Краткая инструкция по обмену телами для отличника и мракобеса

      Комната триста семнадцать в общежитии факультета искусств и гуманитарных наук была, по сути, крошечной квартирой-студией. Прямоугольное помещение было разделено на зоны так плотно, что каждому сантиметру находилось применение. Слева от входа — компактный санузел с душем, раковиной и унитазом, дверь в который была вечно приоткрыта, чтобы не скапливалась сырость.       А основное пространство… оно было одним на двоих, но давно и прочно раскололось на две автономные галактики.       Левую сторону, от окна до центра комнаты, занимала вселенная Пак Чимина. Здесь стояла аккуратная односпальная кровать с бежевым покрывалом, всегда заправленным так, что по стыку подушек можно было сверять угол. Над изголовьем висел коллаж из вдохновляющих фото: сцены из спектаклей, цитаты Станиславского, групповая фотография театрального кружка, где Чимин сиял в центре. Книжная полка была забита учебниками, расставленными по высоте, и скромной коллекцией классической литературы. На крохотном письменном столе царил образцовый порядок: ноутбук, блокноты с разноцветными закладками, стаканчик с кисточками для акварели и маленькая фигурка совы — талисман на удачу. Пахло здесь чистыми простынями, зелёным чаем и лёгкими цитрусовыми нотами его дезодоранта.       Его жизнь была расписана по минутам: пробежки, лекции, репетиции, вечера в шумных компаниях, где он был главным балагуром и заводилой. Но в самом сердце этого, казалось бы, идеального человека, зияла дыра — тоска по контакту с человеком, который спал в трёх метрах от него.       Чимин пытался. Он предлагал чай, делился печеньем, рассказывал забавные истории с репетиций. Ответом было вежливое, но ледяное «Спасибо, не надо» или короткое мычание из-под одеяла. Сначала это ранило, потом стало раздражать, а затем превратилось в навязчивый интерес, почти вызов.       Почему? Что не так с ним, Чимином, что этот загадочный гот-сосед даже смотреть в его сторону не хочет? Иногда, засыпая, Чимин ловил себя на том, что украдкой наблюдает за тёмным силуэтом на соседней кровати, за плавными движениями его татуированных рук, держащих планшет или перебиравших страницы древнего тома. И в эти моменты его охватывало странное щемящее чувство — смесь обиды, любопытства и чего-то ещё, что он не решался назвать.       Правая сторона комнаты, от центра до глухой стены, была царством Чон Чонгука. Его кровать, такая же односпальная, но казавшаяся массивнее, была всегда застелена тёмным, почти чёрным покрывалом, скомканным в живописном беспорядке. Стена над ней представляла собой плотный коллаж из образов: репродукции Гойи и Бёклина, распечатанные алхимические круги, фотографии заброшенных церквей, постеры известных рок-групп. Письменный стол утопал в хаосе: стопки книг с зловещими названиями вроде «Психоистория вампиризма» или «Гримуар Тёмных Путей», разложенные карты Таро, перья, кусочки цветного воска, коллекция странных камней и коренья в стеклянных баночках. В воздухе висели стойкие ноты ладана, сандала и старых переплётов.       Его мир был самодостаточным и не нуждался в посторонних. Особенно в таких, как Чимин.       Солнечный, навязчиво-дружелюбный, вечно улыбающийся очкарик-ботаник… Чонгук видел в нём воплощение всего, что презирал: поверхностную социальность, погоню за одобрением, страх быть незамеченным. Этот «пай-мальчик», с его идеальной кроватью и театральными ужимками, казался Чонгуку живой пародией на подлинность. Он раздражал.       Бесил своей лёгкостью заводить новых друзей, своей верой в идеальный мир, в мир, в который Чонгук не хотел встраиваться. Порой, ловя на себе непрошеный тёплый взгляд Чимина, Чонгук чувствовал неловкость и… досаду. Досаду оттого, что этот взгляд почему-то не был ему безразличен. Что ему приходилось специально отворачиваться, хмуриться, включать музыку погромче, лишь бы не чувствовать этого тихого настойчивого притяжения.       Между двумя кроватями, ровно по центру комнаты, проходила незримая, но ощутимая граница. Её не было видно, но её чувствовали кожей. Ни одна вещь Чимина не пересекала эту линию на восток, ни один предмет Чонгука — на запад. Даже пылинки, казалось, подчинялись этому правилу.       Будни вселенной Чимина начинались по будильнику в шесть утра и были расписаны по минутам. Пробежка в парке, полезный завтрак, затем лекции, где он сидел в первом ряду и задавал уточняющие вопросы. После обеда — репетиции в драмкружке, где он был не просто участником, а самым настоящим руководителем: раздавал распечатки с текстами, приносил воду, подбадривал новичков и давал распоряжения что кому делать. Вечера часто занимали собрания студсовета или посиделки с одногруппниками в холле, где Чимин был душой компании — смешил, поддерживал разговор, организовывал игры. Его жизнь была громкой, тёплой и социально насыщенной. Он возвращался в комнату поздно, наполненный впечатлениями, и часто заставал уже тёмную и тихую половину соседа.       Будни вселенной Чонгука подчинялись другому циклу. Он просыпался поздно, часто ближе к полудню, если не было ранних пар по философии, которые он посещал избирательно. Его мир был тихим и сосредоточенным. Он мог часами сидеть с наушниками, из которых доносился приглушённый грохот какой-нибудь рок-группы или дарквейв-композиции, вглядываясь в узор на крылышке мёртвой бабочки, которую нашёл на улице, или переводя отрывки из старинных манускриптов. Ел он редко и что попало, чаще всего принося еду в комнату.       Единственным социальным лучом в его жизни был Юнги — парень с потока звукорежиссуры, рокер в косухе и с гитарой в чехле за спиной. Раз в неделю, а иногда и чаще, Юнги вваливался в их комнату и бросал «Чё как, мракобес?» и разваливался на кровати Чонгука. Они говорили мало, в основном о музыке, абсурдности бытия или последних теориях заговора, которые Юнги находил в глубоких паутинах интернета. Их общение строилось на молчаливом понимании и общей любви к эстетике андеграунда. После ухода Юнги в комнате ещё долго витал запах сигарет и чувство, что кто-то чужой нарушил хрупкое равновесие тишины.       Чимин слышал эти разговоры сквозь наушники, когда готовился к занятиям. Он даже пытался как-то раз, встретив Юнги в коридоре, улыбнуться и поздороваться. Юнги оценил его взглядом с ног до головы, кивнул и пробормотал: «А, сосед-зубрила. Ну привет», после чего прошёл мимо. Это было максимальное признание со стороны «лагеря Чонгука».       И вот, в одно ничем не примечательное утро, когда Чимин уже завязал шнурки на своих безупречно чистых белых кроссовках и бросил последний взгляд на расписание дня:       15:00 — генеральная репетиция,       18:00 — собрание оргкомитета праздника первокурсников, незримая граница была нарушена.       Ни звуком, ни предметом, а присутствием. Чонгук стоял прямо на ней, на нейтральной полосе. Он был бледен, как полотно. В его руках, обычно таких уверенных при обращении с хрупкими кристаллами, дрожал тот самый чёрный камень на кожаном шнурке. Его глаза, скрытые обычно челкой или тенью капюшона, сейчас были широко открыты и полны такого отчаянного немого ужаса, что Чимин инстинктивно отпрянул к своей кровати.       — Чимин, — голос сорвался, звучал чужим. — Мне нужна твоя помощь. Срочно.       Тишина в комнате стала густой, как смола. Даже звуки из коридора куда-то исчезли.       — Что… Что случилось? Ты в порядке? — Чимин встал, забыв о кроссовках и репетиции. К его собственному удивлению, ладони мгновенно вспотели от нервного волнения. К нему обратился Чонгук. Сам. Впервые за месяцы — не односложно, а с таким… потерянным выражением на лице.       — Нет. И ты скоро будешь не в порядке, если мы ничего не сделаем, — Чонгук сделал шаг вперёд, пересекая границу, и это было почти кощунством. — Я… провёл ритуал. Неделю назад. Защитный. Но я… — он сглотнул, — я был невнимателен. Перепутал иероглиф в печати. Дух, которого я пригласил в качестве стража… он не просто защищает. Он требует энергию для подпитки. И он… — Чонгук зажмурился, будто от боли, — он выбрал самую яркую, самую чистую энергию в этом помещении. Он выбрал тебя.       Слова повисли в воздухе, смешиваясь с запахом ладана и зелёного чая. Чимин почувствовал, как холодеют кончики пальцев.       — Что это значит? — прошептал он.       — Это значит, что он будет питаться твоей жизненной силой. Сначала хроническая усталость, потеря концентрации. Потом болезни, от которых врачи не найдут лекарства. Потом… — Чонгук не договорил, но исход был ясен. — Это моя вина, прости! Но я знаю, как это остановить. Ритуал «Отражённой Жертвы». Нужно провести его сегодня, после заката. Но для него… мне нужен ты. Твоё добровольное согласие и твоё присутствие в круге.       Он смотрел на Чимина не как на чужака с «той» стороны, а как на единственную соломинку в бушующем океане собственной ошибки. В его взгляде была не магия, а человеческая простейшая паника.       Страх сжал горло Чимину. Мысли о репетиции, собрании, расписании — всё это рассыпалось в прах перед лицом чего-то древнего и необъяснимого. Но под страхом, глубже его, зашевелилось другое чувство — то самое жгучее любопытство к тайне по имени Чон Чонгук. И странное, необъяснимое доверие. Может, из-за абсолютной искренности его ужаса. Может, потому что впервые за всё время соседства тот видел в нём не «светлячка», а человека, от которого зависит исход.       Чимин обвёл взглядом свою упорядоченную, солнечную вселенную. Потом посмотрел на тёмный, хаотичный мир Чонгука. Граница между ними больше не имела значения. Пламя свечи с одной стороны уже опалило край ковра с другой.       Он глубоко вдохнул, выпрямил спину, как делал это перед выходом на сцену, чтобы скрыть дрожь в коленях.       — Хорошо, — сказал Пак Чимин, и его голос прозвучал удивительно твёрдо. — Что мне нужно делать?

***

За день до этого утра.       Вечер в комнате триста семнадцать наступил, как всегда, раздельно.       Чимин вернулся с генеральной репетиции праздника первокурсников, ещё весь в энергии и смехе. Он влетел в комнату, сбросил рюкзак аккуратно на свой стул и вздохнул, широко улыбаясь.       — Кстати, Чонгук, ты просто не представляешь, что вытворяла наша первокурсница на сцене! — бросил он в пространство, зная, что ответа не будет, но по привычке заполняя тишину. — Она должна была изображать испуганную лань, а так переиграла, что больше походила на… на кошку, которую ударило током!       С соседней кровати донеслось невнятное мычание. Чонгук лежал, уткнувшись в толстый том в кожаном переплёте, и, кажется, даже не услышал. Свет от его настольной лампы, приглушенный абажуром из тёмной ткани, выхватывал из мрака лишь его пальцы, перелистывающие страницы, и острый угол книги.       Чимин, не смутившись, принялся готовиться ко сну. Его ритуал был таким же упорядоченным, как и утренний: умывание, чистка зубов (ровно две минуты), аккуратное развешивание одежды. Проходя мимо стола Чонгука, он невольно задержал взгляд на разложенных там предметах: перо с обломанным кончиком, маленькая чаша с тёмным порошком, серебряный кинжал с рунами на клинке — не оружие, явно ритуальный атрибут. «Интересно, — мелькнуло в голове у Чимина, — он когда-нибудь боится того, с чем связывается? Или для него это просто… формулы? Сложные тёмные формулы?»       Его мысли прервал резкий стук в дверь, знакомый и грубоватый.       — Эй, мракобес, открывай! Это я, светоч разума!       Чонгук наконец оторвался от книги, сполз с кровати и открыл дверь. На пороге стоял Юнги, в косухе, заляпанной значками известных рок-групп, с гитарным чехлом за спиной. Он ввалился внутрь, кивнул Чимину, тот ответил своей лучшей, театрально-дружеской улыбкой, которую Юнги проигнорировал, и плюхнулся на кровать Чонгука, смахнув на пол пару книг.       — Что тут у тебя? Опять призываешь маленьких розовых пони из астрала? — прохрипел Юнги, доставая пачку сигарет и тут же убирая её, заметив предупредительный взгляд Чимина.       — Изучаю вариации защитных сигилов в поствизантийской традиции, — монотонно ответил Чонгук, садясь рядом. В его голосе появились редкие живые нотки, только с Юнги он позволял себе говорить так… нормально.       — Скукотища. Лучше бы сходили на концерт «Блюющей Радуги», они тут в баре неподалёку играли. Полная депрессуха, твой вариант. — Юнги закинул ноги на спинку стула. — Кстати, ты какой-то блёклый. Опять не спал?       Чонгук на секунду замер, его взгляд скользнул к тёмному углу, где на полке стояла небольшая, ничем не примечательная деревянная шкатулка.       — Эксперимент один проводил. Не совсем… по плану пошло.       — Опасно? — Юнги приподнял бровь, на которой висела пирсинг-спиралька.       — Не знаю пока, — честно признался Чонгук, и в его глазах мелькнула тень той самой тревоги, которая завтра заполнит их целиком. — Кажется, я создал дыру в защите. Маленькую. Но дыру.       — Ну, ты знаешь, где я живу, если тебе понадобится помощь в закапывании трупов, — пошутил Юнги, но в его голосе прозвучала неуверенность. Он знал, что Чонгук не шутит такими вещами.       Чимин, делая вид, что углублён в конспекты, ловил каждое слово. «Дыра в защите». Звучало… зловеще. Он видел, как Чонгук нервно потёр пальцами тот самый чёрный камень на шнурке, который всегда носил с собой. Раньше Чимин думал, что это просто мрачный аксессуар. Теперь этот камень казался ему амулетом, якорем в бушующем море чего-то невидимого.       Юнги вскоре ушёл, оставив после себя запах табака и ощущение лёгкого беспорядка. Чонгук ещё долго сидел на кровати, уставившись на ту самую шкатулку, не двигаясь. Чимин, закончив свои дела, осторожно пожелал спокойной ночи.       — Спокойной, — чуть слышно отозвался Чонгук, даже не повернув головы.

***

      И вот теперь, после этой ночи, наполненной для Чимина сном, а для Чонгука — бессонным анализом своей роковой ошибки, они стояли лицом к лицу. И всё те мелкие детали вчерашнего вечера — настороженность Чонгука, его разговор с Юнги, замерший взгляд на шкатулке — сложились в чудовищную, но понятную картину.       «Дыра в защите» оказалась не абстракцией. Она была направлена прямо на него, на Чимина.       И когда Чимин, превозмогая леденящий душу страх и острое, почти болезненное любопытство, сказал «Хорошо», Чонгук не вздохнул с облегчением. Он лишь закрыл глаза на секунду, словно принимая всю тяжесть ответственности за происходящее и за того, кто только что добровольно шагнул в его тёмный мир.       — Спасибо, — хрипло выдохнул он, и это слово прозвучало в их комнате, пожалуй, впервые. — Первое правило: никому ни слова. Ни Юнги, ни твоим друзьям. Второе: делай в точности, как я скажу. И не выходи из круга, что бы ни происходило. Договорились?       Чимин чувствовал, как его сердце колотится где-то в висках, но кивнул.       — Договорились.       Незримая граница была не просто стёрта. Теперь через комнату триста семнадцать проходила другая линия — между привычной реальностью и тем, во что им предстояло погрузиться вместе. И первый шаг был сделан.

***

      Слова, прозвучавшие из уст Чимина, повисли в воздухе неразрешимым парадоксом. С одной стороны — спасение жизни, с другой — прыжок в абсолютную неизвестность. После мучительной паузы Чонгук медленно кивнул, будто принимая на себя тяжесть этого выбора.       — Ритуал нужно провести в точке перехода. На границе дня и ночи. Сегодня, на закате, — его голос снова приобрёл оттенок отстранённой сосредоточенности, словно он уже составлял в уме список. — Место… место должно быть подходящим. Не здесь.       — Где? — спросил Чимин, чувствуя, как под ложечкой холодеет.       — Старая часовня на городском кладбище. Там тихо. И… подходящая энергетика.       — Конечно, кладбище, — пробормотал Чимин без всякого удивления. — Пикника бы ты не предложил.       Чонгук проигнорировал сарказм.       — У меня есть всё необходимое, но кое-что нужно докупить и подготовить. У тебя сегодня занятия?       — До трёх, — машинально ответил Чимин, мозг которого ещё пытался натянуть расписание на катастрофу.       — Иди. Постарайся вести себя как обычно. Никому ни слова. — Чонгук пристально посмотрел на него. — Абсолютно никому. Встретимся здесь в шестнадцать ноль-ноль. Будь готов к поездке.       Идея «вести себя как обычно» в тот день казалась Чимину самой сложной задачей в его жизни.       Лекция по истории зарубежного театра превратилась для Чимина в немое кино. Профессор что-то говорил о комедии дель арте, а перед глазами Чимина стоял мрачный сосед, чёрный камень в дрожащих пальцах Чонгука и слово «кладбище». Он машинально водил ручкой по полям в конспекте, выводя странные неровные загогулины, отдалённо напоминающие те символы, что он видел на столе соседа.       — Пак Чимин! — голос преподавателя прозвучал прямо над его ухом. — Вы, наш самый прилежный студент, можете мне сказать, в чём основное отличие слуги-дзанни от любовного интереса в сценариях комедии масок?       Чимин вздрогнул, подскочив на стуле.       — Э-э… маска? — выдавил он. В аудитории раздался сдержанный смешок. — То есть… энергетическая подпитка! Нет, я имею в виду…       Он замолчал, чувствуя, как по щекам разливается жар. Преподаватель смотрел на него с беспокойством.       — Вы выглядите нездоровым, Чимин. Может, вам отдохнуть?       — Нет-нет, всё в порядке, простите, — пробормотал он, уткнувшись в конспект. «Вести себя как обычно» провалилось с треском.       На репетиции отрывка из Чехова дела пошли ещё хуже. Его партнёрша по сцене, игравшая Нину Заречную, смотрела на него широко раскрытыми глазами:       — Чимин, ты как-то… безжизненно сегодня играешь. Твоя реплика «Я так одинок» звучала так, будто ты действительно собираешься прыгнуть с обрыва. Ты в порядке?       — Да, просто… думаю о вечном, — хрипло пошутил Чимин, но шутка повисла в воздухе мёртвым грузом. Его мысли были где-то далеко, в тёмной часовне, куда ему предстояло отправиться на закате. Он ловил себя на том, что пристально разглядывает тени в углу актового зала, будто ожидая, что они начнут шевелиться.       За обедом он отодвинул тарелку с полезным салатом, не в силах съесть ни куска. Его друзья перешёптывались, глядя на него с беспокойством.       — С ним точно что-то не так, — услышал он тихое. — Ведёт себя сегодня очень странно.       Чимин резко поднялся, едва не опрокинув стул.       — Мне пора. Дела.       И сбежал, оставив за собой гробовое молчание. Его репутация образцового солнечного студента дала в тот день глубокую трещину.

***

      Пока Чимин пытался изображать подобие жизни, Чонгук действовал. Его день был расписан с военной чёткостью, лишённой всей его обычной мрачной аффектации. Сначала — визит в крохотный, затерянный в старом районе эзотерический магазин «У трёх лун». Хозяйка, пожилая женщина с глазами цвета старого серебра, молча выслушала его срочный заказ.       — Корень мандрагоры, высушенный особым способом? Срочно? Дорого, мальчик, — сказала она, но её пальцы уже листали каталог в толстой папке.       — Денег не жалко, — глухо ответил Чонгук, отсчитывая купюры. Он не мог допустить ошибки с компонентами. Не во второй раз.       Потом — рынок, где у одного из торговцев специями он купил редкий, почти чёрный ладан. Потом — домой, чтобы перепроверить все формулы в «Гримуаре Серебряного Отражения». Он работал молча, сосредоточенно, но его руки изредка вздрагивали. Каждый раз, взглянув на аккуратную, пустующую в эту минуту половину Чимина, он чувствовал укол острой тошной вины. Он втянул в свою тёмную игру того, кто даже близко не должен был в ней находиться.       В середине дня зашёл Юнги, как всегда, без стука.       — Чё, мрак, опять в своём бункере? — Он оглядел разложенные на столе книги, ингредиенты и притих. — Ого. Всё настолько серьезно? Это… из-за вчерашней «дырки»?       Чонгук резко поднял голову.       — Да. И это ещё серьёзнее. Юнги, мне нужна ещё одна вещь. Ты помнишь того таксиста, что возил нас на тот концерт в промзоне? У которого… видения были?       — Старина Ким? С его «шестым чувством» и машиной-гробом? — Юнги присвистнул. — Ты собрался куда-то ехать с ним? Это же билет в один конец в лучшем случае.       — Мне нужен водитель, который не будет задавать лишних вопросов и довезёт до места, как бы странно это место ни называлось. И который… увидев что-то лишнее, не сломается. Дай мне его номер.       Юнги долго смотрел на него, потом тяжело вздохнул и протянул телефон.       — Ты вляпался по уши, да? Ладно, только если тебя вдруг принесут в жертву на ритуальном сходняке, я буду говорить на суде, что предупреждал.

***

      Чимин пришёл в комнату ровно в четыре. Он был бледен, но собран. Он сходил в душ и быстро переоделся. На нём была тёмная, практичная одежда, а в глазах решимость.       Чонгук уже ждал. Его чёрный рюкзак был упакован. Одет он был во всё чёрное, как и подобает готам: длинный тёмный плащ, массивные чёрные ботинки и джинсы, майку с символикой не было видно. Он выглядел как охотник на нечисть, таинственно и сексуально.       — Всё готово, — сказал он, не задавая лишних вопросов. — Поедем на такси. Водитель… особенный. Не обращай внимания на его странности. Главное — он довезёт.       Он взглянул на Чимина, впервые за день внимательно всматриваясь в его лицо.       — Последний шанс отказаться. Сейчас.       Чимин покачал головой. Отступать было некуда.       — Нет. Поехали.       Они молча вышли в коридор. По пути им попался тот же однокурсник.       — О, Чимин, ты… — он осёкся, увидев их вместе — Чимина в тёмном и мрачного, как туча, Чонгука в плаще. — Вы… куда?       — Проект по биологии, — снова автоматически ответил Чимин. — Идём собирать материал.       Однокурсник лишь медленно кивнул, отступая к стене, чтобы дать им пройти. Его взгляд говорил: «Мои соболезнования, Чимин. Тебя окончательно завербовали в секту».       На улице уже сгущались ранние осенние сумерки. Воздух был холодным и влажным. Чонгук достал телефон и отправил СМС. Через семь минут, словно из самой тени, к обочине бесшумно подкатил старый тёмный седан. Машина, казалось, впитала в себя весь уличный полумрак.       Перед тем как открыть дверь Чимин на секунду замер, глядя на заднее сиденье, тонущее в темноте. Это был билет в один конец в неизвестность. Он глубоко вдохнул.       — Что? — спросил Чонгук.       — Просто думаю… — Чимин выдавил слабую улыбку, — что моя сова-талисман осталась дома. Надеюсь, всё пройдёт хорошо.       Он открыл дверь и первым сел внутрь. Чонгук последовал за ним. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Машина тронулась, растворяясь в сгущающихся сумерках, увозя их навстречу закату и могильным камням старого кладбища.

***

      Запах внутри салона висел специфический: смесь старой кожи, ладана и какого-то едкого травяного бальзама, словно здесь недавно лечили или бальзамировали пассажира.       Чимин прижался к дверце, стиснув зубы, чтобы они не стучали. Каждая клетка его тела кричала, что это ошибка. Чонгук сидел неподвижно, его тёмный силуэт сливался с обивкой. Он глядел вперёд, но взгляд был пустым, устремлённым внутрь себя или в те формулы, что должны были их спасти.       Водитель, которого Чонгук назвал «Старина Ким», до сих пор не обернулся. Лишь его руки в потёртых кожаных перчатках лежали на руле с какой-то неживой точностью.       — Северное кладбище. К старой часовне, — проговорил Чонгук в гробовую тишину.       — М-м-м, — раздалось спереди низкое, сиплое мычание, больше похожее на звук старого мотора, чем на человеческий голос. — Хороший выбор. Классика.       Машина плавно свернула с освещённой улицы в паутину узких, тёмных переулков. Фары выхватывали из мрака облупленные стены, заколоченные окна, груды мусора. Это был не самый короткий путь. Это был единственный путь, по которому, казалось, ездило это такси.       Тишину нарушил скрипучий голос водителя:       — В прошлый раз возил парочку. Тоже на кладбище. Парень — весь в чёрном, как ты, — он кивнул зеркалом в сторону Чонгука. — Девушка — в белом платье, хоть на свадьбу. Всю дорогу спорили, какую музыку ставить для обряда: дарк-эмбиент или классический орган. По-моему, в итоге на мобильнике колонки включили. Дешёвка.       Чимин молча уставился в затылок водителя. Чонгук промолчал, лишь стиснул челюсть.       — А в позапрошлом году, — продолжил водитель, словно вёл экскурсию, — один тип ехал туда же. С сумкой. Всю дорогу гладил её и шептал: «Спи, мама, скоро всё кончится». Я даже чаевые не взял. Неудобно как-то.       — Вы… часто возите таких? — сорвалось у Чимина, хотя он клялся себе молчать.       Водитель фыркнул, и это прозвучало как шипение проколотой шины.       — Часто? Каждый месяц — лунный цикл, знаете ли. То самоубийцы-романтики к любимой могилке, то «исследователи паранормального» с игрушечными датчиками, то вот, как вы — серьёзные ребята с сумками полными… — он обернулся на секунду, и его взгляд, острый и насмешливый, скользнул по рюкзаку Чонгука, — …книжек. Самые скучные, если честно. Ни тебе драмы, ни воплей. Тихий ужас — это скучно.       — Мы постараемся быть… интереснее, — сквозь зубы процедил Чонгук.       — Не надо стараний, — водитель махнул рукой. — Всё равно не переплюнете ту парочку в костюмах фурий, что пели гимн сатане на мотив джингл бенс. Вот это был рейс. До сих пор вспоминаю.       Машина выехала на пустынную набережную. Вода внизу была чёрной и недвижимой.       — А здесь зачем ехать? — не удержался Чимин.       — Маршрут живописный, — ответил водитель. — И практичный. Вода — как аудиопоглотитель. Если вы начнёте кричать — а вы, я чувствую, начнёте — меньше шансов, что кто-то услышит. Кроме рыб. Но им всё равно.       Он говорил с мертвенной, почти бюрократической прямотой, как таксист, объясняющий, почему едет через пробку. От этого становилось ещё страшнее.       — Вы… верите во всё это? — тихо спросил Чимин. — В духов, в мистику?       Водитель снова фыркнул.       — Я верю в то, что вижу в зеркало заднего вида. А там за двадцать лет было всякое. Видел, как у парня из кармана сами собой выпадали кости и складывались в узор на сиденье. Видел, как у девушки в салоне на минуту становилось три тени. Одна лишняя всегда уходила на кладбище. — Он помолчал. — Вера тут ни при чём. Есть работа. Я довожу. Иногда — в один конец. У вас, кстати, обратный заказ есть?       Чонгук мрачно кивнул.       — Ждите нас у ворот, — сказал он.       — Значит, оптимисты, — констатировал водитель без тени эмоций. — Люблю оптимистов. Они оставляют самые интересные… сувениры в салоне.       Впереди, в конце дороги, показались чёрные ажурные ворота кладбища. Машина остановилась, не доехав, и водитель наконец обернулся.       При свете приборной панели его лицо казалось высеченным из старого, морщинистого дерева. Но глаза были ясными и невероятно усталыми, словно он видел уже всё, что можно, и просто ждал, когда картина окончательно надоест.       — Дальше — пешком. Часовня в дальнем углу по центральной аллее. Запомните ребятки: не сворачивайте и не оглядывайтесь, пока не сядете ко мне в машину. Даже если будет казаться, что позади идёт ваш близнец или умерший родственник и машет вам рукой. Особенно тогда.       — Понял, — кивнул Чонгук, доставая деньги.       — После, — водитель отмахнулся. — Ставка за обратный путь… может измениться.— Он ткнул пальцем в сторону кладбища. — Если будете вдвоём — условия те же. Если втроём — доплата.       Он откинулся на сиденье, явно закончив инструктаж.       Чимин и Чонгук вышли в ледяной ночной воздух. Дверь захлопнулась за ними с мягким щелчком. Машина не уехала. Она осталась, тёмная и немая, как катафалк, дожидающийся своего груза.       — Весёлый тип, — хрипло проговорил Чимин, глядя на ворота.       — Профессионал, — коротко ответил Чонгук, поправляя лямку рюкзака. — Идём.       Они шагнули вперёд, и тьма кладбища поглотила их.       В салоне такси старина Ким достал термос, налил себе кофе и вздохнул, глядя в темноту, где растворились два силуэта.       — Студенты, — пробормотал он. — Самые проблемные. Вечно что-то идёт не по их умным книжкам.       Он сделал глоток и приготовился к долгому ожиданию, привычному, как смена скоростей.

***

      Ворота кладбища закрылись за ними с тихим, но жутким скрипом, будто сами решили больше не выпускать, наглухо отсекая лунный свет. Там, снаружи, была ночь. А здесь, под сенью гигантских, молчаливых тисов, чьи ветви сплелись в прочный балдахин, — была абсолютная тьма. Густая, давящая, пахнущая влажной землёй и прелыми листьями.       Чимин ахнул, когда мир погрузился в черноту. Его дыхание стало частым и шумным в гробовой тишине.       — Ч-Чонгук… — его шёпот прозвучал как вопль. — Я… я ничего не вижу. Глаза открыты, а не вижу!       Послышалось шуршание, щелчок, и в темноту ударил резкий, холодный луч света. Чонгук направил фонарик вперёд, выхватывая из мрака начало центральной аллеи: узкую, заросшую трещинами дорожку, обрамлённую чёрными силуэтами памятников.       — Идём, — коротко бросил он. — Батарея не новая.       Это заявление не добавило уверенности. Чимин вцепился в рукав плаща Чонгука так, будто это был единственный якорь в тонущем мире, и они двинулись вперед. Луч фонарика прыгал перед ними, превращаясь в их единственное окно в реальность. Он выхватывал фрагменты: корявый корень, лицо ангела с отбитым носом, полустёртую надпись «покойся с миром…». А за пределами луча сразу же сгущалась абсолютная, враждебная чернота.       — Свети… свети туда! — дёрнул Чонгука за рукав Чимин, указывая на высокую статую скорбящей женщины справа. В прыгающем свете складки её каменного плаща шевельнулись, словно вздохнули.       — Это тень, — сквозь зубы сказал Чонгук, но луч задержался на статуе на секунду дольше, чем нужно.       Сверху, с голой ветви старой сосны, прямо над лучом, раздалось резкое «У-ху!». Чимин взвизгнул, дёрнулся и едва не выбил фонарик из руки Чонгука. Луч метнулся вверх, ослепив огромную сову. Она, не мигая, смотрела на них круглыми жёлтыми глазами, отражающими свет, а затем бесшумно растворилась в темноте, оставив после себя лишь тихий шелест перьев.       — Она… она на нас нападёт! — прошептал Чимин параноидально. — Смотрела прямо в душу!       — Она просто увидела свет, — поправил его Чонгук, но его собственные пальцы сжали фонарик так, что костяшки побелели. — Идём быстрее.       Они зашагали интенсивнее, почти бежали. Луч скакал по земле, по плиткам, по основаниям надгробий. Внезапно из-за массивного саркофага в круг света метнулась тень и проскользнула через дорогу прямо перед ними. Чимин отпрянул с таким воплем, что эхо отозвалось в тишине.       — Кошка! — выдохнул Чонгук, направляя луч на кусты, где замерли два зелёных фосфоресцирующих глаза. — Просто кошка!       — В такую-то ночь?! На кладбище?! — панически прошипел Чимин. — Это призрак! Или её тут кто-то… оставил!       — Она мышей ловит, — буркнул Чонгук, но не стал спорить, когда глаза исчезли, а из кустов донёсся недовольный шипящий звук.       Аллея тянулась бесконечно. Фонарик стал их единственной связью с миром, крошечным пузырём света в море древней тьмы. И этот пузырь начал сдавать. Свет мигнул, стал тусклее, желтее.       — Нет… Только не это… — простонал Чимин.       — Батарея, — констатировал Чонгук с ледяным спокойствием отчаяния. Он потряс фонариком. Свет снова загорелся, но был уже не таким ярым, а каким-то усталым. — Бежим.       Они почти побежали, спотыкаясь о корни и неровности, которые теперь угадывались, а не виделись. Луч выхватывал из мрака лишь куски пути. Тени по сторонам срослись в сплошную чёрную стену.       И вдруг в конце туннеля из тьмы луч, уже почти агонизирующий, выхватил тёмный низкий силуэт. Старую каменную часовню с проваленной крышей и пустыми глазницами окон.       — Вот, — хрипло выдохнул Чонгук, и в его голосе прозвучало дикое облегчение.       Они подбежали к зияющему чёрному проёму двери. Чонгук направил туда луч. Пыль висела в воздухе неподвижными серебристыми нитями. Было видно каменный пол, груду битого кирпича в углу и паутину, свисающую с потолка, как занавес.       — Заходи, — приказал Чонгук и шагнул внутрь, увлекая за собой вцепленного в его плащ Чимина.       Фонарик, выполнив свою последнюю миссию, мигнул в последний раз и погас. Абсолютно. Окончательно.       Тишина и темнота внутри часовни оказались в тысячу раз гуще, чем снаружи. Теперь у них не было даже этого жалкого луча. Только свечи в рюкзаке Чонгука. И страх, который стал физическим, как туман, заполняющий лёгкие.       — Ф-фонарик… — прошептал Чимин в полной темноте, не видя даже контура лица Чонгука рядом.       — Погиб героем, — раздался в темноте голос Чонгука, сухой и деловой. — Теперь работаем со свечами. Помоги расчистить пол. На ощупь.       Чимин замер, ослеплённый и оглохший от тишины. Оставаться здесь в темноте было немыслимо. Делать что-то — было единственным шансом не сойти с ума. Он опустился на колени и дрожащими руками начал сгребать холодные, скользкие листья, каждый шорох которых казался в этой темноте зловещим шёпотом.

***

      В абсолютной темноте послышалось шуршание рюкзака, звяканье стекла, а затем — резкий, знакомый чик-чик зажигалки. Вспыхнуло маленькое жёлтое дрожащее пламя. Оно осветило снизу сосредоточенное бледное лицо Чонгука и часть каменного пола вокруг него. Тень его головы гигантским искажённым пятном метнулась на сводчатый потолок.       — Дай сюда, — Чонгук протянул свободную руку в темноту. Чимин, заворожённый этим клочком света, на ощупь нашёл его рюкзак и сунул ему в ладонь толстую белую свечу.       Пламя коснулось фитиля. Свеча загорелась ровным, уверенным светом. Потом вторая. Третья. Чонгук расставлял их на случайных выступах пола и камнях, создавая островок света в центре разрушенной часовни. Мир снова обрёл очертания — пусть и тревожные, пляшущие от свечного пламени.       — Теперь расчищаем здесь, — Чонгук указал на освещённый пятачок каменного пола, где ещё виднелись мусор и листья. — Быстро.       Свет, даже такой ненадёжный, вернул Чимину часть рассудка. Дрожь в руках стала меньше от злости на собственную слабость. Он опустился на колени и принялся энергично сгребать опавшие листья и мелкие камешки в сторону. Работа под свечами в этом жутком месте казалась сюрреалистичной: будто они готовили сцену для самой мрачной пьесы на свете, где зрителями будут только тени да молчаливые камни.       — Достаточно? — спросил он, откидывая последний комок грязи.       — Достаточно, — Чонгук уже вытаскивал мешочек с мелом. Он встал на колени в центре очищенного пространства, и его тень, сгорбленная и огромная, легла на стену, как тень древнего писца, выводящего на камне судьбоносные письмена.       Он начал чертить. Мел скрипел по камню, оставляя за собой белые, призрачные линии сложного узора. Чимин наблюдал, заворожённый. В трепетном свете свечей круг и внутренние символы выглядели одновременно и безумно научными, и первобытно-магическими.       «Так, — думал Чимин, глядя, как растёт узор. — Солнце, луна, переплетённые треугольники… Надеюсь с нами не случится ничего плохого». Эта мысль заставила его сердце ёкнуть.       Чонгук закончил, откинулся на пятки и вытер меловые пальцы о чёрные джинсы.       — Всё. Теперь встаём на наши места. — Он поднялся и указал Чимину на точку в круге, отмеченную знаком солнца. — Ты — здесь. Я — напротив.       Чимин медленно занял свою позицию. Ледяной холод каменных плит проникал даже сквозь толстую подошву ботинок. Пламя свечей отражалось в его расширившихся глазах.       — И что теперь? — спросил он, и голос его в каменных стенах прозвучал гулко и неуверенно.       — Теперь, — сказал Чонгук, занимая свою позицию у символа луны, — мы попытаемся обмануть древнюю сущность. Или станем частью коллекции этого места.       Он не улыбнулся. Это была не шутка. Это был факт.

***

      Свечи были расставлены, круг начертан. В трепетном свете пламени Чонгук казался не соседом, а героем старинной гравюры — резкие черты лица, тени, ложащиеся в глубину глаз, серьга, блеснувшая серебряным отблеском.       Он открыл книгу на закладке и протянул Чимину аккуратно оторванный листок из блокнота. На нём было выведено каллиграфическим, но нервным почерком несколько строк на латыни.       — Ты знаешь, как это читается? — спросил Чонгук без предисловий.       Чимин, взяв листок, машинально пробежался глазами по строчкам.       — In hoc signo… vinculum… speculum… Да, — кивнул он, удивляясь собственной уверенности. — Акценты поставлю правильно.       На лице Чонгука мелькнуло что-то вроде горького уважения.       — Хорошо. Я начну первым, когда я закончу, ты прочтёшь это. Твоя речь — ключ. Не подведи.       Чимин кивнул, сжимая листок. Он чувствовал, как сердце бьётся не только от страха, но и отчего-то ещё — от близости этой тайны, от доверия, которое ему оказали.       Чонгук начал.       Его голос, обычно тихий и немного хрипловатый, преобразился. Он звучал низко, размеренно, с какой-то внутренней вибрацией, которая заставляла воздух в часовне уплотняться. Он не кричал и не шептал — он провозглашал. Каждое незнакомое слово падало в тишину, как камень в чёрную воду, и расходилось кругами по коже. Чимин не понимал смысла, но чувствовал силу. Силу намерения, концентрации, древней власти.       И он не мог оторвать взгляда.       Он смотрел, как двигались губы Чонгука, выговаривая сложные гортанные звуки. Как тени от ресниц падали на скулы. Как свет играл на его шее, где пульсировала жилка.       «Боже, — пронеслось в голове у Чимина, совершенно неуместно. — Он же на самом деле… чертовски красив. Вот так, при свете свечей, когда он в своей стихии… И голос… Такого голоса на сцене не хватает».       Мысль была настолько нелепой и несвоевременной, что он чуть не фыркнул. Но страх и заворожённость были сильнее. Он наблюдал, как весь мир для Чонгука сузился до этой книги, до этих слов. Не было больше ни гота-одиночки, ни странного соседа. Был артист, исполняющий самую ответственную партию в своей жизни.       Чимин замер, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть эту хрупкую, опасную магию момента. Он забыл про кладбище, про страх, про всё. Есть только этот круг, свечи, и Чонгук, чей голос заставлял дрожать пламя, словно в комнате гулял сквозняк, которого не было.       И в тот самый миг, когда Чонгук произнёс последнее слово инверсии, меловые линии пентаграммы в круге вспыхнули короткой, яростной вспышкой красно-золотого света. Воздух затрещал, как от разряда статики, и донёсся низкий, нечеловеческий голос, растягивающий одно-единственное латинское слово:       «I-N-S-I-P-I-E-N-T-E-S…»       И тут же, как эхо этого голоса, прокатился ледяной, презрительный смех. Это длилось меньше секунды.       Парни стояли бледные, с выпученными глазами от страха, сковавшего их тела, но Чонгук собрался и взглядом дал отчаянный знак Чимину начинать. Но прежде чем Чимин успел открыть рот, в углу часовни зашевелилась гора старых одеял и тряпья.       Оба резко дёрнули головами в ту сторону. Из-под груды грязного тряпья медленно, как нежить, поднялась массивная фигура. Она была бесформенной, обмотанной чем-то тёмным. Послышалось шумное, хриплое дыхание.       Чимин, парализованный ужасом, всё же успел подумать, что это та самая «сущность», о которой говорил Чонгук. И теперь она приобрела форму. Она Настоящая. А Чонгук замер с открытым ртом, его величественное заклинание оборвалось на полуслове.       Фигура отряхнулась, сбросила с головы лоскут мешковины, и в лунном свете, падающем из окна, проступило обветренное, покрытое грязной щетиной лицо. Всклокоченные волосы торчали в стороны. Запах ударил в нос — затхлость, немытое тело, перегар и плесень.       — ЧТО ВЫ ТУТ, ОКАЯННЫЕ, ЗА АХИНЕЮ УСТРОИЛИ?! — проревел мужчина сиплым, пропитым голосом, делая шаг вперёд и спотыкаясь о свою же тряпку. — СПАТЬ НЕ ДАЁТЕ! СВЕЧИ ЖЕЧЬ ИЗВОЛИТЕ В МОЁМ ХРАМЕ?!       Он размахивал руками, и в одной из них блеснуло горлышко бутылки.       — Мелочь есть?! Али спирт?! Ну-ка, быстро!       Наступила секунда абсолютной, гробовой тишины. Мозг отказывался верить.       — А-А-А-А-ААА! ДЕМОН!!! — душераздирающий вопль, в котором смешались разочарование, дикий испуг и полный абсурд происходящего, вырвался одновременно у обоих.       Они не видели демона. Они видели бомжа. Сердитого, вонючего и абсолютно реального.       — БЕЖИМ! — заорал Чонгук, и его величественный голос сменился на визгливый от паники. Они рванули к выходу, сбивая друг друга с ног, Чимин на ходу выронил свой латинский листок. Они вылетели на аллею, под крики «Шалавьё! Устроили тут чёрте что! Ух догоню, вам не поздоровится!», и помчались по тёмному кладбищу, не разбирая дороги, гонимые страхом перед самым страшным монстром — суровой бытовой реальностью в лице пьяного сквоттера.       Ворота. Машина. Тёмный силуэт такси с едва тлеющей сигаретой в окне.       Они ввалились на заднее сиденье, запыхавшиеся, с выпученными глазами, с меловыми разводами на одежде.       — ВОДИЛА! ЖМИ ОТСЮДА! ЛЕТИ! ОН ИДЁТ! — захлёбываясь, выкрикнул Чимин, указывая пальцем в чёрный провал ворот.       Старина Ким медленно, с наслаждением затянулся, не поворачивая головы.       — Какие-то проблемы? — спросил он своим скрипучим голосом.       — ТАМ ЭТОТ… С БУТЫЛКОЙ! ЧУТЬ НЕ ПОРЕШИЛ НАС! — проревел Чонгук. — Поехали, пожалуйста!       Машина тронулась с места так же плавно, как и приехала. Когда они выехали на первую освещённую улицу и кладбище осталось далеко позади, в салоне воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием.       Чимин медленно опустил голову на руки. Потом его плечи затряслись. Сначала тихо, потом всё сильнее. Из его горла вырвался странный, сдавленный звук. Это был смех. Истерический, нервный, очищающий смех полного абсурда.       Чонгук сидел, уставившись в окно, его лицо было каменным. Потом он тихо сказал:       — Моя книга. Я оставил там мою книгу. И рюкзак.       Таксист Ким снова фыркнул.       — Значит, обратный заказ ещё актуален. Но в следующий раз — с учётом риска встречи с… аборигенами. Доплата.       Чимин, всё ещё давясь смехом, вытер слёзы.       — Ну что, великий маг? — хрипло спросил он. — Как там твой «астральный паразит»? Думаешь, он теперь привязался к тому бомжу?       Чонгук только закрыл глаза, будто молясь о терпении. Ритуал провалился или нет — время покажет. Они просто чуть не стали жертвами местного бомжа-сквоттера. И где-то там, в старой часовне, лежала бесценная книга, которую теперь охранял сумасшедший с бутылкой.       Вечер определённо удался.

***

      Возвращение в комнату общежития после бегства с кладбища было похоже на попадание в другой мир — безопасный, тёплый и нелепо обыденный. Яркий свет лампы, знакомые запахи, их вещи на своих местах. Абсурдность всего произошедшего обрушилась на них с новой силой.       — Самый страшный демон на кладбище оказался бомжом, — фыркнул Чимин, скидывая грязную обувь. Нервная истерика в такси сменилась странной, пустой опустошённостью.       — Не смейся, — мрачно сказал Чонгук, аккуратно ставя спасённый гримуар на стол. Он выглядел вымотанным до предела. — Дух всё равно был там. Ты же слышал голос. Он просто… отреагировал на вмешательство. Наш уход всё испортил. Ритуал не завершён, и теперь надо думать, как снова его провести. Последствия непредсказуемы.       Он говорил это так, будто отчитывался о неудачном лабораторном эксперименте, но в его глазах стояла тень настоящего страха.       Чимин не стал спорить. Слишком много адреналина уже было потрачено. Они молча разделись, молча умылись, стараясь не встречаться взглядами в зеркале над раковиной. Неловкость вернулась, но теперь она была приправлена горечью общего провала и странной, новой близостью — они прошли через нечто, чего никто другой не поймёт.       — Спокойной ночи, — тихо сказал Чимин, уже лёжа в своей кровати.       — Спокойной, — так же тихо отозвался Чонгук из темноты своей половины.       Чимин заснул почти мгновенно, его сознание отключилось под тяжестью пережитого. Ему снились обрывки: меловые линии, горящие свечи, красно-золотая вспышка и чей-то смех… а потом — тёмный силуэт, гонящийся за ними и выкрикивающий проклятия.       Он ещё долго ворочался во сне.

***

      Утром первым проснулся Чимин. Его внутренний будильник, отточенный годами, сработал ровно в шесть. Он почувствовал необыкновенную тяжесть в конечностях, ломоту в спине и… он же вроде ложился в своей тёплой пижаме с оленями, а сейчас на нём были одни лишь боксеры. Тёмные, с белыми черепами. Совсем не его.       «Надо же, — промелькнула сонная, заплетающаяся мысль. — Я так вымотался вчера… наверное, забыл надеть пижаму. Или… скинул во сне».       Он потянулся, сел на кровати и потёр глаза. И тут его ладони наткнулись не на привычный мягкий бежевый плед, а на грубую, колючую ткань чёрного покрывала.       Чимин замер. Медленно, с нарастающим ужасом, он опустил взгляд. Под ним была не его аккуратная односпалка. Это была кровать Чонгука. А прямо напротив, на его кровати, под его бежевым покрывалом, мирно посапывала чья-то светловолосая голова.       Сознание, ещё вязкое ото сна, с чудовищным скрипом начало складывать пазл.       1. Он в чужих боксерах.       2. Он в чужой кровати.       3. В его собственной кровати спит кто-то другой.       Мозг отчаянно пытался найти рациональное объяснение. «Я перепутал кровати во сне? Но как? И почему я…»       Он сорвался с матраса, сердце колотилось где-то в горле. Ноги сами понесли его к санузлу — нужно было умыться, привести мысли в порядок, это же просто кошмарный сон. Он на автомате влетел в тесное пространство ванной комнаты, щёлкнул выключателем и, почти не глядя, наклонился над раковиной. Ледяная вода окатила кожу. Он вздрогнул, выпрямился и, всё ещё отказываясь верить, поднял глаза к зеркалу.       В зеркале на него, с каплями воды на щеках и с абсолютно не своим, диким выражением ужаса, смотрелся Чон Чонгук.       Чимин отшатнулся от зеркала, ударившись спиной о косяк двери. Боль была реальной и острой. Он обернулся, дико оглядев комнату. Его взгляд снова упал на его собственную кровать, на его спящее тело.       — Нет, — выдохнул он, и из его горла вырвался не его собственный, а низкий, хрипловатый голос Чонгука. — Нет-нет-нет-нет…       Он метнулся к кровати и трясущейся рукой — крупной, с серебряным кольцом в виде черепа — дотронулся до плеча своего бывшего тела.       — Эй… — его новый голос звучал чуждо и неуверенно. — Эй, проснись!       Тело на кровати заворчало, потянулось и открыло глаза. Его собственные, знакомые до боли карие глаза сфокусировались на нём. И в них медленно, как ледяная вода, налилось то же самое недоумение, а затем — абсолютная, первобытная паника.       — Что… — прошептали его собственные губы, но тон был другим, более высоким, чистым. Это был голос Чимина, но исходил он из его же тела. — Что… это?       Чимин в теле Чонгука просто стоял и трясся, не в силах вымолвить ни слова. Он мог только указать дрожащим пальцем в сторону санузла, на зеркало.       Его тело с сознанием Чонгука внутри медленно поднялось, село на кровати и подняло его же собственные руки, чтобы разглядеть их с тем же ужасом, с каким он только что смотрел на свои новые в отражении.       — Чимин? — тихо, с дрожью спросил его собственный голос.       Чимин смог только кивнуть. Кивнуть головой Чонгука.       На лице его бывшего тела промелькнула буря эмоций: шок, отрицание, ярость. Потом Чонгук медленно, будто до конца не осознав происходящее, поднялся с кровати. Он был на голову ниже теперь. Он прошёл мимо Чимина, шатаясь, и подошёл к зеркалу в санузле.       В отражении лицо Чимина исказила гримаса леденящего ужаса и… сдерживаемой ярости. Он повертел головой, прикоснулся к своим-чужим щекам, провёл рукой по мягким, светлым волосам. Потом его взгляд упал на фигуру в дверном проёме — на своё собственное тело, которое смотрело на него глазами, полными смятения.       — Инверсия, — наконец выдавил он голосом Чимина, но с интонациями своей собственной сдавленной ярости и холодной аналитичности. — Полная чёртова астральная инверсия. Оно… оно всё-таки случилось. Не тогда, в часовне. Это произошло ночью, пока мы спали. Эффект отсроченного действия.       Он обернулся и посмотрел на Чимина в своём собственном теле таким взглядом, будто видел конец света, в котором был виноват только он сам.       — Мы… поменялись телами.       В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием.       Потом в Чимине что-то оборвалось.       — Пожалуйста, скажи что это временно и мы сможем всё вернуть на свои места, — прошептал он умоляюще, глядя на своё же лицо.       Чонгук присел на кровать и уставился в одну точку. Ему нужно было крепко подумать о сложившейся ситуации и срочно найти решение.       — Не паникуй, я найду способ вернуть нам наши тела. Но мне нужно время.       — Время??? Я не могу ждать! У меня сегодня репетиция в одиннадцать! Мне выходить на сцену, а я… — он дико оглядел своё новое тело, — это пиздец…       Он забегал по комнате, его движения в новом, более крупном теле были резкими и неуклюжими.       — Как мы будем жить? Что скажут люди? Мои родители! О боже, моя мама позвонит, а ей будет отвечать твой голос! Она умрёт от разрыва сердца! Или подумает, что я связался с… с… — он замолчал, смотря на Чонгука с ужасом.       Чонгук стоял неподвижно, его лицо было бледным и сосредоточенным. Паника Чимина, казалось, только сильнее вгоняла его в ледяной ступор анализа.       — Замолчи, — сказал он голосом Чимина, но с железной интонацией, которую тот никогда в своей жизни не использовал. — Истерика не поможет. Это… это месть.       Он медленно подошёл к своему старому столу, к хаосу книг и камней. Его движения в ловком, привыкшем к дисциплине теле Чимина были удивительно точными.       — Страж. Тот, кого я призвал. Мы не отдали ему обещанную энергию. Он не получил твою силу. Значит, он взял… доступ к ней. Прямой доступ. Через связь, которую создал незавершённый ритуал. Он инвертировал нас. Не чтобы убить. Чтобы… насладиться хаосом. Или чтобы заставить завершить сделку на его условиях.       Он обернулся, и его глаза горели холодным, почти нечеловеческим пониманием.       — Это не навсегда. Это Парадокс, который нужно решить. Если мы найдём способ… отдать ему то, что он хочет, или разорвать связь правильно… мы сможем вернуться.       — «Если»?! «Сможем»?! — Чимин почти завыл, и его новый низкий голос срывался на визг. — А что делать сейчас?! Я не могу идти на пары! Я даже… — он в отчаянии потрогал пальцами щеку, затем мочку уха с тяжёлой серебряной серьгой, — я даже не знаю, как это всё… снимается! А если я задену полотенцем?       Этот абсурдный, мелкий и до ужаса практичный вопрос на секунду выбил Чонгука из аналитического транса. Он моргнул.       — Снимается, — глухо ответил он. — Колечко в брови снимается. Серьга — тоже. Но тебе не нужно их снимать, чтобы умыться.       — А вдруг вода попадет и всё заржавеет?!       — Это хирургическая сталь, Чимин. Она не ржавеет, — Чонгук произнёс это с таким же терпением, с каким объяснял бы простые вещи трёхлетнему ребёнку. — Просто… не дергай за них. И всё будет в порядке.       — Хорошо, я постараюсь, — выдохнул Чимин и судорожно начал искать свой телефон.       — Послушай, Чимин, сегодня нам никуда нельзя выходить. Нам надо… надо отпроситься. Заболеть.       — Отпроситься?! — Чимин заломил руки в драматичном жесте, который смотрелся дико в облике мрачного гота. — Я никогда не прогуливал! У меня идеальная посещаемость! Я лучший студент на потоке! А ты… — он ткнул пальцем в сторону Чонгука, — ты выглядишь как я! Ты пойдёшь и… и будешь молчать как пень, и если скажешь что-то жуткое своим… моим голосом! Все сразу поймут, что это — не я! — закончил свою тираду Чимин.       — Ладно, я схожу. У меня нет выбора, — Чонгук не дрогнул. Его новое лицо стало решительным. — Тем более мне нужны книги. Конкретные издания. «Кодекс Астральных Развязок» Бартоломью и «Трактат о Незавершённых Связях». Они есть только в спецфонде старого корпуса библиотеки. Без них все мои гримуары — просто макулатура.       — Так закажи доставку! Или скачай!       — Их нельзя выносить из зала и не оцифровывали из-за «нецелевого содержания», — Чонгук говорил голосом Чимина, но с интонациями следователя, загоняющего преступника в угол. — Мне нужен туда доступ. А доступ есть у тебя, Чимин. У образцового студента с безупречным читательским билетом. Ты остаёшься здесь и не впускаешь никого, понял? А я иду, изучаю книги и возвращаюсь. Быстро и тихо.       — Быстро и тихо?! — Чимин фыркнул, и это прозвучало грозно в его новом баритоне. — Ты в моём теле! К тебе будут подходить студенты! С тобой захотят поболтать! Ты не знаешь половины имён моих одногруппников! Что ты будешь делать с этим всем?       — Я буду избегать контактов. Скажу, что плохо себя чувствую.       — Охренеть от смеха на лекции по комедии!       — Я буду делать заметки. Очень сосредоточенно.       — Ты испортишь мне всю репутацию! — взвыл Чимин.       Чонгук подошёл ближе и посмотрел на него своими стальными глазами, но из чужого лица. Это был жутковатый гипнотический эффект.       — Или я испорчу твою репутацию на один день. Или мы оба останемся в этих телах навсегда. Выбирай.       Чимин замер. Он посмотрел на свои чужие руки, на татуировки, на чёрный лак. Навсегда. Это слово перевесило все страхи.       — Ладно, — прошептал он. — Но… у меня есть правила. Первое: ни с кем не говоришь больше двух фраз. Второе: если спросят про театр — кашляй и говори, что сорвал голос. Третье…       — Я понял, — перебил его Чонгук, уже натягивая аккуратный светлый свитер Чимина, который сидел на нём как-то неестественно прямо. — Собери мне рюкзак. Самые необходимые конспекты. И… что-нибудь поесть.       Пока Чимин, ковыряясь в своих вещах чужими пальцами, складывал рюкзак, он бормотал инструкции: «Первая пара — история театра, аудитория 304, преподаватель Ли, спрашивает тех, кто сидит с краю…»       Чонгук молча кивал, лицо его, вернее, лицо Чимина было каменной маской концентрации.       На прощание Чимин поправил воротник, выглядывающий из-под кардигана, и осмотрел его с ног до головы. Вроде неплохо.       — И ради всего святого… попытайся хоть раз улыбнуться. А то подумают, что я в депрессию впал.       Чонгук лишь уныло скривил губы в подобие усмешки, отчего Чимин вздрогнул — видеть свою собственную улыбку, такую фальшивую и зловещую, было невыносимо.       — Не надо. Лучше не надо.       Дверь закрылась. Чимин остался один. В теле Чонгука. В их комнате. С одной мыслью: «Господи, он всё разрушит. Мне конец…»

***

      Чимин, а точнее Чонгук в теле Чимина, вошёл в аудиторию, и на него тут же обрушилось шумное проклятие чужой популярности. Кивки, улыбки, вопрос с задней парты: «Чимин, привет! Как дела? Где вчера пропадал?» Он ответил сухим «Болел» и сел на свободное место. Уткнулся в конспект, молясь, чтобы его оставили в покое.       Не оставили. Началась лекция, и лектор, энергичная профессор Ли, почти сразу вызвала его к доске.       — Пак Чимин, напомните нам, в чём, по мнению Аристотеля, суть катарсиса?       Чонгук поднялся. В ушах зазвенело. Он знал ответ, но знал его сухим, аналитическим языком своих книг, а не яркими образами Чимина.       — Катарсис… — начал он голосом Чимина. — Это очищение аффектов через страх и сострадание, эмоциональная разрядка с последующим интеллектуальным просветлением.       Он выпалил это как доклад на научной конференции. В аудитории повисло лёгкое недоумение. Чимин обычно размахивал руками и цитировал выдержки из книги.       — Верно… хоть и неожиданно кратко, но лаконично, — профессор Ли подняла бровь. — Садитесь.       Чонгук рухнул на стул, чувствуя, как горит лицо. Это был провал. Но худшее ждало на перемене.       В холле его путь преградил Ким Тхэк, местный задира, обожавший позубоскалить и поглумиться над «ботанами».       — О, смотрите-ка, наше главное солнышко факультета идёт! — Тхэк расположился во всю ширь в дверном проёме, блокируя путь, его дружок рядом хихикнул. — Что, Пак, конспекты на завтра выучил уже? Или репетировал, как целоваться со своим отражением? — он фальшиво сюсюкающе сложил руки под щекой. — «Ой, я такой аккуратненький, у меня всё по полочкам!»       Это было привычное тупое издевательство, на которое Чимин обычно отвечал снисходительной улыбкой и уходил прочь. Но сегодня на его месте был Чонгук. И его терпение, и без того растянутое, как струна, лопнуло.       Тхэк, получивший поддержку от друга и молчаливый ответ, потянулся, чтобы потрепать Чимина по голове, как щенка.       — Давай, покажи нам какие у тебя там заколочки…       Чонгук перехватил руку парня с такой резкой быстротой, что движение Тхэка повисло в воздухе.       — Не трогай, — прозвучало тихо, но в знакомом всем голосе Чимина вдруг зазвучали низкие, леденящие душу обертоны, которых раньше в нём не было.       Тхэк опешил на секунду, но тут же набрался наглости.       — Ой, тронуть нельзя? Боишься, мамина укладка помнётся? — он фыркнул, оглядываясь на друга за поддержкой. — Или, может, сегодня роль играешь холодного, неприступного… принца? Ха!       Внутри Чонгука закипело всё: и ярость, и ненависть, и странное острое чувство несправедливости за Чимина. Этот идиот даже не понимал, насколько Чимин был сложнее и сильнее его.       — Тхэк, — произнёс Чонгук настолько спокойно, что вокруг наступила тишина. Он смотрел на задиру не как жертва, а как энтомолог на надоедливое насекомое. — Твоя потребность измерять чужую ценность толщиной конспектов и манерой задевать других говорит лишь об одном: о пугающей пустоте твоего собственного содержания. Тебе нечем гордиться, кроме как тем, что ты не я. Это грустно. Освободи проход.       Он выдал это ровным, бесстрастным тоном. Не было злости, только холодная констатация. И от этого было в тысячу раз унизительнее.       Тхэк покраснел до корней волос, его рот беспомощно открылся и закрылся. Вокруг зашептались: «Вау…», «Это вообще Чимин?», «Жёстко…». Задира, не найдя что ответить, с недовольным фырканьем шарахнулся в сторону, отталкивая скопившихся студентов, проклиная про себя этот «неудачный день».       Чонгук уже думал, что худшее позади, когда сбоку на него налетела Джихё.       — Чимин-и! Где ты был? Я скучала! — Она схватила его за рукав, и Чонгук весь напрягся от этого вторжения в личное пространство. — Пойдём в кафе? Посоветуешь насчёт костюмов для спектакля!       Она заглядывала в глаза, явно флиртовала. Чонгук, привыкший, что на него либо косились, либо обходили за три метра, застыл в полном ступоре. Что обычно делает Чимин в таких ситуациях? Улыбается? Соглашается?       — Костюмы, — механически повторил он, выдергивая рукав. — Главное — функциональность. Ткань должна дышать и не стеснять движений. Эстетика — вопрос второстепенный.       Джихё моргнула, сбитая с толку этим инженерным подходом к театральному искусству.       — Э-э… да, конечно… — она смутилась. — Ты сегодня какой-то… другой.       — Болею, — выдавил Чонгук, хрипло кашлянув для убедительности. — Горло. Видимо, вирус подхватил.       Эффект был мгновенным. Джихё отпрыгнула на шаг, испугавшись микробов.       — А-а, бедняжка! Тогда не буду мешать! Выздоравливай! — И она, послав испуганный воздушный поцелуй, растворилась в толпе.       Чонгук, наконец вырвавшись из людского потока к выходу, почувствовал, будто прошёл через адский лабиринт. Он стоял, прислонившись к холодной стене, и дико хотел в свою тёмную тихую комнату. Его телефон, Чимина, не его, завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Эй, солнышко, слышал, ты сегодня Тхэку мозги вынес. Респект. Кто бы мог подумать :)».       «Отлично, — с горькой иронией подумал Чонгук, пряча телефон. — За одно утро я прослыл больным социопатом, отшил самую красивую девушку на потоке, приструнил главного задиру и получил анонимный «респект». Чимин меня прибьёт. Если, конечно, я раньше не сойду с ума от этого всего».       Он глубоко вздохнул и направился к старому корпусу. К библиотеке. К молчаливым книгам и своему единственному шансу всё исправить. По крайней мере, там не нужно было улыбаться и изображать того, кем он не был.

***

      Пока Чонгук сражался за выживание в солнечном аду университета, Чимин в его теле переживал свой собственный тёмный и очень личный кошмар.       Первые два часа он провёл, сидя на кровати Чонгука и уставившись в стену, пытаясь осмыслить масштаб катастрофы. Он пытался читать — но книги Чонгука были написаны на смеси архаичного корейского, латыни и каких-то шифров. Он пытался слушать музыку — но плейлисты соседа состояли из готик-метала и авангардного нойза, от которого начинала болеть голова.       Его спасал только телефон. Он написал пять панических сообщений Чонгуку: «КАК ДЕЛА???», «НИКТО НЕ ЗАПОДОЗРИЛ?», «Я УМРУ ОТ СКУКИ», «МОЁ ТЕЛО В ПОРЯДКЕ?», «ОТВЕЧАЙ!!!», на которые получил один сухой ответ: «Жив. Я в библиотеке. Не пиши».       Тогда Чимин решил взять быт в свои руки и немного прибраться на стороне Чонгука. Он встал, и его новое тело отозвалось непривычной тяжестью. Сделав несколько шагов, он задел коленом стол, выругался низким голосом Чонгука и… почувствовал знакомое давление внизу живота. Природа звала сделать дела поважнее.       «Ну, сходить в туалет я ещё не разучился», — с горькой иронией подумал он и направился в санузел.       Вот тут-то и начались нюансы. Встать перед унитазом в чужом, более высоком теле было странно. Он взялся за ширинку, и его пальцы крупные, с чёрным лаком нащупали не привычную молнию, а пуговицу, а не ширинку на заклёпках. Поковырявшись пару секунд, он справился.       Дальше было… технически знакомо, но отчуждённо. Он держал в руке чужой пенис, стараясь смотреть строго перед собой на кафельную стену, на трещинку в плитке, куда угодно, только не вниз. Он бормотал себе под нос что-то успокоительное, вроде «Всё нормально, просто физиология, всё как у людей…».       И вот, когда процесс уже подходил к концу и нужно было стряхнуть, его взгляд по чистой случайности — абсолютно случайно! скользнул вниз. Он тут же попытался отвести глаза, но было поздно. Мозг уже зафиксировал картинку: более густая растительность, чуть иная форма… и крошечный стальной ободок, выходящий из уретры.       Чимин замер, рука непроизвольно дёрнулась. Он прищурился, не веря своим глазам. Нет, не показалось. Там, в самом, казалось бы, неподходящем для украшений месте, был пирсинг.       — О господи… — выдохнул он чужим, низким голосом, полным абсолютного, неподдельного шока. Сердце бешено заколотилось. — Он себе и… ТУДА? ЗАЧЕМ?! Это же… — В голове пронеслись дикие, панические мысли о гигиене, неудобстве, боли при прокалывании самого чувствительного органа. Это было за гранью его понимания.       Он стоял, не в силах пошевелиться, глядя как идиот на чужой член в руке и на это металлическое доказательство того, насколько радикально иной была вселенная Чонгука. И теперь он, Пак Чимин, был её частью.       Именно в этот момент глубочайшего экзистенциального кризиса, когда он мысленно решал, сможет ли теперь вообще принять душ, не поранившись, в дверь комнаты громко постучали.       Не просто постучали. В неё барабанили, готовые вынести.       — Ёоооу, мракобес! Открывай, я с гостинцем! — раздался хриплый, узнаваемый голос Юнги. — Купил того самого тёмного крафтового, что ты хвалил! Две бутылки!       Кровь отхлынула от лица Чимина. Юнги. С пивом. То есть с алкоголем. Который раскрепощает и заставляет болтать. А Чимин сейчас был одной большой, дрожащей фальшью в готической обёртке, только что обнаружившей у себя пирсинг в самом немыслимом месте.       Он метнулся, натягивая обратно джинсы на автопилоте. Спрятаться? Некуда.       — Чонгук, я слышу, как ты там дышишь! Открывай, а то пиво тёплым станет!       Чимин сделал глубокий вдох, расправил широкие плечи Чонгука назад, попытался придать лицу привычное для соседа мрачное, отстранённое выражение. И открыл дверь.       На пороге стоял Юнги в потрёпанной косухе, с гитарным чехлом за спиной и с бутылками в руках. Его взгляд скользнул по лицу Чонгука, и его бровь с пирсингом поползла вверх.       — Опа. А ты чего такой… потрёпанный? И штаны застёгиваешь. Небось, опять с утра медитировал на свою коллекцию кореньев или всё же на соседа-ботаника? — Он вошёл, и протянул бутылку. — Держи, зарядись.       Чимин молча взял бутылку, чувствуя, как холодеют пальцы. Сейчас всё зависело от того, сможет ли он изобразить из себя самого необщительного человека на планете. Хотя бы на время, пока не кончится пиво.       — В чём дело? — выдавил он, стараясь говорить как можно реже и ниже. Голос, к счастью, был правильный — низкий, принадлежащий этому телу.       — Да так, заскучал. Да и новости есть, — Юнги плюхнулся на кровать Чонгука, как дома, и отхлебнул из бутылки. — Слышал, твой сосед-солнышко, — он кивнул в сторону аккуратной кровати Чимина, — сегодня в универе всех шокировал. Говорят, Тхэку, тому придурку, что задирал ботанов, такой психологический разбор устроил, что тот онемел. А потом ещё и Джихё, той, что вечно за ним бегает, вроде как дал от ворот поворот. Странно, да? Такой милашка, а резко стал… — Юнги сделал жест рукой, словно резал по горлу. — Холодным как лёд и дерзким. Не заболел ли он чем? Может, ты знаешь?       Чимин почувствовал, как по спине побежали мурашки. Это был он. Вернее, Чонгук в его теле. И он уже успел натворить дел. Он стоял, сжимая бутылку, и понимал, что должен что-то сказать. Что-то такое, что сказал бы настоящий Чонгук.       — Люди… меняются, — хрипло пробормотал он, отводя взгляд. — Или просто… показывают истинное лицо.       Юнги пристально посмотрел на него, затем медленно ухмыльнулся.       — Чёрт, а ты сегодня тоже какой-то… другой. Словно не ты. Или слишком в образе. — Он прищурился. — Не связан ли этот внезапный характер Чимина с твоими… эзотерическими экспериментами? Не напортачил ли ты чего, мракобес? М? Колись.       Сердце Чимина ухнуло куда-то вниз.       Юнги догадывается? Или просто проверяет? Нужно было реагировать. Холодно. Цинично. По-Чонгуковски.       — Эксперименты идут по плану, — буркнул Чимин, делая глоток пива. Оно было горьким и тёмным. Совсем не его вкус. — А сосед… просто раздражает. Может, ему надоело быть милым.       Юнги засмеялся, но в его смехе была лёгкая, недоверчивая нотка.       — Ладно, не буду лезть в твои тёмные дела. Но если что… — он подмигнул. — Я помогу с утилизацией трупов. Ставка прежняя.       Чимин только кивнул, надеясь, что это выглядело загадочно, а не как паническое согласие на несуществующее убийство. Ему нужно было, чтобы Юнги ушёл. Чем быстрее, тем лучше.       Но судьба, казалось, решила сегодня испытать его на прочность до конца.

***

      Чимин только задумчиво кивал и пил пиво, пока Юнги болтал без умолку. Внутри всё кричало, чтобы этот визит поскорее закончился. Как только парень замолчал, чтобы отпить пива, Чимин судорожно достал из кармана джинсов телефон. Его пальцы скользили по экрану. Он набрал сообщение в чат:       «ОН ЗДЕСЬ. ЮНГИ. ЧТО-ТО ПОДОЗРЕВАЕТ. ВОЗВРАЩАЙСЯ СКОРЕЕ. Я НЕ ВЫДЕРЖУ. П.С. У ТЕБЯ ПИРСИНГ В ЧЛЕНЕ. ЧТО ЗА???»       Он отправил его и уставился на экран, умоляя, чтобы ответ пришёл сию же секунду. Экран оставался чёрным. Молчание.       — Эй, ты меня слушаешь? — Юнги хлопнул его по коленке. — Я спрашиваю, что думаешь про новую теорию, что ректор — рептилоид?       — М-м? Да, конечно, — пробормотал Чимин, отчаянно пытаясь вспомнить, что вообще такое эти рептилоиды. — Очень… вероятно. Пьёт много воды, наверное.       Юнги фыркнул.       — Ну, хоть не совсем отключился. Держи, добавлю.       И прежде чем Чимин успел отказаться, Юнги вручил ему вторую бутылку пива. Оно оказалось крепким. Очень. А Чимин в своём родном теле почти не пил. Его новая, более крупная и, видимо, менее тренированная печень Чонгука отреагировала с удивительной быстротой.       Время растянулось. Юнги говорил без умолку: про концерты, про преподавателей-заговорщиков, про новые татухи, которые хотел сделать. Чимин кивал, периодически вставляя «угу» и «ага», и прикладывался к бутылке, потому что не знал, что ещё делать. Каждый глоток притуплял острые углы паники, заменяя её тёплой ватной дымкой. «Эх, — поймал он себя на мысли, — а пиво-то… ничего так. Голову кружит, конечно…»       Когда дверь наконец открылась и на пороге возникла его собственная, но невероятно уставшая и раздражённая фигура, Чимин обрадовался, как никогда в жизни.       — ЧОН… ЧИМИН! — рявкнул он низким, уже слегка заплетающимся голосом, и поднялся с кровати, чуть не пошатнувшись. — Дружище! Ты вернулся! Я так рад тебя видеть! — Он широко развёл руки, явно намереваясь обнять вошедшего.       Юнги, прищурив свои глаза, с ехидной улыбкой наблюдал за развернувшейся сценой.       Чонгук в теле Чимина замер на пороге, его взгляд скользнул от пьяного Чимина в своём теле к ухмыляющемуся Юнги и двум пустым бутылкам. В его глазах — глазах Чимина — вспыхнуло осознание, а затем чистейшая ярость. Вот значит, чем его соседушка тут занимается, пока он добывает информацию и отбивается от чужих однокурсников.       — Что происходит? — спросил он ледяным тоном, который даже Юнги заставил притихнуть.       — Да вот, культурно отдыхаем! — весело отрапортовал Чимин. — Юнги рассказывал про рептилоидов! А пиво… пиво классное! Ты попробуй!       Чонгук закрыл глаза на секунду, явно считая до десяти. Потом открыл и устремил взгляд на Юнги.       — Всё. Вечеринка окончена. Уходи.       — Эй, подожди, мы же только…       — Юнги. Уходи, — Чонгук произнёс это голосом Чимина, но с такой стальной интонацией, что даже забияка-рокер дрогнул. Он поднял руки в знак покорности.       — Ладно-ладно, вижу, когда не рады. — Он поднялся, потрепал Чимина (Чонгука) по плечу. — Отоспись, мрак. И… присмотри за своим соседом-солнышком. Он какой-то нервный сегодня.       Как только дверь за Юнги закрылась, в комнате повисла тишина. Чимин сиял.       — Выгнал! Молодец! А я думал, он до утра будет…       — Ты… — Чонгук медленно подошёл к нему. Его собственное лицо, на которое он смотрел сейчас снизу вверх, было раскрасневшимся и глупо улыбающимся. — Ты напился.       — Немножко! — Чимин попытался встать, но его (Чонгука) ноги его не слушались. — Для храбрости! Он же всё про тебя рассказывал… про то, как ты в универе всех…       — Я знаю, что я натворил, — резко оборвал его Чонгук. — Но ты… ты! Ты мог всё разрушить! А вместо этого решил устроить пивной фестиваль!       — Зато… зато я узнал про твой пирсинг! — с торжеством выпалил Чимин, тыча пальцем в соответствующее место на джинсах. — Зачем оно тебе?! Это же… это негигиенично! И больно! Брррр…       Чонгук побледнел. Затем он схватился за голову.       — Это не то, что сейчас должно тебя волновать. Ложись, поспи. А завтра… — он вздохнул, — завтра мы будем разбираться с последствиями.       Чимин послушно повалился на кровать Чонгука и почти мгновенно провалился в пьяный, беспокойный сон, где ему снились серебряные кольца, летающие рептилоиды и его собственное лицо, которое кричало на него ледяным голосом.       Чонгук же сел за свой стол, уставившись в принесенные из библиотеки книги. Ему предстояла долгая ночь. Нужно было найти способ вернуть тела. Пока его собственное не натворило ещё больше глупостей под влиянием алкоголя и Пак Чимина.

***

      Солнечный свет, пробивавшийся через незашторенное окно, ударил Чимину прямо в глаза. Вернее, в глаза Чонгука, в которых сейчас обитало похмельное сознание Чимина. Голова гудела, как улей разъярённых шершней, а во рту был вкус, будто там ночевала та самая могильная кошка.       Он с трудом поднялся с кровати Чонгука и, пошатываясь, побрёл в душ. Холодная вода немного прояснила сознание, но чувство вины и стыда накрыло с новой силой. Он напился. В чужом теле. И ещё болтал всякое…       Вернувшись в комнату, он увидел, что Чонгук в его теле спит, склонившись лицом прямо на разворот древнего гримуара. Тёмные круги под глазами, под его глазами!, говорили о бессонной ночи. Чимин осторожно кашлянул.       Чонгук вздрогнул и поднял голову. Его взгляд — взгляд Чимина, но острый и невыспавшийся — уставился на него.       — Жив? — хрипло спросил Чонгук.       — Еле-еле, — простонал Чимин. — Прости, я вчера…       — Потом поговорим, мне некогда. Нужно вернуть книги в библиотеку, пока не обнаружили их исчезновение.       — Что? Ты похитил книги?! Ты с ума сошел? — Чимин в ужасе вскрикнул. — Да тебя там живьём съедят после этого!       — Тем более. Надо идти и как-то… сгладить впечатление, пока твоя социальная жизнь не разрушена окончательно, — Чонгук потёр переносицу, встал и потянулся — странно всё же видеть себя глазами другого человека. — А, и ещё. Чуть не забыл. Я составил список, что тебе нужно купить для обряда по обмену телами.       Он протянул листок из своего блокнота. Чимин взял его дрожащими пальцами. Там было написано: 1. Чистый белый шёлк, 1 м. 2. Восковая свеча из чистого пчелиного воска (не церковная!). 3. Масло сандаловое (натуральное, не синтетика). 4. Красная нить (шерсть). 5. Семь белых кварцевых камней (можно из эзотерической лавки).       — Что… что это? — спросил Чимин.       — Ингредиенты. Для ритуала возврата, — Чонгук уже натягивал куртку. — Я провёл ночь за изучением. Есть один способ. Сложный, но… возможный. Купи всё это. Деньги в верхнем ящике. И, ради всего святого, не покупай ничего с блёстками или ароматом «персик-манго».       — А где я всё это найду?!       — Лавка «У трёх лун» на рынке. Спросишь Маргариту. Скажешь, что от меня. Она поймёт, — Чонгук уже был у двери. — И ни слова Юнги. Если он появится — ты для него глухонемой. Понял?       — Понял… — Чимин кивнул и тут же пожалел — голова заныла с новой силой. — А… когда ритуал? И что там нужно будет делать?       — Вечером. Когда я вернусь. Объясню всё, — Чонгук бросил на него тяжёлый взгляд. — И будь готов. Потому что… тебе не понравится.       Дверь захлопнулась. Чимин остался один с листком в руках и с гудящей головой, в которой крутилась только одна мысль: «Почему мне не понравится? Что может быть хуже, чем пирсинг в члене и похмелье с утра?»       Ему предстоял долгий день: поход на рынок, где он, угрюмый гот с пирсингом в брови, будет спрашивать у тёти Маргариты белый шёлк и сандаловое масло. А Чонгука ждал новый виток ада в университете, где ему предстояло столкнуться с последствиями своего вчерашнего «триумфа» и, возможно, с ещё большим количеством флиртующих одногруппниц.       И оба они даже не подозревали, что самое сложное — разговор о сути ритуала — ждёт их вечером.

***

      Лавка «У трёх лун» оказалась крошечной щелью между магазином рыболовных снастей и комиссионкой. Войдя внутрь, Чимин был поглощён сумраком и ошеломлён густым коктейлем запахов: ладана, сушёных трав, пыли и чего-то сладковатого. За прилавком сидела пожилая женщина, с седыми волосами, заплетёнными в сложную косу, и внимательными, как у совы, глазами.       — Здравствуйте. Вы Маргарита? Мне нужно… — Чимин замялся, с трудом выдавливая из себя низкий голос Чонгука, — кое-что из списка.       Он протянул листок. Маргарита взяла его, надела очки на кончик носа и окинула Чимина оценивающим взглядом.       — Чонгук не сам пришёл. Интересно, — сказала она без предисловий. — Голос его, походка его… а глаза другие. В них паника. Ты кто, мальчик?       Чимин почувствовал, как его бросило в холодный пот.       — Я… я не понимаю, о чём вы.       — Ага, всё ты понимаешь, милый, — фыркнула Маргарита, но полезла за товаром. — Ладно… Итак, что тебе нужно… Белый шёлк… для савана, что ли? Сандаловое масло… оно дорогое. А кварцы… для чего семь штук? Собираетесь вызывать дождь из чистых помыслов?       Она собирала заказ, комментируя каждый пункт, от чего Чимину становилось всё страшнее. Казалось, она видит его насквозь.       — Вот, — она поставила на прилавок пакет. — И передай Чонгуку: если он снова напортачил с инверсией, пусть читает не Бартоломью, а Гальфрида. На пятой странице. И осторожнее с красной нитью. Она не для того, чтобы джинсы подшивать.       Чимин, ничего не понимая, покивал, расплатился и выбежал из лавки, чувствуя себя так, будто только что сдал экзамен по магии, который не учил. В руках он нёс пакет с их странной надеждой на спасение.

***

      С возвращением книг проблем не возникло. Библиотекарь, хмурая женщина в очках, лишь бросила на «Чимина» взгляд поверх стёкол и пробормотала: «Хороший мальчик, не то что некоторые». Что или кого она имела в виду — лишь богу было известно, и Чонгук решил это не уточнять.       Но главные проблемы поджидали снаружи. Едва он вышел из библиотеки, как его перехватила Джихё. Выглядела она решительно.       — Чимин! Я вчера подумала… ты был прав!       Чонгук в теле Чимина насторожился. «В чём я был прав?» — подумал он.       — Функциональность важнее эстетики! — с энтузиазмом продолжила Джихё. — И я поговорила с нашим режиссёром! Он дал нам доступ к костюмерной сегодня, чтобы подобрать ткань! Пойдём, у нас есть час до твоей следующей пары!       Протестовать было бесполезно. Джихё взяла его под руку и потащила по коридорам. Костюмерная пахла нафталином и старым бархатом. Джихё начала показывать ему рулоны тканей, таская тяжеленые книги с образцами.       — Вот этот бархат, смотри, какой глубокий цвет! Но он, наверное, не дышит… А это шерсть, но она колется… Чимин, что думаешь?       Чонгук смотрел на ткани с видом эксперта-криминалиста, изучающего вещдоки.       — Бархат накапливает статическое электричество, — заявил он голосом Чимина. — Может повлиять на микрофоны. Шерсть — аллерген. Ищи ткань с высоким содержанием хлопка. Прочность — не менее 200 нейлоновых единиц.       Джихё уставилась на него, открыв рот. Потом медленно улыбнулась.       — Боже, Чимин, ты… ты гений! Такого подхода я ещё не встречала! — Она схватила блокнот и начала что-то быстро записывать. — «200 нейлоновых единиц»… Это надо запомнить!       Чонгук понял, что случайно выдал невероятно убедительную для театралов чушь. Но отступать было некуда. Он провёл в костюмерной целый час, анализируя ткани на предмет гигроскопичности, истираемости и устойчивости цвета к поту. Джихё смотрела на него как на оракула. Когда они вышли, о нём уже шла слава как о «Чимине-технологе», скрытом гении сцены.

***

      Когда Чонгук вернулся в комнату, уже смеркалось. Чимин сидел на кровати, разложив перед собой купленные предметы, и нервно теребил красную нить.       — Ну? — спросил Чонгук, увидев его. — Как всё прошло? Накосячил снова?       — Нет, кажется, — устало ответил Чимин, скидывая куртку. Его взгляд упал на пакет. — Всё купил? Хорошо.       Он подошёл к своему столу, отодвинул книги и обернулся. Лицо Чонгука в полумраке казалось серьёзным и решительным.       — Теперь поговорим о ритуале. Я нашёл способ. Он описан у Гальфрида, на пятой странице. Маргарита была права.       — И? — Чимин подался вперёд.       — Чтобы разорвать насильственную связь, созданную ошибкой, нужно создать связь новую. Сознательную, добровольную и равную по силе, — Чонгук говорил медленно, подбирая слова. — Это ритуал единения. Полного доверия. Где два становятся одним на астральном уровне… чтобы затем снова разделиться, но уже правильно.       — Звучит… сложно, — неуверенно сказал Чимин. — Но мы справимся, да? Что нужно делать? Держаться за руки? Читать заклинания?       Чонгук замер, глядя в пол. Комната наполнилась напряжённым молчанием.       — Нет, — наконец сказал он, поднимая взгляд. — Нужен физический контакт. Максимально полный. Обмен не только энергией, но… биологическим материалом. Самый прямой способ — сексуальное единение.       Тишина стала абсолютной. Чимин просто смотрел на него, его тело обмякло.       — Ты… что??? — выдохнул он.       — Ритуальный секс, — холодно, как хирург, констатировал Чонгук. — Это единственный описанный способ сломать инверсию такого типа. Иначе мы останемся такими навсегда. Выбирай.       Он бросил это как приговор. И теперь им обоим предстояло принять решение, которое навсегда изменит не только их привычный мир, но и всё между ними.

***

      Тишина после слов Чонгука казалась звенящей. Чимин просто смотрел на него, его новое крупное тело, казалось, уменьшилось, а лицо Чонгука, точнее его настоящее лицо, отражало полное смятение.       — Ты… уверен? — наконец выдохнул он, и голос сорвался на шёпот. — Секс? Мы? Это… это же бред. Ты нашёл это в какой-то тёмной средневековой хрени, там ещё наверное кровь младенцев нужна! Нет. Нет, я не могу. Это невозможно.       Он заёрзал на месте, отводя взгляд. Чонгук наблюдал за его паникой. Он вздохнул и осторожно сделал шаг вперёд. Он протянул руку и мягко коснулся руки Чимина, то есть своей собственной.       — Эй, — сказал он тихо, и его голос потерял металлическую твёрдость, став просто… усталым. — Слушай. Если ты категорически против. Если я… — он с трудом выговорил, — если я тебе противен. Или если сама идея для тебя отвратительна… это нормально. Я пойму. Я всю ночь искал другие способы. Но не нашёл. Но… я поищу ещё. Может, Маргарита знает что-то… Мы найдём другой выход.       Этот внезапный откат, эта готовность отступить, не давить, — она обезоружила Чимина больше, чем любое давление. Он поднял взгляд и увидел в своих собственных глазах не расчётливого мага, а такого же загнанного в угол человека, который взял на себя вину за весь этот бардак.       — Нет, — хрипло сказал Чимин. Он сглотнул. — Ты мне не противен. Совсем наоборот… Ты мне нравишься… Очень.       Он замолчал, чувствуя, как жар разливается по щекам. Сказать это вслух в теле Чонгука было в тысячу раз страшнее, чем просто подумать.       — На самом деле… — он заставил себя продолжить, уставившись в пол, — я просто боюсь. Потому что я… я никогда этого не делал. Вообще. Ни с кем. Я девственник.       Признание повисло в воздухе, такое уязвимое и неловкое, что Чонгук на мгновение замер. Потом что-то в его выражении лица, точнее, в выражении лица Чимина, смягчилось.       — О, — просто сказал Чонгук. Потом уголки его губ, ну или губ Чимина, дрогнули, и на них появилась улыбка. Не саркастичная, не злая. Настоящая, чуть смущённая, добрая улыбка. — Вот оно что.       Он медленно поднял руку и осторожно взял Чимина (себя) за подбородок, заставив того поднять голову. Касание пальцев к своему же лицу, но с другой стороны, было сюрреалистичным.       — Чимин, — сказал Чонгук тихо, глядя ему прямо в глаза. — И ты мне нравишься. Давно. Просто я… не знал, как это показать. Думал, ты слишком «солнечный» для моих «теней».       И прежде чем Чимин успел что-то сказать, Чонгук наклонился и поцеловал его. Нежно. Осторожно. Это был поцелуй не для магического ритуала, а поцелуй человека, который наконец-то перестал прятаться. Губы Чимина были мягче, чем он ожидал, а вкус… был свой, но в то же время чужой.       Чимин замер, глаза широко распахнулись от шока, а потом медленно закрылись. Он ответил на поцелуй — неуверенно, робко, со всей неловкостью первого раза.       Когда они наконец отстранились, Чимин долго смотрел на Чонгука. На своё собственное лицо, которое сейчас выражало такую незнакомую тёплую нежность. И в этот момент граница между «я» и «ты» впервые показалась ему не стеной, а просто тонкой, почти прозрачной завесой, которую они вот-вот осторожно снимут.       — Ладно, — прошептал Чимин, и в его голосе, то есть голосе Чонгука, появилась твёрдая нота. — Давай совершим твой ритуал. Но… обещай, что будешь осторожен. С… с моим телом. И… — он покраснел ещё сильнее, — объясни, что мне делать. Потому что я не знаю.       Чонгук кивнул, и его улыбка стала чуть шире, ободряющей.       — Обещаю, что буду очень аккуратен. И… научу. Договорились?       — Хорошо…

***

      Чонгук первым пришёл в себя. Он кивнул и принялся за дело. Первым делом он запер дверь на замок, затем взял свой телефон и отправил Юнги короткое смс:       «Юнги. Сегодня полный ноль. Ни звонков, ни визитов. Идёт критическая фаза эксперимента. Любое вмешательство = астральная катастрофа и, возможно, спонтанное возгорание твоей гитары. Не испытывай духов на терпимость».       Ответ пришёл почти мгновенно: «Понял, принял. Удачи, мракобес. Гитару жалко».       Затем он взял телефон Чимина и отправил длинное, подробное текстовое сообщение-инструкцию.       — Прочти, — сказал он, передавая телефон Чимину. — Там всё по пунктам. Для… подготовки. Я пока займусь ритуальным пространством.       Чимин сглотнул и уставился на экран. Сообщение было составлено с сухой, клинической точностью, как руководство по эксплуатации сложного механизма. В нём подробно описывалось, какие средства гигиены использовать, какую позу лучше принять для удобства, и… пошаговая инструкция по бережной подготовке ануса, чтобы избежать дискомфорта и травм. Были даже указания по дыханию. Это было смущающе, невероятно откровенно и в то же время обезоруживающе заботливо. Никакой двусмысленности, только практика.       — Я… понял, — пробормотал Чимин, чувствуя, как горит всё лицо. Он кивнул и, не поднимая глаз, скрылся в санузле, прихватив с собой указанные тюбики и бутылочки.       Чонгук, оставшись один, вздохнул и принялся за работу. Он очистил центр комнаты, сдвинув кровати. Нарисовал пентаграмму, расстелил белый шёлк, расставил кварцы по точкам, зажёг толстую восковую свечу. Воздух постепенно наполнялся сладковатым запахом сандала от масла, которое он налил в маленькую чашу. Каждое движение было выверенным, ритуальным. Он погрузился в знакомый ему процесс создания священного пространства, пусть и для самого необычного обряда в его жизни.       Прошло время. Дверь санузла открылась, и вышел Чимин. Он был обёрнут вокруг бёдер полотенцем, оставляющим обнажёнными торс и ноги Чонгука — бледную кожу, перечерченную линиями татуировок. С влажных тёмные волос и с чёлки вода капала на плечи.       Чонгук в теле Чимина оторвался от расстановки последнего кварца и поднял взгляд. И замер. Он видел своё тело сотни раз — в зеркале. Но видеть его со стороны, распаренным после душа, наполненным нервной энергией другого человека… Это было странно. И… впечатляюще. Линии тату, казались сейчас не просто рисунками, а частью чего-то целого, сильного и в то же время уязвимого. Капли воды скатывались по знакомым контурам мышц, и он невольно подумал: «Чёрт. А моё тело и правда… эффектно смотрится».       — Что? — спросил Чимин, заметив его взгляд.       — Ничего, — быстро отозвался Чонгук, отводя глаза и чувствуя, как по его щекам, точне по щекам Чимина, разливается лёгкий румянец. — Всё в порядке? Инструкция была понятна?       — Да… вроде, — Чимин кивнул, тоже не решаясь смотреть прямо. — Твоя очередь.       Чонгук кивнул и прошёл в санузел, оставив дверь приоткрытой. Он слышал, как Чимин ходит по комнате за стеной. Душ занял у него не больше пяти минут — быстрые, эффективные движения, чтобы смыть дневной пот и пыль.       Когда он вышел, с голым торсом в одних лишь боксерах, комната была готова, но, кажется, не Чимин. Свеча отбрасывала тёплый пляшущий свет на шёлк и на Чимина, который стоял у края кровати, обхватив себя руками, всё ещё выглядя немного потерянным.       Они стояли друг напротив друга, разделённые лишь парой шагов. Волнение висело в воздухе, густое и осязаемое, но паники уже не было. Была решимость.       — Готов? — наконец спросил Чонгук, когда они повязали друг другу на запястья красные нити, его голос, голос Чимина, прозвучал тихо, но чётко.       Чимин глубоко вдохнул и нервно кивнул.       — Готов.       Чонгук сделал шаг к своему столу, где лежала открытая книга. Он положил ладонь на страницу.       — Прежде чем мы начнём… я должен прочитать финальное заклинание. Оно активирует связь. Остальное… сделаем мы.       Он начал читать. Его голос (голос Чимина) звучал негромко, но в тишине комнаты каждое латинское слово отдавалось чистым, вибрирующим звоном. Это было что-то более плавное, похожее на просьбу или обещание.       «Per hunc contactum… per hanc voluntatem… revertamur ad proprium…»       Закончив, он закрыл книгу и отставил её в сторону. Магическая формула была запущена. Теперь всё зависело от них.       Он подошёл к Чимину, который слегка дрожал, обхватив себя руками. Чонгук мягко взял его за плечи.       — Не бойся, — прошептал он, и в его голосе не было ни намёка на сарказм или холодность, только тёплая, твёрдая уверенность. — Я позабочусь о тебе.       И поцеловал его. Сначала просто, сдерживая бушующее внутри волнение, касаясь губами чужих, но уже таких родных. Потом глубже, когда Чимин ответил, и его дрожь перешла от страха к предвкушении.       Страсть нарастала, как волна. Они забыли, кто в чьём теле, остались только вкус, запах, тепло. Чем выше любовь, тем ниже поцелуи, — пронеслось в голове у Чимина, когда губы партнёра принялись исследовать шею. Они скользили по чувствительной коже, заставляя его запрокидывать голову с тихим стоном. Потом ниже — к ключицам, где Чимин задержался, лаская впадину между косточками кончиком языка.       Руки Чонгука не оставались в стороне. Они скользили по торсу Чимина, по знакомым и незнакомым местам, ощупывая рельеф мышц, чуть задевая затвердевшие соски. Каждое прикосновение было нежным, но уверенным, они изучали друг друга с нежностью и трепетом.       Чимин не спешил снимать полотенце с Чонгука, растягивая момент, чтобы напряжение ушло. Вместо этого он мягко, но настойчиво подтолкнул Чонгука назад, к краю кровати. Тот отступил на шаг, потом ещё один, пока его ноги не упёрлись в матрас.       — Ложись, — тихо сказал Чимин.       Чонгук повиновался, медленно опускаясь на спину. Его глаза, широко раскрытые, не отрывались от лица над собой — от своего собственного лица, которое сейчас смотрело на него с такой сосредоточенной нежностью, что перехватывало дыхание.       Чимин последовал за ним, опускаясь рядом, опираясь на локоть. Его взгляд скользнул по телу под ним, по полотенцу, всё ещё держащемуся на бёдрах, а затем снова встретился с его глазами.       — Уберу? — прошептал он, и после едва заметного кивка развязал узел и отбросил полотенце в сторону.       Перед ним открылась картина, от которой у Чимина перехватило дух. Его собственное тело было потрясающим, член слегка подрагивал, напряжённый и твёрдый как камень. Но больше всего завораживал вид пирсинга. С этого ракурса и так близко Чонгук сам себя ещё не видел. Крошечное серебряное кольцо блестело в полумраке, привлекая к себе внимание.       — Боже, — выдохнул Чимин, и его голос прозвучал с благоговейным ужасом и восхищением. — Это… потрясающе.       Он сглотнул, наклонился и обхватил ствол ладонью. Его губы прикоснулись к головке — сначала просто касание, затем влажное движение языка. Он прошёлся им по чувствительной щели, коснулся холодного металла кольца, и сверху донёсся сдавленный стон, больше похожий на шипение.       От этих манипуляций тело Чонгука выгнулось дугой. Ему казалось, что ещё немного — и он сорвётся и улетит куда-то за пределы сознания. Пальцы впились в простыни, мышцы на ногах напряглись. Давно ему не было так невыносимо хорошо.       А Чимин, наблюдавший всю эту сцену глазами Чонгука, ловил дикий, головокружительный диссонанс. Его собственные мягкие, пухлые губы так эротично обхватывали толстый, увитый венами член, так жадно и умело работали, что от одних этих ощущений и новой невероятной стимуляции он готов был потерять сознание. Его партнёр (он же сам!) то создавал лёгкий вакуум, то играл кончиком языка с уздечкой, то едва касался металла, доводя тело до грани, а свободная рука ласкала яйца, зная точно, где и как надавить.       Чимин выпустил член изо рта, оставив его блестящим от слюны, и начал медленно водить языком по всей длине — от самого основания, от напряжённых яиц, вверх, не отрывая взгляда от Чонгука. Тот наблюдал, приподнявшись на локтях, его глаза потемнели от наслаждения, дыхание стало прерывистым.       — Чёрт… — выругался Чонгук хрипло и упал на спину, не в силах больше удерживать себя.       Чимин, воспользовавшись моментом, достал из-под кровати тюбик со смазкой. Он щедро выдавил гель себе на пальцы, согревая его между ладоней. Потом мягко попросил:       — Согни ноги. Расслабься.       Когда Чонгук послушно подтянул колени, Чимин придвинулся ближе. Он наклонился и снова поцеловал его — долгим, глубоким поцелуем, в котором смешались вкус себя и другого. И в то же время его пальцы, скользкие и тёплые, нашли нужное место и начали осторожно, с бесконечным терпением, готовить напряжённые мышцы, вводя один, потом два пальца в тёплое тугое кольцо.       Когда три пальца свободно входили в расслабленный анус, Чимин отстранился, предварительно оставив лёгкий, отзывающийся поцелуй на губах Чонгука, который, казалось, уже плыл в тумане чистого наслаждения.       Чимин взял презерватив, раскатал его по своему/чужому, но такому отзывчивому члену, затем обильно добавил на него лубриканта. Он устроился между разведённых ног Чонгука, опираясь на локти по обе стороны от его головы.       Он втянул Чонгука в долгий нежный поцелуй, потом приставил головку члена к влажному податливому колечку мышц.       — Не больно? — прошептал он в сантиметре от губ Чонгука.       Чонгук мотнул головой, отрицая, и положил руки на талию Чимина. Его взгляд был прикован к глазам над собой.       Они смотрели друг другу в глаза, когда Чимин начал входить. Медленно. Осторожно. Это было не вторжение, а погружение. Он чувствовал, как тугие стенки принимают его, а затем постепенно поддаются, растягиваясь, чтобы вместить его полностью. Ощущение невероятной тесноты, тепла и влажности обрушилось на него волной. Он заполнял собой пространство, которое было одновременно абсолютно родным, но и чужим одновременно. И эти двойные ощущения доводили его до невероятного безумия и возбуждения.       Когда он вошёл полностью, они оба замерли на мгновение. Дыхание было прерывистое и горячее. Чимин поцеловал Чонгука в шею, потом прикусил мочку уха, слыша, как тот резко выдыхает.       — Всё хорошо? — снова спросил он, негромко — шёпотом в самое ухо.       В ответ Чонгук лишь сильнее впился пальцами в его бока и слегка потянул его на себя, давая понять, что можно продолжать.       И Чимин начал двигаться. Очень медленно. Сначала лишь лёгкие, почти невесомые покачивания бёдрами, позволяя телу под ним привыкнуть к ритму, к толчкам, к этим новым ощущениям. Он не отрывал взгляда от лица Чонгука, следя за каждой эмоцией удовольствия, за каждым прищуром глаз, за тем, как губы приоткрываются, чтобы выпустить тихий стон.       Он двигался, и с каждым движением диссонанс в его голове таял, превращаясь во что-то цельное. Он был и тем, кто любит, и тем, кого любят. Это было понятно без слов. Он проникал в себя и принимал себя.       Ритм постепенно набирал силу, каждый толчок находил отклик — в сдавленном стоне, в цепких пальцах на спине, в том, как тело под ним выгибалось навстречу. Они были замкнутым контуром, петлёй обратной связи, где отдача лишь подстёгивала дающего.       Чимин снова наклонился, чтобы поймать губы Чонгука в поцелуй, и в этот раз в нём была не только нежность, но и нарастающая ярость желания. Они часто дышали, их языки сплетались в том же безумном ритме, что и тела.       Чимин ускорился, его движения стали глубже, отчаяннее. Он целовал всё, до чего мог дотянуться — ключицу, грудь, шею Чонгука, теряясь в море ощущений. Чонгук, закинув голову, глухо выдохнул: «Сейчас…», и его тело вздрогнуло в серии мощных спазмов, оросив живот и грудь тёплыми струйками. Вид собственного тела в экстазе под ним и последние глубокие толчки довели до края и Чимина. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, уткнувшись лицом в шею Чонгука.       Запыхавшийся, весь в поту, он аккуратно вышел, снял презерватив и рухнул рядом на спину. В комнате стояло тяжёлое, сладкое молчание, нарушаемое лишь их неровным дыханием.       — Это было… невероятно, — наконец выдохнул Чимин.       Рядом Чонгук кивнул, не открывая глаз.       — Да, было ахуенно, — его голос был хриплым.       — Но это ещё не всё. Ритуал не завершён.       — В смысле, блять, не завершён?! — после их обмена телами, Чимин начал часто использовать ругательства, чего за ним раньше не замечалось. Чимин приподнялся на локте. Послеоргазменная нега тут же улетучилась, уступив место холодной дрожи ответственности.       — Спокойно, осталось совсем немного.       Чимин встал, немного пошатываясь, и подошёл к своему столу. Из ящика он достал небольшой, изящный кинжал с тёмной рукоятью — ритуальный нож.       — Для завершения ритуала нужна ещё наша кровь, — сказал он просто, возвращаясь к шёлку. — Это добровольная плата и печать.       Чонгук встал, матерясь про себя, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Они стояли друг напротив друга, голые, освещённые догорающей свечой, в центре комнаты, похожие на двух усталых воинов после битвы.       — Боже, да я уже столько заплатил сегодня… своим телом, своим рассудком, своим спокойствием, пирсингом в жопе вселенной, — пробормотал Чонгук, но протянул руку.       Чимин усмехнулся и взял его руку, быстрым, точным движением он сделал лёгкий надрез на подушечке указательного пальца. Чимин всмотрелся. Алая капля выступила, повисела мгновение и упала на белый шёлк, расплывшись тёмно-красным цветком.       Затем Чонгук взял руку Чимина и, стараясь не дрогнуть, проделал то же самое с его (своим) пальцем. Их кровь смешалась на ткани, образуя причудливый мрачный узор.       Чонгук поднял окровавленные ладони, их пальцы почти соприкасались, и тихо, но чётко произнёс:       «Sanguis datus, pactum ratum. Vinculum falsum, nunc solutum».       Он опустил руки и посмотрел на Чимина. И без слов, движимые одной мыслью, они снова шагнули навстречу и поцеловались. Голые, окровавленные, стоящие посреди разгрома своей старой жизни, они целовались с нежностью, положив руки на талию друг другу. Это было завораживающе и, к их удивлению, снова неистово возбуждающе.       — Но этим не заканчивается ритуал, — сказал Чимин, размыкая губы. — Шёлк нужно сжечь на перекрёстке в полночь при полной луне. — Он посмотрел в окно, где между облаков висела круглая белая луна. — И нам повезло. Сегодня как раз полнолуние.       Чонгук/Чимин вздохнул. Конечно. Просто переспать, пролить кровью и прочитать стишок на латыни было бы слишком легко.       — Ладно. Значит, одеваемся и ищем перекрёсток.       Они быстро умылись, накинули одежду. Чимин аккуратно свернул окровавленный шёлк в тугой свёрток. В дверях они на мгновение задержались, оглядывая свою комнату — теперь навсегда общую, без незримых границ.       — Ты думаешь, сработает? — тихо спросил Чонгук.       Чимин взглянул на свёрток в своих руках, потом на Чонгука.       — Кровь дана добровольно. Соитие тоже. Дух должен быть удовлетворён. В теории… да.       Они вышли в ночь, направляясь к ближайшему пустынному перекрёстку на окраине района. За ними тянулся шлейф из страха, магии, абсурда и чего-то нового, только что родившегося в жарком пространстве между их телами. Впереди был огонь, луна и надежда на утро, в котором они проснутся в своих телах. Каждый в своей кровати. И, возможно, с иным отношением друг к другу.

***

      Ближайший пустынный перекрёсток нашли быстро — глухой угол промзоны, где ночью не светил ни один фонарь, только бледная холодная луна в чёрном небе. Ветер гулял между старых зданий, завывая в ржавых трубах.       Чонгук достал из кармана зажигалку и небольшую металлическую чашу, которую, как выяснилось, прихватил с собой. Чимин лишь покачал головой: «Конечно же, у тебя и ритуальная посуда с собой. Как без неё».       Они встали в центр перекрёстка, друг напротив друга, как того требовала инструкция в книге «чтобы охранять друг друга от вмешательства низших сущностей, привлечённых ритуалом». На практике это означало, что они смотрели в четыре разные стороны пустынной улицы, и Чимину было жутковато.       Чонгук положил свёрток из шёлка в чашу. Ткань, испачканная их кровью, выглядела тёмным бесформенным комком, затем полил маслом и чиркнул зажигалкой. Огонь коснулся края ткани, скупой на первых порах, затем с жадность съел масляную пропитку и рванул вверх, осветив их лица жёлтым пляшущим светом.       Они молча смотрели, как огонь пожирает последнее физическое доказательство их кошмара. Вместе с тканью, казалось, сгорало и напряжение последних двух дней — паника, стыд, неловкость, дикий сюрреализм секса в своих, но в то же время чужих, телах. Оставался только жар пламени и тихое чувство… завершённости.       — А теперь — последние слова, — сказал Чимин, когда огонь начал угасать, оставляя пепел. Он посмотрел на Чонгука и протянул ему руку. Чонгук после секундного замешательства, взял её. — Вместе. Просто скажи со мной: «Liberi sumus».       Их голоса слились в ночи, тихие, но твёрдые:       — Liberi sumus.       В тот же миг лёгкий ветерок подхватил пепел из чаши и развеял его в четырёх направлениях — на север, юг, запад, восток. Символично до зубной боли. Но Чимину почему-то стало легче.       Они стояли ещё минуту, держась за руки, пока чаша не остыла. Потом Чимин потушил угли и спрятал её в рюкзак, и они пошли обратно.       Когда они уже подходили к общежитию, Чонгук спросил:       — И всё? Теперь просто ждём утра?       — Да, — кивнул Чимин. — Теория гласит, что после сожжения связующего элемента и произнесения освобождающей формулы инверсия должна самоликвидироваться во сне. На следующее восходе… каждый проснётся в своём теле.       — Надеюсь, твоя теория не такая же дырявая, как твой первый ритуал, — фыркнул Чонгук, но беззлобно.       Войдя в комнату, они увидели сдвинутые вместе кровати и помятые простыни — немые свидетельства того, что произошло час назад.       Чимин посмотрел на это, потом на Чонгука, и на его губах появилась игривая ухмылка.       — Знаешь, для полной гарантии… не мешало бы ещё раз закрепить результат.       Чонгук/Чимин почувствовал, как по щекам разливается тепло, но улыбнулся в ответ.       — Не против. Для закрепления ритуала… — и он шагнул к Чимину, чтобы поцеловать.       На этот раз всё было иначе. Не было спешки, страха или сюрреализма чужих тел. Были только они — Чимин и Чонгук, знающие друг друга до сокровенных тайн. Их любовь была медленной, нежной, полной шёпота и смеха. Они исследовали уже знакомые, но теперь подлинные территории друг друга, и каждое прикосновение отдавалось в самое сердце.       Заснули они, обнявшись на одной общей кровати, и граница теперь не имела никакого значения.

***

      Чонгук проснулся первым. Лёгкий рассветный свет освещал край подушки и светлые волосы Чимина рядом. Он лежал на боку и просто смотрел. Смотрел, как дышит спящий Чимин, как ресницы отбрасывают тень на щёки, а губы чуть приоткрыты. В этой беззащитной тишине его переполняло чувство, такое огромное, что не помещалось внутри. Это было больше, чем симпатия. Гораздо больше.       Чимин пошевелился, открыл глаза и встретился с его взглядом. В его сонных карих глазах не было ни капли удивления, только глубокое спокойное узнавание.       — Доброе утро, — хриплым ото сна голосом прошептал Чимин.       — Доброе утро, — так же тихо ответил Чонгук. Он не отводил взгляда. — У нас получилось.       — Да, — улыбнулся Чимин, и эта улыбка была для Чонгука теплее любого солнца.       Чонгук медленно приподнялся на локте. Сердце колотилось где-то в горле, но страх, который всегда был его щитом, куда-то испарился. Осталась только ясная тихая правда.       — Чимин, я… — он сглотнул, находя правильные слова. — Я думал, что моя жизнь ограничивается мраком и тишиной. Пока ты не ворвался в неё со своим светом и… этим своим ужасным навязчивым желанием всех понять. Ты видел меня настоящего. И даже после того, как я тебя отталкивал, ты продолжал пытаться сблизиться со мной. Я не хочу, чтобы мы после всего этого оставались друзьями или соседями по комнате. Я хочу больше. Ты… Будешь… встречаться со мной?       Он произнёс это без пафоса, просто и честно, глядя прямо в глаза Чимину. И в ответ увидел, как те глаза наполняются такой яркой безудержной радостью, что ему самому стало тепло.       — Конечно, буду, — сказал Чимин, его голос дрогнул. — Я же, кажется, уже давно только с тобой и встречаюсь. Просто… официально это не было оформлено.       Они засмеялись тихо, счастливо, и Чимин потянулся, чтобы поцеловать его.       Когда они отстранились, дыхание сбилось, и между ними снова появилось предвкушением. Чимин прикоснулся лбом к его плечу.       — Я хочу снова заняться с тобой любовью. Но мне… нужно время, чтобы подготовиться.       Чонгук нежно провёл рукой по щеке.       — Любовью можно заниматься и без проникновение. Есть много способов, — он мягко перевернул Чимина к себе спиной, притягивая его так, чтобы их тела повторили изгибы друг друга. — Вот так, например.       Он смазал свои пальцы оставшимся лубрикантом и нанёс его на внутреннюю поверхность бёдер Чимина и на свой уже эрегированый член, а затем притянул к себе Чимина. Он поместил свой член между смазанными бёдрами, создав тёплое влажное и нежное ложе.       — Доверяй мне, — прошептал Чонгук ему в ухо, начиная двигать бёдрами.       И Чимин доверился. Он откинулся назад, на грудь Чонгука, положив голову ему на плечо, и погрузился в океан новых ощущений. Чонгук, обнимая его одной рукой за грудь, прижимая к себе, создавал между ними ритм — плавный, глубокий, убаюкивающий. Его возбуждённый член скользил не только между бёдер Чимина, но и в нежном интимном месте — стимулируя, лаская мошонку и доставляя двойное, сокрушительно нежное удовольствие.       Второй рукой Чонгук опустился ниже. Его пальцы с невероятной, почти благоговейной нежностью обхватили член Чимина. Он не дрочил его в привычном смысле, а скорее… ласкал. Скользящая ладонь в такт движению бёдер, лёгкие, виртуозные касания головки, полные такой нежности, что у Чимина перехватывало дыхание.       Они двигались в унисон, как одно целое, в лучах утреннего солнца. Чимин был полностью окружён им — сзади, снизу, спереди. Захвачен, защищён, любим. Он зажмурился, и вцепился в руку Чонгука на своей груди, чувствуя приближение оргазма, его дыхание превратилось в прерывистый шёпот прямо в ухо тому, кто держал его так безопасно.       — Я… сейчас… — выдохнул он, чувствуя, как нарастающая волна смывает все мысли.       — Давай, кончай, — прозвучал в ответ тихий, сдавленный голос, и Чонгук прижал его к себе ещё сильнее, его движения стали чуть глубже, чуть отчаяннее. — Со мной. Прямо сейчас.       Их оргазм наступил почти одновременно, как идеальное эхо. Чимин вздрогнул, его тело выгнулось в тихом, срывающемся с губ крике, а Чонгук, почувствовав это, на мгновение замер, затем с глухим стоном уткнулся лицом в его шею, дойдя до пика в тёплой влаге между их соединённых тел.       Они лежали, всё ещё неразделимые, дыша в унисон, слушая, как бешено бьются их сердца. Солнечный свет ласкал их обнажённые тела, а в воздухе витало ни с чем не сравнимое чувство — мир, доверие и тихое, беззвучное «люблю и навсегда».

***

      То утро растянулось в идеальные ленивые выходные. Два дня они провели в своей комнате, которая больше не делилась пополам, а стала одним целым пространством. Они занимались любовью медленно и жадно, снова и снова, открывая новые грани друг друга без тени прежнего страха. Прерывались лишь на то, чтобы сходить в душ вместе или забрать доставку еды у двери, кутая друг друга в одеяло.       Юнги писал и звонил Чонгуку раз десять за эти дни. В конце концов, не выдержав, он подошёл к двери, собираясь вломиться с обычным «Чё, сдох?». Но, прислушавшись, замер. Из-за двери доносились не тихие заклинания и не готический металл, весьма характерные и активные звуки, и тихий смех Чимина и низкий голос Чонгука. Юнги фыркнул, широко ухмыльнулся про себя и ушёл, оставив их в покое. Наконец-то его друг мракобес сделал что-то по-настоящему интересное.

***

      Когда в понедельник Чимин и Чонгук появились в университете, держась за руки, в холле воцарилась секундная оглушительная тишина, а затем прокатилась волна шёпота. Солнечная душа факультета и мрачный неприступный гот-отшельник вместе, и они пара!       Мозг сокурсников отказывался обрабатывать эту информацию. Но факт был налицо: пальцы их были сплетены, а плечи соприкасались с такой естественностью, будто так и было всегда.       Юнги, проходя мимо, остановился, оглядел их с ног до головы, и на его лице расплылась самая искренняя, немного ехидная ухмылка.       — Ну наконец-то, — сказал он, хлопая Чонгука по плечу. — Поздравляю, мрак. И тебя, солнышко, — кивнул он Чимину. — Смотри не сделай из него ботана только. Я этого точно не переживу.       Чимин только рассмеялся, а Чонгук в ответ буркнул что-то неразборчивое, но тень улыбки тронула его губы.       Со временем Чонгук, к всеобщему изумлению, начал появляться на репетициях драмкружка. Сначала как молчаливый наблюдатель в дальнем углу, потом — как беспощадный, но гениальный консультант по психологии персонажей и историческому антуражу. Его советы «как сыграть одержимость, не сходя с ума» стали легендарными.       Чимин же, в свою очередь, обнаружил, что тяжёлые басы на концертах андеграундных групп, куда его таскал Чонгук, а порой и вместе с Юнги — это не просто шум. Это была музыка, просто немного другая, не такая, как он обычно предпочитал. Он учился слушать её, чувствовать ритм, и ему это безумно нравилось. Оказалось, порой здорово выходить из зоны комфорта, надевая на концерт косуху Чонгука поверх своей светлой футболки и отрываться вместе с любимым на такого рода мероприятиях.       Они не стали копией друг друга. Чимин всё так же аккуратно заправлял свою половину кровати, а на столе Чонгука по-прежнему царил творческий хаос. Но теперь на общей полке стояли и книги по театральному искусству, и «Гримуары», а в плейлистах смешались мюзиклы и дарквейв. Их комната не стала разделённым пространством, как раньше, и не полем битвы, а настоящим домом — тёплым, живым и полным любви, которая началась с магической ошибки и оказалась самой сильной любовной магией из всех.

Конец