Игра для пар на сближение

Иногда самые важные разговоры происходят не тогда,

когда мы кричим,

а когда замираем в полуметре друг от друга,

чувствуя, как воздух между нами становится тягучим,

как мёд.

      Игра затянулась далеко за полночь. Начали с «Мафии», и это был спектакль чистой воды. Потому что Чанбину разрешили быть не просто ведущим, но и игроком. А когда он получил карту мафии, сидел с таким непроницаемым лицом, что даже Чан повелся на его честные глаза и отправил на «казнь» ни в чем не повинного Хёнджина. Тот до последнего верил, что умирает за правду, и когда Чанбин в конце партии с довольной ухмылкой сбросил маску, Хван долго не мог прийти в себя, размахивая подушками и требуя реванша.       «Мафия» плавно перетекла в «Крокодила», где Хёнджин изображал то, что ему досталось, с таким трагическим надрывом, будто от этого зависела его жизнь. Чанбин орал варианты с другого конца комнаты, предлагая самые абсурдные версии, пока Ликс-и не угадала правильный ответ, чем вызвала бурю негодования у Хёнджина, который уже почти довел всех до мысли, что показывает «рыбу-пилу». Потом были «Ассоциации», которые быстро превратились в хаос, потому что Чанбин на каждое слово выдавал ассоциации, связанные с едой, а Хёнджин — с собой любимым. Чан пытался вести игру по правилам, но махнул рукой, когда Джисон на слово «космос» выдал ассоциацию «пицца», аргументируя это тем, что космос бесконечный, а пицца тоже может быть бесконечной, если её правильно готовить.       Время пролетело незаметно, растворилось в смехе, в звоне бокалов, в бесконечных шутках, которыми они перебрасывались, как мячиками. Чан, бросив случайный взгляд на часы, замер — стрелки неумолимо ползли к половине первого. Он тяжело поднялся с дивана, и его спина отозвалась таким громким хрустом, что все на секунду замолчали и поморщились.       — Всё, народ, — объявил Чан, разминая плечо и морщась. — Пора закругляться. Моя спина официально подала в отставку.       Все зашевелились, нехотя выбираясь из уютных кресел и дивана. Хёнджин драматично вздохнул, прижимая руки к груди, но даже его театральность не могла отменить того факта, что завтра у всех есть свои дела. Началась обычная вечерняя суета: кто-то искал второй носок, кто-то — забытый телефон, кто-то — свою шапку, которая, как выяснилось, всё это время лежала под столом. Минхо уже натягивал куртку — делал это медленно, с ленивой грацией кота, которого оторвали от тёплой батареи и теперь он делает одолжение, собираясь на улицу. Его движения были плавными, почти сонными, но в глазах пряталась настороженность — он словно ждал чего-то.       — Минхо, — Чан обернулся к нему, опираясь плечом о косяк. — Ты за рулём? Развези этих обормотов, а то я знаю их — выйдут на улицу, вдохнут свежего воздуха, решат, что это знак, и вместо дома окажутся у круглосуточного магазина за новой партией. А особенно это касается Хёнджина с Джисоном, — Чан выразительно посмотрел на них. — Эти двое вообще как дети: выпустишь из виду — и они уже где-то находят приключения.       — Эй! — Джисон резко выпрямился. — Я вообще-то ответственный человек! Между прочим…       — Да, да, да, — только и сказал Чан, лениво отмахнувшись и даже не дослушав. Он уже повернулся к кухне, давая понять, что дискуссия окончена. Джисон возмущённо открыл рот, но Чанбин сзади хлопнул его по плечу, мол, расслабься, всё равно бесполезно.       Ли наблюдал за этой сценой краем глаза, делая вид, что полностью сосредоточен на молнии своей куртки. Но на самом деле он не видел ничего, кроме Джисона. В его горле пересохло. Потому что всё, о чём он мог думать в эту секунду, — это губы Хана. То, как они изгибаются, когда он улыбается. Как дрожат, когда он смущается. Как раскрываются навстречу — Минхо помнил это слишком хорошо. Помнил их вкус, их тепло, их податливость. Ему хотелось. Так сильно, что физически ломило кости.       — Без проблем, я всех отвезу, — сказал он ровно, будто ничего не произошло. Но пальцы, поправлявшие молнию, дрогнули — предательски, откровенно. Хорошо, что никто не смотрел. Кроме, возможно, Джисона. — Машину пойду прогрею тогда. Выходите через пятнадцать минут.       Минхо уже взялся за ручку двери, но что-то заставило его обернуться. Он знал, что не должен. Знал, что этот взгляд скажет слишком много. Но не мог остановиться. Его глаза скользнули по Джисону — коротко, но достаточно, чтобы впитать каждую деталь. То, как Джисон кусает нижнюю губу, задумавшись о чём-то своём. То, как он смотрит в ответ — растерянно, горячо. Внутри Минхо всё сжалось в тугой узел.       Я хочу остаться с тобой наедине, — пульсировало в висках. — Хочу, чтобы все ушли. Хочу, чтобы ты смотрел только на меня. Хочу снова почувствовать твои губы. Хочу, чтобы ты дрожал под моими руками, как в тот раз. Мысли уже не слушались. Они текли грязным, горячим потоком, затапливая сознание образами, от которых перехватывало дыхание. Минхо представил, как закрывается дверь за последним пассажиром. Как они остаются вдвоём в тёмном салоне. Как он тянется к Джисону через ручник, притягивает его за воротник куртки…       — Ну или… — голос сел, пришлось откашляться. Минхо сделал паузу, и в этой паузе уместилось столько смыслов, сколько в иные слова не вложишь. — Когда будете готовы.       Он смотрел на Джисона и видел только его губы. Приоткрытые, влажные, манящие. Господи, как же я хочу тебя поцеловать. Прямо сейчас. Не ждать больше ни минуты. Дверь открылась, впуская в прихожую струю морозного воздуха. Минхо шагнул в темноту подъезда, но перед тем как дверь закрылась, задержался на секунду. Он обернулся.       — Ключи не забудь! — крикнул Чан вдогонку.       Щёлкнул замок, и повисла тишина. Минхо стоял на лестничной клетке, прислонившись лбом к холодной стене, и пытался унять бешеный пульс. Воздух вырывался из лёгких белыми облачками пара, но внутри горел пожар. Пятнадцать минут, — подумал он, заставляя себя двигаться к лестнице. — Всего пятнадцать минут. А потом… Еще немного времени и мы будем наедине. Он не знал, что будет потом. Но знал, чего хочет.       В квартире повисла та особенная атмосфера, которая всегда наступает в конце долгих посиделок, когда веселье уже схлынуло, но тепло ещё осталось. Хёнджин с Ликс-и возились в гостиной, собирая разбросанные карты и упаковывая настольные игры обратно в коробки — процесс шёл медленно и с постоянными спорами о том, куда что класть. Чанбин деловито сгребал опустевшие упаковки от чипсов, салфетки и прочий мусор в большие чёрные пакеты, периодически комментируя вслух, сколько же они всего уничтожили за вечер. А Джисон, вместо того чтобы присоединиться к ним, сам не заметил, как ноги принесли его на кухню. К Чану.       — Давай помогу, — сказал он, скорее для порядка, чем из реального желания мыть посуду.       Чан покосился на него, хмыкнул, но ничего не сказал. Только кивнул на раковину, полную грязных бокалов и тарелок. Джисон принялся собирать оставшуюся посуду со стола, поднося её к раковине порциями. Помощь была так себе — он больше создавал видимость деятельности, чем реально помогал, периодически замирая с очередной тарелкой в руках и уставившись в одну точку. Чан мыл бокалы методично, тщательно, с какой-то медлительностью. Вода текла, звякало стекло, а в кухне висела та редкая тишина, которая не тяготит, а наоборот — позволяет думать.       Джисон прислонился спиной к кухонному шкафчику, сложив руки на груди, и просто смотрел, как Чан управляется с посудой. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей. Они роились, путались, цеплялись друг за друга, но ни одна не могла оформиться во что-то внятное. Все они так или иначе возвращались к одному — к Минхо. К его взгляду в прихожей. К его голосу, прошептавшему «когда будете готовы».       — Тебя как обычно привлекают молчаливые и холодные люди, — вдруг заметил Чан, не оборачиваясь. Голос прозвучал буднично, но от неожиданности Джисон дёрнулся, чуть не стукнувшись локтем о шкафчик.       — Что? — переспросил он, надеясь, что ослышался. Чан обернулся, вытер руки о полотенце и прислонился к раковине, глядя на Джисона с лёгкой усмешкой. В его глазах не было насмешки — только тёплое внимание.       — Я говорю, — повторил он медленно, — тебя всегда тянуло к тем, кто молчит больше, чем говорит. Кто носит в себе какую-то загадку. Помню, ещё в школе ты вечно крутился вокруг тех девчонок, которые сидели в углу и в ус не дули. Ты же сам рассказывал — тебе нравилось их раскалывать, выводить в люди, делать так, чтобы они перестали быть зажатыми интровертами.       Джисон моргнул. Он и правда рассказывал. Когда-то давно, в один из тех вечеров, когда они с Чаном оставались вдвоём и разговаривали обо всём на свете. Тогда это казалось просто забавным фактом из жизни. Сейчас, в контексте сегодняшнего вечера, эти слова звучали иначе.       — Поэтому я Хёнджину сразу сказал, — продолжил Чан, — что Минхо будет нормально чувствовать себя в нашей компании хотя бы из-за тебя. Потому что ты умеешь находить подход к таким. К молчаливым. К замкнутым. К тем, кто носит маску холода, чтобы никто не подходил слишком близко, — Чан говорил о нём так, будто видел насквозь. Будто знал что-то, чего сам Джисон до конца не осознавал.       — Ну… — Джисон пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он кажется неплохим парнем. Интересным.       — Интересным, — эхом отозвался Чан, и в его голосе проскользнула усмешка. — Разгадал уже его загадку? — он засмеялся — негромко, добродушно, но от этого смеха у Джисона внутри что-то ёкнуло.       — Возможно, — выдохнул Джисон, и это слово вырвалось раньше, чем он успел его остановить. Чан приподнял бровь. В его глазах мелькнул настоящий интерес.       — А вот это уже интересно, — протянул Чан, скрещивая руки на груди и прислоняясь к раковине. В его глазах зажглось любопытство — то самое, которое появлялось у него всегда, когда он чувствовал, что вот-вот узнает что-то важное. — Что же скрывает этот холодный мальчик? Расскажешь?       Джисон открыл рот — и закрыл. Слова застряли где-то в горле, перекрытые бешеным пульсом. Что я могу сказать? Что Минхо целовал меня в машине? Что его холодные руки блуждали по моему телу с такой уверенностью, будто имели на это полное право? Что от одного воспоминания об этом у меня до сих пор подкашивались колени и перехватывало дыхание? Щёки предательски вспыхнули. Джисон почувствовал, как жар разливается по лицу, и мысленно обругал себя за эту дурацкую привычку краснеть в самые неподходящие моменты.       — Пока ещё прямо-таки нечего рассказывать, Чан, — выдавил он, натягивая на лицо самую беззаботную улыбку, на которую был способен. Он даже подмигнул для убедительности — чуть наигранно, как делал всегда, когда хотел скрыть смущение. — Я же только в процессе.       Мысленно Джисон застонал. В процессе? Что за дурацкая формулировка? В процессе чего? Разгадывания? Сближения? Падения в пропасть? Чтобы не дать Чану возможности уцепиться за эту фразу, Джисон лихорадочно перевёл тему:       — Как тебе, кстати, шутка Чанбина? Про его отношения с Сынмином? Я аж сам чуть не поверил, честное слово! Хёнджин вообще чуть не захлебнулся, я думал, «скорую» вызывать придётся! — Джисон рассмеялся, надеясь, что смех прозвучит естественно. Но Чан смотрел на него слишком внимательно. Слишком проницательно. Чан выдержал паузу — ровно столько, чтобы Джисон начал нервничать ещё сильнее, а потом шагнул ближе. Наклонился к самому уху Джисона, хотя на кухне никого, кроме них, не было.       — Скажу по секрету лишь то, — прошептал Чан, понизив голос до едва слышного, — что это нихрена не шутка.       — Что? — выдохнул он. — В смысле? Они что… реально? — Джисон замер. Все мысли вылетели из головы. Он смотрел на Чана расширенными глазами, пытаясь переварить услышанное.       — Только не говори Чанбину, что я тебе проболтался, — Чан отстранился, но в его глазах плясали чертики. — Но ты в любом случае не перестанешь шутить про них, даже после их реального подтверждения. Это же твой хлеб.       — А почему они вообще скрываются? — Джисон всё ещё не мог прийти в себя. Новость кружила голову не меньше, чем вино, которое они пили весь вечер. Чанбин и Сынмин? Правда? Сколько лет? Как они умудрялись прятаться? Чан посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Так смотрят на человека, который вот-вот должен понять что-то очень важное, но пока ещё не догоняет.       — Точно так же, — сказал Чан медленно, — из-за чего Минхо смотрит на тебя так, как будто хочет запереться вместе с тобой в комнате и больше никогда не отпускать. Чтобы ты был только его.       Воздух в лёгких закончился. Джисон моргнул. Раз. Два. Слова Чана повисли в тишине кухни, тяжёлые, как свинцовые гири. Они давили на грудь, на виски, на каждую клеточку тела.       — Чего? — выдохнул Джисон, и это прозвучало почти жалобно. — В смысле?       В голове было пусто и звонко. А потом мысли обрушились лавиной, сметая всё на своём пути. Минхо смотрит на меня так? Как будто хочет запереть? Сделать своим? Джисон лихорадочно прокручивал в памяти сегодняшний вечер. Взгляды Минхо — тёмные, тяжёлые, голодные. Его рука на колене — собственническая, уверенная, не уходящая. Его шёпот у уха. Его пальцы, дрогнувшие на молнии куртки. Это всё было не случайно. Это всё было…       — Он просто очевиден, — Чан пожал плечами, будто говорил о погоде за окном. — Но больше из-за Хёнджина, который периодически его подкалывает. Да и зачем он вообще спросил сегодня, красивый ли для тебя Минхо? Ты правда думаешь, что это был просто вопрос? — Джисон вспомнил. Хёнджин тогда с вызовом спросил, кого он считает самым красивым. И Минхо смотрел на него в ту секунду так, что у Джисона до сих пор мурашки по коже. — Всё слишком очевидно, друг мой, — Чан вздохнул, качая головой, но в его глазах светилась теплота. — Но если вы оба будете такой же парой, как Чанбин с Сынмином, я уже точно не смогу скрывать и ваши секреты. Я и так еле-еле сдерживаюсь, а тут ещё и это.       — Но я не встречаюсь с Минхо! — выпалил Джисон, и голос прозвучал отчаянно, почти панически.       — Мне кажется, — сказал он тихо, — он тебя особо не спрашивает об этом. Просто берёт своё и всё, — Джисон открыл рот, чтобы возразить, но Чан продолжил. — Мне Хёнджин говорил об этой его черте. Да, Минхо интроверт. Но он не забитый и не сидит дома. Короче, не классическое описание интроверта. — Чан сделал паузу, глядя Джисону прямо в глаза. — Он более жёсткий. Самоуверенный. И когда он чего-то хочет, он это получает. Ты же видел, как он сегодня себя вёл?       Джисон видел. Он видел слишком хорошо. Рука на колене. Шёпот у уха. Взгляд в прихожей — голодный, ждущий, почти отчаянный. И эти слова: «Когда будете готовы». Он берёт своё. А я позволяю. Мысли путались, цеплялись друг за друга, разбегались и снова сходились в одной точке. Минхо. Всегда Минхо.       — Я… — Джисон сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Я не знаю, Чан. Я правда не знаю, что между нами. Мы не говорили об этом.       — Может, пора поговорить? — мягко спросил Чан. — Не словами, так хоть взглядами. Вы сегодня весь вечер только этим и занимались, — Джисон провёл рукой по лицу, пытаясь собрать мысли в кучу. В голове был полный хаос. Новость о Чанбине и Сынмине, слова Чана о Минхо, собственные воспоминания о той ночи в машине — всё смешалось в какой-то безумный коктейль.       — Чан, — выдохнул он, — а если я всё испорчу? Если я неправильно всё пойму? Если он не то имел в виду?       — А если он имел в виду именно то? — парировал Чан. — Если он ждёт, когда ты перестанешь бояться и просто сделаешь шаг? — Джисон молчал. Сердце колотилось где-то в горле. — Иди уже, — Чан кивнул в сторону прихожей. — Минхо там машину прогревает. И себя заодно. А то замёрзнет от нетерпения. Или, наоборот, перегреется.       — Спасибо, Чан, — Джисон нервно усмехнулся.       — За что? За правду? Она бесплатная. В отличие от твоих психотерапевтов, которые тебе понадобятся, если ты и дальше будешь так загоняться.       Джисон покачал головой, но на губах сама собой появилась улыбка. Чан умел поддержать — жёстко, прямо, но так, что становилось легче. Он вышел в прихожую, где уже толпились готовые к выходу Хёнджин, Ликс-и и Чанбин. Они шумели, спорили, кто где будет сидеть, но Джисон почти не слышал их. В голове билась только одна мысль. Минхо ждёт. И что-то подсказывало — этот разговор изменит всё.