии, его жар, его запах, его всего. Мысли разбежались, как тараканы от света. Это происходит. Реально происходит. Минхо меня целует. Шок смешивался с удивлением, удивление — с восторгом, восторг — со страхом. Потому что этот поцелуй был не просто поцелуем. Это было обещание. Заявление. Точка невозврата.       Джисон чувствовал, как внутри разгорается пожар — жаркий, всепоглощающий, опасный. Как подкашиваются колени (хорошо, что он сидел). Как пересыхает в горле, хотя губы заняты совсем другим. Как сердце пропускает удары и потом заходится в бешеном ритме. Он попытался что-то сказать. Правда, попытался. Язык шевельнулся, формируя слово — может, его имя, может, «подожди», может, что-то совсем другое.       Но Минхо не дал. Он почувствовал это движение, эту попытку прервать поцелуй — и вместо того, чтобы отстраниться, проник глубже. Его язык скользнул в рот Джисона с силой, заглушая любые слова, любые попытки что-то сказать. Он целовал его так, будто хотел забрать себе всё — каждую мысль, каждый вздох, каждую клеточку тела. Не говори ничего, — словно говорил этот поцелуй. — Не сейчас. Просто чувствуй. Просто будь со мной. Минхо чувствовал, как кружится голова — то ли от вина, то ли от близости, то ли от всего сразу. Ему было всё равно. Лишь бы не останавливаться. Лишь бы продолжать чувствовать эти губы, это тепло, эту жизнь.       Но Джисон вдруг напрягся. Всего на секунду, но Ли почувствовал. Что-то щёлкнуло в теле, которое он прижимал к себе. Руки на плечах сжались сильнее — не в ответ, а будто пытаясь оттолкнуть.       — Подожди, — выдохнул Джисон ему в губы. — Минхо, подожди, — он отстранился. Всего на несколько сантиметров — достаточно, чтобы разорвать поцелуй, но не достаточно, чтобы вырваться из объятий. Глаза Джисона были огромными, тёмными, растерянными. Губы — припухшими, влажными, красными. Дышал он часто, сбивчиво, будто только что пробежал марафон. — Нам… — голос сорвался, пришлось откашляться. — Нам нужно поговорить.       — Поговорить? — переспросил он, и голос прозвучал глухо.       — Да, — Джисон сглотнул, встречая его взгляд. В его глазах было столько всего — и сожаление, и решимость, и страх. — Прямо сейчас. Потому что если мы не поговорим, я сойду с ума.       — Хорошо, — сказал он тихо. — Давай поговорим, — он не отпустил Джисона. Рука всё ещё лежала на его талии, пальцы всё ещё сжимали волосы на затылке. Но теперь в этом не было требования — только обещание ждать. Сколько потребуется.       — Я не понимаю, что происходит между нами, — выпалил Джисон, и слова хлынули потоком, который невозможно было остановить. — Мы просто друзья? Ладно, это тупо. Лучше выразиться — друзья с привилегиями? Или мы что-то большее?.. Пара? Мы встречаемся? Или что это такое? Может, у тебя есть другое объяснение всему этому? — он говорил быстро, сбивчиво, почти задыхаясь. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле, а в голове пульсировала одна мысль: я должен спросить. Должен узнать правду. Хватит гадать.       — Ох, — протянул Ли. — Ты из тех людей, кому нужно утверждать отношения на словах?       Джисон открыл рот, чтобы ответить, чтобы возмутиться, чтобы сказать, что это нормально — хотеть определённости. Но не успел. Минхо потянулся к нему — и время словно замедлилось. Ли подался вперёд, его руки легли на талию Джисона — уверенно, горячо, собственнически. Пальцы сомкнулись, притягивая, и в следующую секунду Хан почувствовал, как его приподнимают.       Мир кувыркнулся — на секунду Джисон потерял ориентацию в пространстве, ощущая только сильные руки, которые держали его мёртвой хваткой. А потом он оказался сидящим на коленях у Минхо. Поза была… интимной. Очень интимной. Джисон сидел на бёдрах Минхо верхом, лицом к лицу, его ноги оказались по бокам от чужих бёдер, колени упирались в диван по обе стороны от тела Ли. А лица были так близко, что Джисон чувствовал каждое выдох Минхо на своих губах.       — Что ты… — начал он, пытаясь упереться ладонями в грудь Минхо, пытаясь сохранить хоть какое-то расстояние, хоть иллюзию контроля. Ладони утонули в тепле его тела. Под пальцами бешено колотилось сердце — или это его собственное? Но Минхо не давал выбора. Он просто пересадил Джисона к себе на колени — уверенно, собственнически. И теперь они сидели лицом к лицу, так близко, что дыхание смешивалось, а сердца бились в унисон. — Минхо! — Джисон дёрнулся, пытаясь слезть. Но руки на талии сжались крепче — стальной обруч, не позволяющий и шевельнуться. Пальцы Минхо впились в бока Джисона, удерживая на месте.       — Тише, — выдохнул Ли ему в губы. Голос — низкий, вибрирующий, обволакивающий. Джисон физически ощущал эту вибрацию где-то в груди. — Сиди спокойно.       Джисон замер. Он чувствовал каждую точку соприкосновения. Свои бёдра, полностью лежащие на его бёдрах — твёрдых, горячих, живых. Свою грудь, почти прижатую к его груди — достаточно близко, чтобы ощущать каждое движение рёбер при вдохе. Свои руки, которые так и остались лежать на его плечах — не то обнимая, не то пытаясь оттолкнуть. Пальцы Минхо на его талии чуть расслабились, но не отпустили — просто легли спокойно, собственнически, будто говорили: «Ты никуда не денешься».       И тут Минхо сделал нечто, от чего у Джисона сердце пропустило удар. Он наклонился и поцеловал его в щёку. Не в губы. Не страстно, не требовательно. А просто — нежно, мягко, почти робко. Губы коснулись щеки Джисона возле самого уголка губ, задержались на секунду, словно Минхо вдыхал его запах, а потом отстранились ровно настолько, чтобы видеть глаза. Это было так неожиданно, так контрастно с той уверенностью, с которой он только что пересаживал его к себе на колени, что Джисон растерялся окончательно.       — Отношения?.. — выдохнул Джисон, и голос предательски дрогнул. — Подожди… ты думаешь, что мы встречаемся? — он смотрел на Минхо огромными глазами, в которых плескалась буря эмоций — шок, недоверие, надежда, страх. Щека горела в том месте, куда только что прикоснулись чужие губы. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая существовать.       — Вообще-то да, — сказал он просто.       — Что?       — А ты что думаешь, что это такое? — Минхо чуть склонил голову набок. — Я привёз тебя к себе домой. Ночью. После того, как мы уже… — он сделал многозначительную паузу, и эта пауза сказала больше любых слов, — провели вместе время в машине. Я открываю тебе двери, кормлю тебя не только этим сыром, оплачиваю твои продукты. И ты думаешь, мы просто друзья?       — Ну… — выдавил Джисон, чувствуя, как щёки заливает краска. — Я думал, мы дружим и сближаемся…       — С друзьями я точно не занимаюсь сексом, — Минхо усмехнулся. Усмешка вышла тёплой, чуть снисходительной, но бесконечно нежной. Эти слова — произнесённые прямо в губы, тёплым шёпотом — ударили наотмашь. Джисон дёрнулся.       — Пусти, — выдохнул он, пытаясь встать. Хан упёрся ладонями в грудь Минхо, надавил, пытаясь подняться. Нога уже соскользнула с дивана, готовясь найти опору на полу. Ещё секунда — и он бы высвободился. Но Минхо не отпустил. Руки на талии сжались — стальной обруч, который невозможно разорвать. Пальцы впились в бока, удерживая на месте с лёгкостью, от которой Джисон растерялся. Он дёрнулся снова — сильнее. Минхо даже не шелохнулся. Только улыбнулся — той самой опасной улыбкой.       — А вот сближаемся мы… — его руки чуть сжались, пальцы прошлись по ткани свитера, очерчивая линию позвоночника. Медленно. Лениво. Собственнически. — Очень хорошо, — Джисон замер, чувствуя, как мурашки бегут по спине от этого прикосновения. Но упрямство — или страх, или коктейль из того и другого — заставило его дёрнуться снова.       — Минхо, пусти, я серьёзно!       — Я тоже серьёзно, — спокойно ответил Минхо, пока Джисон попытался вывернуться — надавил на грудь, качнулся в сторону, попробовал перекинуть ногу, чтобы слезть. Бесполезно. Руки Минхо держали мёртвой хваткой, не больно, но непреклонно. Каждое движение Джисона встречало мгновенный отпор — его притягивали обратно, усаживали плотнее, фиксировали на месте.       — Откуда у тебя столько силы? — спросил Джисон, и в голосе невольно проскользнуло восхищение. — Ты же не качаешься вроде?       — Не качаюсь, — согласился Минхо.       Джисон снова дёрнулся — просто чтобы проверить, просто чтобы увидеть реакцию. Минхо даже бровью не повёл. Только руки сжались чуть крепче, притягивая ближе, и на губах заиграла лёгкая, дразнящая улыбка. Он специально, — подумал Минхо, чувствуя, как каждое движение Джисона отзывается где-то глубоко внутри. — Он знает, что делает. Или не знает? Неважно. Главное — он здесь. На мне. И никуда не денется.       — Вредный, — констатировал Минхо. — Очень вредный мальчик.       — Я не вредный! — возмутился Джисон, но в его голосе не было убеждённости.       — Вредный, — повторил Минхо с удовольствием, смакуя каждую букву. — Специально вырываешься, хотя сам хочешь остаться. Просто тянешь время, чтобы подразнить меня, — его руки на талии Джисона чуть сжались, большие пальцы начали выписывать ленивые круги на ткани свитера. Он чувствовал, как под ним напрягаются мышцы, как Джисон задерживает дыхание от каждого прикосновения. Боже, как он реагирует, — пронеслось в голове Минхо. — Каждое моё движение отзывается в нём. Это сводит с ума.       — Я? — Джисон прижал руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Я просто поддерживаю разговор. Это называется светская беседа, если ты не знал. Очень важный навык, — он говорил легко, с привычной театральностью, за которой так удобно прятаться. Но внутри уже начиналась лёгкая паника — потому что Минхо смотрел на него слишком проницательно. Слишком понимающе. И его руки… не просто держали. Они исследовали. Гладили. Обещали.       — Светская беседа, — усмехнулся Минхо, проводя пальцами по позвоночнику Джисона — медленно, вдоль каждого позвонка. — На моих коленях. В два часа ночи.       Джисон хотел что-то ответить — очередную остроту, очередную шутку, очередное прикрытие для своей паники. Но тело снова опередило разум. Вместо того чтобы просто сидеть смирно, он дёрнулся. Потом ещё раз. А потом, сам не понимая зачем, поерзал на коленях Минхо — совсем чуть-чуть, будто пытаясь устроиться поудобнее. Это движение стало фатальным. Он почувствовал это мгновенно — то, на чём сидел, стало твёрже, настойчивее, гораздо более определённым. Джисон замер, понимая, что только что сделал что-то непоправимое. Воздух в комнате, казалось, закончился.       Минхо замер тоже. На секунду — всего на одну долгую, тягучую секунду — в кухне повисла абсолютная тишина. А потом раздался звук. Громкий, смачный шлепок, который эхом разнёсся по маленькому пространству. Ладонь Минхо опустилась на задницу Джисона — не больно, но весомо, ощутимо, собственнически. От неожиданности Джисон вскрикнул — коротко, удивлённо, и тут же прикусил губу, пытаясь сдержать рвущиеся наружу эмоции.       — Ты… — выдохнул он, но договорить не смог. Потому что Минхо уже сжимал его ягодицу в ладони — крепко, уверенно, без капли сомнения. Пальцы впивались в ткань джинсов, массировали, сжимали, и от каждого движения по телу Джисона пробегала дрожь.       Если он ещё хоть раз так дёрнется, я его прямо здесь раздену, — подумал Минхо, чувствуя, как внутри закипает желание. Оно поднималось откуда-то из живота, горячей волной растекалось по груди, сжимало горло, пульсировало в висках. На этом столе. Мысль была отчётливой, как удар молнии. Минхо представил это так ясно, будто уже видел перед собой: Джисон, сидящий на краю столешницы, среди остатков сыра и винных бокалов. Свитер задрат до груди, джинсы расстёгнуты, глаза расширены от удивления и желания. Разложу и буду брать, пока не забудет, как вырываться. Внутри всё сжималось от этой картины. Минхо чувствовал, как тяжёлое дыхание сдавливает грудь, как кровь приливает к паху, делая и без того очевидное положение ещё более неудобным. Но Джисон на его коленях, кажется, даже не замечал — или делал вид, что не замечал.       Он такой тёплый. Такой живой. Такой… мой. Руки Минхо на талии Джисона чуть дрогнули при этой мысли. Пальцы сильнее сжались, впиваясь в ткань свитера, под которой угадывалось горячее тело. Хотелось содрать эту ткань, убрать все преграды, прижаться губами к коже, вдохнуть запах, попробовать на вкус. Интересно, он будет так же дёргаться, когда я войду в него? — мысль была грязной, запретной, но от неё Минхо накрывало новой волной жара. — Будет выгибаться? Стонать? Просить ещё?       Картины вспыхивали перед внутренним взором, сменяя друг друга, как в калейдоскопе. Джисон, разложенный на столе — ноги широко разведены, голова запрокинута, губы прикушены, чтобы сдержать крик. Джисон, стоящий на четвереньках на этой же кухне, обернувшийся через плечо с мольбой в глазах. Джисон, сидящий сверху, двигающийся в медленном, тягучем ритме, от которого сносит крышу. Боже, какая же ты сволочь, Минхо, — подумал он о себе без злости. — Сидишь, делаешь вид, что контролируешь ситуацию, а сам готов разложить человека прямо здесь, при свете этой дурацкой лампы.       Он посмотрел на Джисона. Тот что-то говорил — кажется, снова пытался шутить, прячась за своей привычной маской. Губы двигались, глаза блестели, щёки горели. Минхо почти не слышал слов. Он смотрел на эти губы и думал, как они будут смыкаться вокруг… Нет. Не сейчас. Позже. Если он сейчас лизнёт губы — я сорвусь, — предупредил он себя. — Если ещё раз дёрнется — сорвусь. Если посмотрит так, как смотрел в прихожей — сорвусь к чёртовой матери.       Джисон лизнул губы. Мир на секунду замер. Минхо сжал челюсть так, что зубы заскрипели. Руки на талии Джисона задрожали — едва заметно, но он сам чувствовал эту дрожь, эту борьбу с собой. Спокойно. Спокойно. Но внутренний голос, тот самый тёмный, голодный, нашёптывал другое: Он готов. Посмотри на него. Он на твоих коленях. Он не уходит. Он хочет. Просто боится признаться.       — Ты дрожишь, — сказал Минхо вслух, и голос прозвучал ниже обычного, с той самой хрипотцой, которую невозможно было контролировать.       — Не дрожу, — ответил Джисон, но его голос дрогнул.       Минхо усмехнулся про себя. Врёт. Так мило врёт. Пальцы под свитером скользнули выше, оглаживая каждый позвонок. Кожа Джисона была горячей, бархатистой, живой. Под пальцами Минхо чувствовал, как напрягаются мышцы, как по телу пробегает дрожь, которую Джисон так отчаянно пытался скрыть. Каждая клетка тебя хочет, — подумал Минхо. — Каждая клетка тянется ко мне. А ты всё ещё пытаешься шутить. Это было так трогательно, так прекрасно, что Минхо почувствовал, как внутри разливается что-то помимо желания. Нежность. Огромная, всепоглощающая нежность к этому вредному, шумному, бесконечно прекрасному человеку. Я хочу тебя, — подумал он, глядя в глаза Джисону. — Хочу всего. Сейчас. Потом. Всегда.       Он не стал больше ждать. Не стал спрашивать. Просто притянул Джисона ближе — так близко, что между ними не осталось ни миллиметра — и впился в его губы поцелуем. Глубоким. Требовательным. Голодным. Язык Минхо скользнул в рот Джисона, сплетаясь с его языком в медленном, тягучем танце. Руки на талии сжались крепче, прижимая податливое тело к себе, пальцы впились в кожу, оставляя следы, которые исчезнут через час, но будут гореть всю ночь. Он углублял поцелуй, не в силах насытиться, не в силах остановиться. Вкус Джисона был пьянящим — вино, лёгкая горчинка и что-то неуловимо сладкое, принадлежащее только ему. Минхо хотелось пить этот вкус бесконечно, раствориться в нём, потеряться. Я хочу его. Боже, как я хочу его.       — М-м-м, — выдохнул Джисон ему в рот, и этот звук прозвучал для Минхо слаще любой музыки.       Я хочу слышать эти звуки снова. Хочу, чтобы он стонал подо мной. Хочу, чтобы выгибался и просил ещё. И в этот момент Джисон укусил его. Сильно. Со злостью. С каким-то отчаянным вызовом. Зубы сомкнулись на нижней губе Минхо, сжались — и отпустили. Во рту появился металлический привкус крови. Минхо замер. На секунду мир перестал существовать. Боль — резкая, обжигающая — пронзила губу, но следом пришло нечто другое. Дикое. Первобытное. То, от чего внутри всё перевернулось. Он укусил меня. Чёрт, он укусил меня.       Вместо того чтобы остудить, это лишь разожгло пожар сильнее. Минхо чувствовал, как кровь быстрее побежала по венам, как желание ударило в голову, затуманивая разум. Перед глазами всё поплыло, оставляя только одно — Джисона.       — Ты… — выдохнул Минхо, и голос сорвался на хрип.       Я хочу его. Сейчас. Здесь. Немедленно. Мысли путались, смешивались в один безумный коктейль из желания и обожания. Минхо представил, как опрокидывает Джисона на кровать, как сдирает с него одежду, как целует каждый дюйм его тела, пока тот не забывает собственное имя. Я хочу, чтобы он кричал. Хочу, чтобы царапал мне спину. Хочу, чтобы утром проснулся в моих руках и никуда не ушёл. Резким движением он подхватил Джисона под ягодицы, заставляя его обхватить ногами талию. Тот вскрикнул от неожиданности, но Минхо уже нёс его через коридор, не обращая внимания на протесты, на смех, на то, как Джисон колотил кулаками по его спине.       — Минхо! — возмущённый вопль разнёсся по квартире. — Поставь меня!       Ни за что, — подумал Минхо, чувствуя, как бьётся сердце Джисона в унисон с его собственным. — Теперь ни за что. Он внёс Джисона в комнату, и тапочки слетели с его ног где-то в коридоре. Дверь захлопнулась за ними с глухим стуком, отрезая путь к отступлению. Минхо опустил Джисона на кровать — небрежно, почти швырнул на мягкое покрывало. Тот тут же попытался вскочить, но Ли навис сверху, прижимая его к матрасу своим телом. Наконец-то. Он подо мной. Там, где и должен быть.       — Укусил меня, значит, — выдохнул он прямо в губы Джисона. Кровь всё ещё выступала на нижней губе, и он облизнул её, чувствуя солёный металлический вкус. — Думал, это меня остановит?       — А что? — выдохнул Джисон, и голос дрогнул. — Сработало?       — Нет, — Минхо усмехнулся, и эта усмешка была опасной, голодной, обещающей. — Это меня завело. Ещё сильнее.