За тремя степями

Большая юрта бия была полна людей. Весь аул пришел помянуть Нурлана — и старики, помнившие его рождение, и молодые джигиты, с которыми он пас скот, и женщины, которые плакали, утирая слезы краями платков. Отабек сидел на почетном месте рядом с отцом, но не чувствовал себя достойным этой чести. Он принимал соболезнования, кивал, благодарил — все механически, словно душа его осталась там, у свежей могилы. Перед гостями расстелили дастархан— длинные белые скатерти, на которых расставили блюда. Баурсаки— золотистые, еще теплые, сделанные руками матери и других женщин аула. Куырдак из бараньих потрохов — любимое блюдо Нурлана. Бешбармак с мясом и тонко раскатанным тестом. Кумыс в больших пиалах. Чай в расписных чайниках. Люди ели молча, как положено на поминках. Лишь изредка кто-то тихо вспоминал умершего: — Помню, как Нурлан спас ягненка от волка прошлой зимой. Сам чуть не замерз, но не бросил животное. — Он всегда пел так красиво. Голос у него был, как у жаворонка. — Добрый мальчик был. Слишком добрый для этого мира. Отец Отабека сидел с каменным лицом, не притронувшись к еде. Мать вообще не вышла из внутренней части юрты — по обычаю, женщины оплакивали покойного отдельно. Юра сидел среди гостей, не на почетном месте, но и не в самом конце. Он был русским, но прожил в ауле столько лет, что его считали своим. Он ел мало, в основном просто держал пиалу с чаем в руках, согревая пальцы. Время от времени его взгляд находил Отабека, и в эти моменты Отабек чувствовал, что может дышать. Старый Касым, аксакал, который помнил еще времена независимости ханства, поднялся, опираясь на посох. — Нурлан Алтын был из благородного рода, — начал он, и все замолчали, слушая. — Его дед защищал наши земли от врагов. Его отец правит справедливо и мудро. Он сам был добрым и честным. Пусть земля ему будет пухом, а душа найдет покой в раю. — Аминь, — прогудели мужчины хором. — Его старший брат, Отабек, — продолжал Касым, — теперь несет двойную ношу. Он будет защищать не только аул, но и семью брата. Таков наш обычай. Такова наша честь. Все взгляды обратились на Отабека. Он выпрямил спину, встретил эти взгляды. В них было одобрение, поддержка, но также и ожидание. Он должен быть сильным. Он должен быть достойным. — Я исполню свой долг, — сказал Отабек, и голос его не дрогнул. Снова одобрительный гул. Отец положил руку ему на плечо — тяжелую, теплую. Это было больше, чем просто жест. Это было благословение. Во внутренней части юрты, отгороженной ширмой, слышался плач. Женщины оплакивали Нурлана — причитали, как это делали испокон веков. Среди этих голосов Отабек различал голос матери — низкий, надломленный. И голос Екатерины — тихий, почти беззвучный, но от этого еще более страшный. Юра вздрогнул, услышав плач сестры. Он сжал пиалу так сильно, что костяшки пальцев побелели. Отабек видел, как он борется с собой, как хочет встать, пойти к ней, но не может — мужчинам не место среди женщин, оплакивающих покойного. После того как старейшины закончили есть, начали расходиться. Каждый подходил к отцу Отабека и самому Отабеку, пожимал руку, что-то говорил. Отабек отвечал автоматически, не запоминая слов. Когда подошел Юра, Отабек почувствовал, как что-то внутри немного ослабло. Юра не пожал руку. Он просто посмотрел в глаза, и этого было достаточно. — Я останусь, — тихо сказал Юра. — Помогу убрать. И... буду рядом. Если нужно. Отабек кивнул. Ком в горле не давал говорить. Юра задержался на мгновение, словно хотел что-то еще сказать, но потом просто развернулся и пошел помогать собирать посуду. Отец Отабека смотрел им вслед задумчиво. — Хороший друг у тебя, сын мой, — сказал он. — Верный. Таких мало. — Знаю, отец, — ответил Отабек. — Знаю. Только он не сказал, что за последние месяцы, пока Нурлан умирал, Юра стал для него чем-то большим, чем просто другом. Он стал воздухом, которым Отабек дышал. Единственным, кто мог заставить тьму отступить. И это пугало его больше, чем любой враг, с которым он сражался. Когда все разошлись, и в юрте остались только близкие, вышла мать. Глаза ее были красными, лицо опухшим. За ней вышла Екатерина — маленькая, хрупкая, словно дуновение ветра могло сломать ее. Мать подошла к Отабеку, взяла его лицо в ладони. — Ты хороший сын, — прошептала она. — Ты сделаешь то, что правильно. Я знаю. Отабек обнял ее, прижал к себе. Почувствовал, как она вздрагивает от сдерживаемых рыданий. — Обещаю, мама, — сказал он. — Обещаю. Екатерина стояла в стороне, глядя в пустоту. Юра подошел к ней, обнял за плечи, повел к выходу. Она шла, не сопротивляясь, как кукла. — Я отведу ее к родителям, — сказал Юра. — Пусть побудет с матерью. До... до обряда. Отабек кивнул. Когда они вышли, в юрте стало тихо. Только потрескивание углей в очаге нарушало тишину. Отабек сел на свое место, опустил голову в руки. Впереди было три дня. Три дня до того, как его жизнь изменится навсегда. Три дня до того, как он станет мужем женщины, которую не любит. А человека, которого любит... Которого, может быть, любит... Он даже думать об этом боялся. Степной ветер выл за стенами юрты, и Отабек впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему одиноким.