Оттенки моих грехов

Джекс шёл к себе в комнату, и каждая его мысль была тяжёлым, тёплым свинцом. Если бы его не побеспокоили. Он бы спал. Спал бы, может, и не проснулся. Или проснулся, чтобы снова заснуть. Бесконечно. Вечный сон в вечной клетке казался сейчас не проклятием, а желанной альтернативой. Он шёл слишком тихо даже для самого себя. Шаги не звенели, не шуршали — они просто стирались, будто он пытался стать невидимкой, раствориться в ярких стенах цирка. Это и заметила Помни. Она шла следом, не зная, что сказать, но не в силах остаться в той давящей тишине главного зала одна. Когда расстояние стало короче, она, неловко подёргивая костюм, окликнула его негромко: — Джекс! Тот остановился. Ровно. Но не обернулся. — Ты... ты в порядке?.. Ну, в целом... — попыталась начать девушка, запинаясь. Он медленно повернулся. Его длинное лицо было пустой маской усталости. Ни ярости, ни отчаяния — просто выгоревшее пространство. Помни, увидев этот взгляд, внутренне съёжилась, но продолжила, торопливо вываливая слова: — Нуу, я имею в виду, эти кнопки... ты нажал на красную иии... вдруг ты себя плохо... чувствуешь? Она произнесла это с такой смесью сомнения и осторожности, будто спрашивала не о мироустройстве, а о том, не собирается ли он су*циднуться. Это было нелепо. И от этого нелепого, искреннего беспокойства в Джексе что-то дрогнуло — не чувство, а просто щель в его апатии. Он ничего не ответил. Просто смотрел. Помни почувствовала, как её цифровое сердце готово выпрыгнуть из груди. Ей стало не по себе, жарко и неловко одновременно. Она отводила взгляд, смотрела на свои руки, на пол, куда угодно, только не на него. — Слушай, я хотела бы извиниться, — выпалила она наконец, глядя куда-то в сторону его плеча. — Я накинулась тогда на тебя, начала обвинять и всё такое. Но я правда хотела помочь! Я... — её голос дрогнул. — Мне очень, очень жаль, что так всё закончилось. На последнем слове она набралась смелости и подняла на него глаза. Взгляд её был полон искреннего раскаяния и тревоги. Она волновалась. За него. И он это видел. Джекс молчал. Казалось, прошла вечность. Его молчание стало таким густым, что Помни не выдержала. — Ладно... прости. Я... я пойду, — прошептала она и, развернувшись, почти побежала в противоположную сторону, к своей комнате. Через мгновение донесся знакомый, но сейчас особенно громкий щелчок — звук отгораживания от мира. Джекс выдохнул. Фух. Только сейчас он понял, что вообще задержал дыхание. Он медленно, будто во сне, зашёл в свою комнату, и дверь тихо закрылась за ним. Что это вообще было? Она... извинилась? Мысль пробилась сквозь свинцовую усталость. Она извинилась. Не за то, что кричала, а за то, что "так всё закончилось". Она жалела его. Бедная. Раз попросила прощения у него, того, кто всех их фактически приговорил к этой псевдо-вечности. И тут случилось кое-что странное. Внутри что-то загорелось. Не яростью, не болью — тёплым, смутным, давно забытым чувством. Что-то вроде... признательности? Стыда? Смеси того и другого? Он был готов поклясться. Если бы у него были щеки. Они бы стали у него - Розового оттенка