За тремя степями

Маленький деревянный дом семьи Плисецких казался еще меньше, когда в нем собирались все вместе. Мать сидела у окна, перебирая четки — старые, привезенные еще из России. Отец курил трубку у печи, молча глядя в огонь. Юра сидел рядом с Екатериной на узкой лавке, держа ее холодную руку в своей. Екатерина не плакала. Слезы закончились еще вчера, на похоронах. Теперь она просто сидела, уставившись в одну точку, и Юра не был уверен, слышит ли она вообще что-нибудь. — Катенька, — тихо позвала мать. — Доченька, ты должна поесть. Хоть немного. Екатерина не ответила. Мать вздохнула, отложила четки и подошла к дочери. Опустилась на колени перед ней, взяла ее лицо в ладони. — Катя, милая моя. Я понимаю. Господи, как же я понимаю. Но жизнь продолжается. Ты должна быть сильной. — Зачем? — впервые за весь день Екатерина заговорила. Голос ее был хриплым, чужим. — Зачем мне быть сильной, мама? Нурлана больше нет. Его нет. И ничто не имеет смысла. — Екатерина, — отец оторвался от созерцания огня, голос его был строгим. — Не богохульствуй. Господь дал, Господь взял. Его воля. — Какая воля? — Екатерины голос дрогнул. — Какой Бог забирает двадцатидвухлетнего мужчину? Доброго, хорошего... Он никому не сделал зла! — Катя, — Юра сжал ее руку. — Пожалуйста. Мать обняла дочь, прижала к себе. — Плачь, доченька. Плачь. Это облегчит боль. Но Екатерина не плакала. Она просто сидела в материнских объятиях, пустая, словно из нее вытекла вся жизнь. Юра чувствовал, как сжимается его собственное сердце. Он помнил, какой была Катя всего полгода назад — смеющаяся, румяная, счастливая. Нурлан обожал ее. Они женились по любви, что было редкостью. Редкостью и даром. И теперь этот дар отобрали. — Через три дня будет обряд, — осторожно сказала мать. — Отабек... он возьмет тебя в жены. По их обычаю. Это значит, ты останешься в семье. Будешь защищена. Екатерина медленно подняла голову. — Я не хочу другого мужа, — прошептала она. — Я хочу Нурлана. — Я знаю, солнышко. Знаю. Но Отабек хороший человек. Он будет заботиться о тебе. — Я не хочу, чтобы он заботился обо мне, — голос Екатерины стал громче, истеричнее. — Я не хочу! Я любила Нурлана. Только его. Я не могу... не могу быть женой другого! Отец встал, подошел к ним. — Екатерина, это не просто их обычай. Это их закон. Левират — древняя традиция. Если бы ты отказалась, это было бы позором для семьи Алтынов. И для нас. — Позором? — Екатерина посмотрела на отца широко открытыми глазами. — Какой позор может быть больше, чем заставлять вдову выходить замуж, когда муж ее еще даже холодным не стал в могиле? — Катя! — Юра обнял сестру за плечи. — Прошу тебя, успокойся. — Не могу, — она уткнулась ему в плечо. — Не могу, Юра. Это несправедливо. Это неправильно. Мать тяжело вздохнула, встала с колен. — Ты переедешь не к Отабеку, — сказала она мягко. — К его родителям. В их юрту. Будешь помогать его матери, выполнять обязанности невестки. Отабек... он же не женат. У него своя юрта. Ты будешь жить с его родителями. Екатерина подняла голову, в глазах мелькнуло что-то — не надежда, но облегчение. — Я... я не буду с ним? В смысле... как муж и жена? Мать покачала головой. — Обряд — это формальность. Защита. Чтобы ты осталась в семье, чтобы ты не стала вдовой без поддержки. В их культуре это важно. Оставить вдову брата одну — это позор. Но жить как муж и жена... — она посмотрела на дочь с пониманием. — Я говорила с матерью Отабека. Она понимает. Никто не будет требовать от тебя... близости. Пока ты не будешь готова. Если вообще будешь. Екатерина закрыла лицо руками. — Я никогда не буду готова, — прошептала она сквозь пальцы. — Никогда. Юра гладил сестру по спине, но сам чувствовал, как внутри него все сжимается в тугой узел. Отабек женится на Кате. Формально, для защиты, но женится. Он будет ее мужем. По закону, по традиции. И Юра не имел права чувствовать то, что чувствовал. Эту острую, жгучую боль. Эту дикую, безумную ревность. Потому что Отабек — его друг. Лучший друг. И ничего больше. Ничего больше не может быть. Не должно быть. Но сердце, это глупое, упрямое сердце, не слушало разума. Юра любил Отабека. Любил так долго, что уже не помнил, когда это началось. Может, в тот самый день, когда Отабек нашел его, потерянного, в степи. А может, позже — когда учил его ездить верхом, когда они лежали под звездами и Отабек рассказывал легенды своего народа. А может, совсем недавно — когда Нурлан начал угасать, и Отабек приходил к Юре каждый вечер, просто чтобы сидеть рядом, молча, потому что слова не могли облегчить горе. Юра любил его. И знал, что это неправильно. Что это грех, и по русским законам, и по исламским. Что между двумя мужчинами не может быть ничего, кроме дружбы или братства. А теперь Отабек станет его зятем. Снова. Мужем его сестры. И Юра будет улыбаться, и поддерживать, и делать вид, что его сердце не разрывается на части. Потому что он должен. Потому что это правильно. Потому что у него нет выбора. — Юра, — Екатерина подняла на него заплаканные глаза. — Ты будешь рядом? Когда... когда будет обряд? Ты будешь там? — Конечно, — Юра заставил себя улыбнуться. — Конечно буду, Катенька. Я всегда рядом. Она прижалась к нему, и Юра обнял сестру крепче. Я всегда рядом, — повторил он про себя. — Даже когда внутри меня все умирает. Мать смотрела на своих детей, и на ее лице было столько печали, что Юра на мгновение задумался — видит ли она? Понимает ли? Но он быстро отогнал эту мысль. Никто не мог видеть. Никто не должен был знать. Это был его крест. И он понесет его один.