ЛИНЧЕВАТЕЛЬ ПО СОСЕДСТВУ

Квартира в Манхэттене, в которой жили Мэтт и Джули, была редким островком тишины посреди бесконечно шумного города. Не роскошная, не с панорамными окнами и дизайнерской мебелью, а просто большая, честная и уютная. Высокие потолки старого дома, широкие подоконники, слегка поскрипывающий паркет, трещины на стенах, которые они обещали себе когда‑нибудь покрасить, но так и не добрались. Здесь всё было не идеальным, но своим. Дверь квартиры за ними закрылась мягко, как любят уставшие люди: без хлопков, без лишнего шума. Город остался снаружи — в гуле машин, криках с улицы, далёком вое сирен. Внутри было тепло и привычно. Квартира Мэтта была тем, что Джули в шутку называла «логово слепого аскета‑маньяка со вкусом», заставленное книгами со шрифтом брайля вперемешку с обычными. На подоконниках — горшки с растениями, которые выживали против всякой логики, потому что они жили в доме, где два Мёрдока стабильно забывали про себя, а не то что про полив. У каждого была своя комната — крепость, в которую можно было уйти, если всё окончательно заебало. У Мэтта — с вылизанным до привычности порядком. У Джули — хаос из книг, папок, одежды и записок, но хаос вполне функциональный: она знала, где что валяется. Её собственная квартира уже второй год стояла в состоянии «вечный ремонт». — «Здесь будет новая жизнь», — процитировала она когда‑то саму себя, стоя посреди разобранной ванной, где рабочие выкладывали плитку так, будто мстили лично ей. Потом рабочие пропали, деньги закончились, вдохновение умерло, и квартира подмигнула ей треснувшей стеной и уродливым видом на соседний мусорный бак. В какой‑то момент, сидя посреди комнаты, заваленной мешками со штукатуркой, она выдала вслух: «Как же меня всё заебало», повздорила с сантехником, обозвала унитаз идиотским, а вид из окна — «убогим фоном для нервного срыва». Продавать не решилась — память, упрямство, да и куда. И тогда Мэтт просто сказал: — Собирай вещи. Будешь жить у меня. Она попыталась для вида возразить. Минуты две. Потом махнула рукой и приехала. Их быт втроём — она, он и его маска ночного линчевателя, помешанного на справедливости — удивительно быстро стал нормой. Утром — кофе, ругань на будильник, Фогги, звонящий и ноющий о клиентах. Днём — работа, дела, расследования. Ночью — иногда скрип окна, когда Мэтт «уходил на пробежку»; иногда — тишина, если он всё‑таки позволял себе отдыхать. Иногда они сутками почти не виделись. Иногда — зависали на диване вдвоём, под пледом, смотрели сериалы, точнее она смотрела, а он слушал и комментировал, обсуждали клиентов, людей, жизнь, глумились над собой и миром. В такие вечера Джули чувствовала себя по‑настоящему дома. Этот вечер был как раз из таких. Они пришли из офиса промокшие, злые на погоду и мир, но слегка оживлённые новым делом. Куртки повисли на крючках, кеды оставили мокрые следы на коврике у входа. В гостиной включили тёплый свет — плоский торшер в углу залил комнату мягким жёлтым оттенком. Мэтт, как ни странно, первым рухнул на диван. — Я чувствую дождь даже в костях, — проворчал он. — Это потому что ты стар, — отозвалась Джули, проходя мимо. — Тридцать пять, Мэттью. Это почти пенсионер. — Говорит женщина, которой двадцать шесть и которая уже второй год матерится на собственный ремонт, — фыркнул он. — Тебе за это пенсию должны давать. Она остановилась, подумала. — Пенсию за моральный ущерб от общения с сантехниками, — произнесла задумчиво. — Я бы оформила. Она плюхнулась рядом, не заморачиваясь с расстоянием, сразу пододвинулась ближе, заползая под его руку, как делала ещё подростком, когда приходила к нему в комнату, уткнуться в бок и пожаловаться на мир. Он автоматически обнял её за плечи, притягивая к себе. Она устроилась боком, прижимаясь щекой к его футболке. — Знаешь, — сказала, — иногда я думаю, что если бы не ты, я бы уже давно уехала куда‑нибудь в деревню, завела бы коз, и у меня бы была только одна проблема: как назвать нового козла — «Система» или «Прокурор». — Ты бы всё равно нашла способ посраться с местным полицейским, — лениво отозвался Мэтт. — А потом — с главой муниципалитета. А потом бы открыла своё маленькое агентство «Мёрдок и Коза: справедливость в глуши». Она засмеялась. — Прекрасный бренд, — сказала. — Но пока я застряла тут с тобой. — Потрепала его за подол футболки. — У тебя, по крайней мере, есть отопление и горячая вода. Он фыркнул. — Высокие стандарты жизни. — У меня — да, — кивнула она. — Горячая вода, интернет и брат, который по ночам бьёт людей, зато днём готовит хороший кофе. Что ещё нужно женщине? — Ты как‑то подозрительно не упоминаешь мужчин, — заметил он. — А что с ними делать? — искренне удивилась. — Сантехники бесят, клиенты бесят, свидетели бесят, свидетели‑мужики бесят вдвойне. — Вздохнула. — Да и время не то. Вечера с тобой и Netflix надёжнее любого свидания. Он чуть‑чуть улыбнулся. — Netflix не бьёт кулаками, — заметил. — Я могу, если будешь умничать, — пообещала она. Они ещё пару минут перебрасывались мелкими репликами, обсуждали Фогги, который «теперь будет жить страхами и счетами», Карен, которая «найдёт способ сделать из Карателя расследование века», и клиента, который «пахнет манипулятивной задницей». В какой‑то момент тема всё равно вернулась к нему. К Фрэнку Каслу. — Ну что, — вздохнула она, устроившись удобнее. — Продолжим наш клуб «анонимных знакомых Карателя»? Мэтт усмехнулся. — Ты удивительно быстро освоилась с этой информацией. — Поверь, после того как я узнала, что мой брат — Сорвиголова, дерущийся с преступниками на крышах и в переулках, меня сложно чем‑то добить, — сухо заметила она. — Хотя… — она на секунду задумалась. — Ладно, вру. Меня добивает только размер наших счетов. Он усмехнулся чуть шире, но улыбка вышла усталой. Джули подняла голову, ловя выражение его лица — не глазами, а интуицией. Она знала, когда его мысли уходят глубоко в те места, где лучше бы им не задерживаться. — Слушай, — Джули уткнулась носом в плечо Мэтта, голос стал чуть тише, — ты… когда о нём говоришь… — она задумчиво поводила пальцем по шву его футболки, — у тебя внутри всегда такой… шум. — Пожала плечами. — Я, конечно, не слышу так, как ты, но вижу. Ты весь становишься острее. Как нож. Он чуть напрягся. — Неправда, — хотел автоматически отмахнуться. — Правда, — мягко поправила она. — И это не «ты плохой». Это… — поискала слово, — «ты раненый, и кто‑то постоянно нажимает на то же самое место». Он молчал. Джули не стала давить. Просто лежала рядом, прижимаясь, давая понять: я здесь, мне можно ничего не объяснять, но если захочешь — я выдержу. Он тихо выдохнул. — С ним… всё сложно, — сказал он наконец. — А с тобой — просто? — фыркнула она. — Ты забыл, кто ты. — С собой я хотя бы… — он искал формулировку, — живу давно. — Со своими тараканами вы уже на «ты», — кивнула она. — А его тараканы новые. — Пауза. — И кровавые. — Это мягко сказано, — пробормотал он. Они ещё немного поговорили — уже о том, как «не хочется влезать, но как будто уже влезли», о том, что «система опять воняет», о том, что «Бретту придётся пить больше кофе». Гроза за окном постепенно утихала. Дождь стал ровнее, мягче. В квартире было спокойно. Настолько спокойно, насколько это возможно в доме, где живёт ночной линчеватель. Первый стук в дверь был тихим. Тихим, что обычный человек бы и не услышал — особенно под шум дождя. Но Мэтт чуть дёрнулся, как от удара тока. Его голова повернулась в сторону двери. Рука на плече Джули слегка напряглась. Она почувствовала это и подняла взгляд на него. — Что? — тихо спросила. Он не ответил сразу. Он уже слышал. Тяжёлые шаги по лестнице. Неуверенные, чуть прихрамывающие. Шаг — пауза — шаг. Неровное дыхание — с тихими свистами. Сердце — бьётся, но сбито, как у человека, который потерял кровь. И запах. Металл. Порох. И что‑то ещё, знакомое до тошноты: смесь пота, дешёвого мыла, крови — чужой и собственной — и… ненависти. Вязкой, густой, почти осязаемой. Он чувствовал это уже за пару кварталов, когда они шли домой, но тогда источник был далеко, размыт городом. Теперь — он поднимался прямо к их двери. — Ты кого‑то ждёшь? — повторила Джули, чуть сильнее сжав его футболку. — Нет, — ответил он. Второй стук был громче. Не отчаянный, не панический. Уверенный, но сдержанный. Как у человека, который умеет ломать двери, но сейчас решил постучать. Джули медленно отлипла от брата, выпрямилась, сдвинула брови. — Если это Фогги с очередными счетами, я его пришибу, — пробормотала она, вслушиваясь. Её собственный слух тоже был натянут, как струна, но она не слышала так глубоко. Для неё — просто кто‑то у двери. Для Мэтта — конкретный человек, конкретная рана в боку, конкретная короткая щетина на лице, конкретный стук сердца, который он давно узнал: сбитый, но упрямый, как у человека, который не умеет останавливаться, даже когда надо. Он уже знал. И от этого внутри всё сжалось в тугой узел. Чёрт тебя побрал, Касл. Мэтт встал. — Останься здесь, — сказал мягко, но твёрдо. — С какого… — начала она, уже поднимаясь. — Пожалуйста, — добавил он. Она прищурилась. Он редко говорил «пожалуйста» с таким оттенком: не как вежливость, а как просьба «дай мне хотя бы минуту форы». — Ладно, — выдохнула она. — Но если это кто‑то с ножом, я обижусь, что пропустила шоу. Он чуть усмехнулся краешком губ, но улыбка вышла натянутой. Подойдя к двери, он на секунду приложил ладонь к двери, как будто слушал не ушами, а кожей. Ближе. Тепло чужого тела за дверью. Шорох ткани. Тихий выдох сквозь зубы — с болью. Он отодвинул цепочку, провернул замок, открыл дверь. На пороге стоял Фрэнк Касл. Вся его фигура в коридорном жёлтом свете казалась ещё массивнее, чем обычно. Бронежилет, куртка тёмная, промокшая от дождя, прилипла к плечам. На ней — размазанные пятна крови, уже начавшие темнеть. Футболка под курткой тоже была мокрой — но явно не только от воды: по боку расплывалось темнее пятно, внизу — капли, которые медленно стекали вниз по джинсам, оставляя следы на полу. Лицо — перекошено от боли, но глаза ясные, тяжёлые, цепкие. Он был бледнее обычного, ноздри чуть раздувались, пальцы правой руки сжимали край куртки около раны. Мэтт услышал глухой свист в его дыхании — не лёгочный, а от сжатых зубов, через которые тот старался не стонать. Запах крови ударил в лицо, смешавшись с улицей. И запах злости. Той самой, знакомой. — Не знал, к кому ещё можно было обратиться, — голос Фрэнка был низким, хриплым, но твёрдым. — Нужна твоя помощь, Красный. Слово «Красный» прозвучало, как всегда, с лёгкой усмешкой. Мэтт сжал челюсть. — Входи, — сказал он, отходя в сторону. Фрэнк шагнул внутрь. На секунду пошатнулся, коснувшись рукой стены. Мэтт рефлекторно подхватил его под плечо, перехватил, взял большую часть веса на себя. Он ожидал сопротивления. Но Фрэнк в этот раз позволил. Это, пожалуй, говорило о том, насколько ему херово. Капли крови уже начинали падать на светлый пол в коридоре. — Твою мать, — прошептал Мэтт сквозь зубы, чувствуя, как внутренняя часть него, та, что отвечала за «держать себя в руках», и та, что отвечала за «врезать всем подряд», начали перетягивать канат. Из гостиной донёсся шорох. — Мэтт? — голос Джули. — Кто там? Он хотел сказать «никто», «всё нормально», «оставайся», любой из своих стандартных «я сам разберусь». Но тяжесть на его плече, тёплая кровь на пальцах, запах железа — они уже говорили за него громче всех слов. И за секунду до того, как он придумал хоть какую‑то фразу, в коридор вбежала Джули. Она остановилась, будто врезавшись в невидимую стену. Глаза расширились. Она ожидала увидеть кого угодно: Фогги с пиццей, Карен с новой драмой, даже Бретта с «у нас проблема». Но точно не этого человека. Лицо, которое она два часа назад видела на первой полосе газеты — чёрно‑белое, с жёсткой челюстью и глазами, глядящими сквозь объектив фотокамеры. Сейчас этот взгляд был живой. Тяжёлый. Больной. Кровь на нём была настоящая, не типографская. Вот он. Фрэнк Касл. Каратель. Человек‑череп из истории Фогги. Мысль: он больше, чем на фото — была странной, но первой. Он автоматически повернул голову на звук её шагов. Их взгляды пересеклись. Секунда. Мир на мгновение сузился: коридор, три человека, кровавые следы на полу. Джули почувствовала, как на миллисекунду подкосились колени. В сердце — короткая вспышка страха. Не панического, а животного. Того самого, которое всплывает, когда на тебя смотрит хищник — даже если этот хищник ранен. Её язык автоматически сформировал слово: — Охренеть. Вслух вышло только сжатое: — …блядь. Она стояла, вцепившись пальцами в косяк, не отводя взгляда. Его взгляд скользнул по ней — быстро, оценочно: лицо, глаза, руки, отсутствие оружия. Остановился на лице. Спутанные от дождя волосы, домашние штаны, старая футболка с надписью «My Chemical Romance», взгляд — живой, быстрый, умный. И — беспокойство. Не испуг перед «монстром». Не отвращение. Беспокойство. Для него это было непривычно. Сердце Джули подпрыгнуло к горлу, ноги вдруг на секунду стали ватными — от того самого взгляда, тяжёлого, недоверчивого, почти ощупывающего. В этом взгляде было слишком много войны, слишком много тьмы. Но и — какая‑то странная осторожность. Он не ждал её здесь. Он вообще не ждал здесь… кого‑то ещё. Джули сглотнула, но быстро взяла себя в руки. Лицо стало почти нейтральным, только глаза блеснули. Женские взгляды в его жизни обычно были другими: шок, страх, крик, иногда — жалость. Но не такой внимательной, почти профессиональной оценки, за которой шло искреннее, не натянутое «тебе плохо, давай я что‑нибудь сделаю». Он нахмурился. — Прости, что помешал твоему романтическому вечеру, Красный, — низко, сквозь боль. Сарказм — как маска. Кровь капает с пальцев на пол. Мэтт фыркнул. — Это моя сестра, идиот, — отрезал он, перехватывая руку Фрэнка выше, чтобы тот не перевесил на сторону раны. — Не всё, что шевелится у меня дома, — романтика. Фрэнк слегка перевёл взгляд на него. — Ты не рассказывал… про неё, — сказал спокойно. Это была не претензия. Констатация. И в этом — часть твоей вины, Красный. Ты держал её в тени. А твой мир — всё равно её нашёл. Мэтт сжал зубы. — Я вообще не люблю рассказывать про свою личную жизнь, — оборонительно буркнул. — Удивительно, правда? Спрятал, как самое ценное. И правильно сделал, мелькнуло у Фрэнка. И тут я, как всегда, вваливаюсь посреди ночи со своей войной. Джули наконец отлипла от косяка, мозг догнал тело. Кровь. Рана. Этот идиот истекает на наш пол. Аптечка. Вода. Полотенца. Двигайся, Мёрдок. — Окей, — выдала она вслух, голос всё ещё чуть выше обычного. — Я вообще‑то пришла домой выпить чай и поспать, но давайте вместо этого устроим полевой госпиталь. — Кинула быстрый взгляд на брата. — В гостиную? — В гостиную, — кивнул он. — Я за аптечкой, — она уже разворачивалась, ноги сами несли в ванную. — И полотенце. И, возможно, святую воду, если у нас есть. — Не шути про святую воду, — тихо буркнул Мэтт. — У нас дома католик. — У нас дома два католика, — отозвалась она уже из коридора. — И один кровоточащий линчеватель. Баланс вселенной соблюдён. Она влетела в ванную, шкафчик с аптечкой открылся с привычным скрипом. Руки двигались быстро, почти автоматически: антисептик, перевязочные материалы, пинцеты, одноразовые перчатки, стерильные салфетки. На секунду задумалась — добавила к этому пакет с одноразовыми лезвиями: мало ли. Полотенце — схватила первое попавшееся большое, махровое, на котором когда‑то была вышита морская звезда, но теперь от звезды остались только бледные очертания. «Ну и день», — пронеслось в голове, пока она мчалась обратно. — «Сначала Нельсон тычет мне в нос газетой с Карателем, а потом этот Каратель приходит ко мне домой и кровью мне метит ковёр. Мир ебанулся». Фрэнк тяжело опустился на диван, стараясь не сесть прямо на рану. Бок прострелило так, что в глазах на секунду потемнело. Он стиснул зубы, медленно выдохнул. Краем зрения он отметил: комната тёплая, жилая. Полки с книгами, рамки с фотографиями, плед, чашка с недопитым чаем на столике. Дом. Ты опять лезешь в чужой дом, как раненный пёс, зло бросил он самому себе. Отличный у тебя образ жизни, Касл. Мэтт стоял чуть в стороне, прислушиваясь: к его дыханию, к стуку крови в ране, к шагам Джули, которая уже рыскала в ванной, стаскивая коробки. Когда она вернулась, Мэтт уже усадил Фрэнка на диван. Тот зашёл, опираясь на его плечо, как на опору, и теперь сидел, чуть наклонившись вперёд, одна рука всё ещё зажата к боку. Куртка оставляла на диване мокрый след — вода и кровь смешались в розовые разводы. Джули обошла диван, заняла позицию напротив, оценив всё одним быстрым, почти клиническим взглядом. Бледность, пот, частое, но контролируемое дыхание. Пятно крови на боку. Никаких явных признаков того, что он вот‑вот отключится — но и стабильным его назвать нельзя. — Прости, мебель, — мрачно подумала про себя Джули. Вслух сказала: — Так. — Поставила аптечку на журнальный столик, полотенце — на подлокотник. — Вечеринка официально началась. — Посмотрела на Фрэнка. Он перевёл взгляд на неё, как будто впервые реально на неё посмотрел, а не просто отметил наличие. Его глаза были тёмные, усталые, но внимательно‑колючие. И в этом внимании было то, от чего на секунду холодок пробежал по её позвоночнику. Не потому что он злой. Потому что он очень точный. Он, возможно, смотрел на неё так же, как на местность перед боем: где укрыться, где опасность, где ресурс. Она словила на себе этот взгляд — и да, на долю секунды внутри что‑то сжалось. Но она уже столько раз стояла напротив людей, которые хотели скрыть ложь, побеги, измены и грязь, что умела не показывать, как ей не по себе. Поэтому она просто встретила этот взгляд лоб в лоб. — Так, — деловым тоном произнесла она, отбрасывая лишние мысли в сторону. — Сначала — бронежилет и куртка, — добавила она и кивнула на молнию. — Сможешь сам или… Фрэнк дёрнул бровью. — Сам, — рыкнул он и всё же позволил себе секунду опоры: ухватился пальцами за край дивана, другой рукой медленно стаскивая броню и одежду. — Но я обычно не раздеваюсь по первому требованию, — пробурчал он. — А я обычно не вытаскиваю пули из людей в своей гостиной, — парировала она. — Но, видимо, у нас обоих сегодня исключения из правил. Мэтт, стоя рядом, чуть повернул голову в сторону Фрэнка. — Делай, что она говорит, — сказал он. — Иначе она начнёт издеваться словесно. Это больнее, чем пули. — Я слышу тебя, — буркнула Джули. Фрэнк с усилием попытался расстегнуть бронежилет и куртку, чтобы стянуть их с себя. Движение отозвалось резкой вспышкой боли в боку — лицо его дёрнулось, мышцы вздулись. Кожа под футболкой уже была покрыта пятнами крови и дождя. Череп на бронежилете был наполовину залит алым. Он начал было тянуть край одежды вверх, но замер, скосив взгляд на Джули. В этот короткий миг в его глазах мелькнуло то самое недоверие, резкое, почти животное. Не к ней, как к человеку, а к самой ситуации: женщина, домашняя обстановка, кровь, его уязвимость. Этот взгляд был как удар. Её желудок на секунду скрутило, сердце сбилось. Не потому, что он был угрожающим — потому, что в нём было слишком много всего: подозрительность, усталость, боль и… детское, почти нелепое удивление оттого, что кто‑то здесь собирается о нём заботиться. Её на миг защемило. Но она выдохнула. Лицо вернулось к контролируемому спокойствию. — Слушай, — сказала она чуть мягче, чем хотела. — Я не первый раз вижу кровь. И не первый раз кого‑то штопаю. Можем поиграть в «я медсестра, ты пациент», если тебе так легче. Могу ещё халат найти. Уголок его губ дёрнулся. Это не была улыбка, но что‑то близкое. — Без халата обойдёмся, — пробурчал он. Джули стиснула зубы. Привыкай, сказала она себе. Ты это видела. Ты с этим работала. Это не первый твой раненый мужчина. Просто в этот раз — тот самый Каратель, о котором весь день твердят газеты. А про себя думала: чужой мужчина, который и без пули был бы опасен, а сейчас — в их гостиной, в их единственном «безопасном» пространстве. — Жилет резать жалко? — сухо уточнила. — Да режь уже, к чёрту, — буркнул он. — Я не для красоты его беру. Она ухватила ножницы из аптечки, одним голосом с Мэттом проговорив: — Лежи ровно. Мэтт приподнял его чуть, помог стянуть жилет с плеч. Джули аккуратно подлезла тыльной стороной ладони под край, нащупывая, где можно не задеть рану. Пальцы коснулись его кожи. Горячая. Влажная от пота. Живот подрагивал от сдерживаемой боли. Она услышала, как дыхание Фрэнка на секунду сбилось. И как у него внутри что‑то снова странно дёрнулось. Он не привык к чужим рукам на себе в такие моменты. У врачей — холодные перчатки, у бойцов — грубость и мат. Здесь — тёплые пальцы, быстрые, уверенные, но бережные. Каждое движение отдавалось в теле болью, но он старался не подавать вида. Пот уже выступил у него на лбу — от боли, от дороги, от потери крови. Куртка и бронежилет были брошены на пол. И, да, на бронежилете — тот самый почти стёртый белый силуэт черепа. Тот, который вчера она видела на фотографиях в газетах. Ткань прилипла к коже, и когда он потянул, рана отозвалась болезненным рыком изнутри. Он только сжал челюсти, не издав ни звука больше. Под футболкой открылся голый торс — рельефный, в шрамах, как карта прожитой войны. Старые ожоги, порезы, следы от ножевых, от пуль. Каждый шрам — чья‑то попытка его убить, каждый — чьё‑то поражение. На правом боку — свежая, окровавленная дыра: входное отверстие пули, кожа вокруг уже вздулась, покраснела. Кровь всё ещё медленно сочилась. Джули едва заметно вздохнула. Ну привет, маркетинг мести, — подумала она. Вслух сказала: — Неплохой выбор рисунка. Очень тонкая, я бы даже сказала, скромная символика. Жаль, что он весь в крови. — Это не самое худшее, — буркнул Фрэнк.— Череп, по крайней мере, не орёт. — Зато его владелец — ещё как, — вставил Мэтт. Джули на секунду остановилась, оценив. Грудь и живот Фрэнка были картой шрамов. Старые, белёсые, чуть втянутые. Свежие — розоватые. Растянутый рубец на правом боку, несколько круглых вмятин возле ребер. Один особенно некрасивый шрам теснился ближе к ключице. — Красота, — сухо констатировала Джули. — Если это твоя попытка нарисовать себе карту метро на теле — у тебя оно выходит в стиле хоррор. Он коротко фыркнул, больше выдохнув воздух, чем рассмеявшись. — Не я выбирал, где пулям парковаться, — отозвался. — Мог бы хотя бы потребовать от них аккуратности, — не удержалась она. Он посмотрел на неё внимательнее. В её голосе было что‑то, что его зацепило: та самая саркастическая оболочка, под которой слышалось искреннее беспокойство. Её руки не дрожали, движения были чёткими — но пульс бился немного быстрее обычного. Ей не всё равно, отметил он, удивляясь этому факту больше, чем следовало. Джули склонилась над его боком. Рана была чуть ниже ребра, ближе к линии живота. Кровь сочилась, но не фонтанировала — уже плюс. Вокруг — синяя и фиолетовая полоса от удара. — Пуля внутри, — констатировала она. — Не проходная. — На глаз — не смертельно, — ответила она. — Если, конечно, ты не собираешься ещё пять часов бегать марафон по крышам. — Уже добегался, — хрипло отозвался Фрэнк. Мэтт стоял рядом, слушая, как у Фрэнка колотится сердце — неровно, тяжело. В ушах у него звенело от смеси запахов: кровь, пот, её лёгкий шампунь, слегка выдохшийся чай. В этой тесной точке пространства их миры слишком плотно столкнулись. Джули подняла глаза на Фрэнка. — Я не хирург. Могу вытащить пулю, обработать, зашить, но если там задеты органы глубже, — ты поедешь в больницу. Помолчала. — Или умрёшь от перитонита, если будешь упираться. — Я не поеду в больницу, — сразу отрезал он. Она закатила глаза. — Разумеется, — проворчала. — Все вы так говорите. — Не «вы», а «он», — поправил Мэтт. Фрэнк хмыкнул. — Больницы — не мой профиль, — сказал он. — Слишком много людей, которым платят за то, чтобы сдавать таких, как я, тем, кто хочет меня видеть мёртвым. Джули кивнула, как будто это было ожидаемо. Фрэнк посмотрел на Мэтта, потом взгляд вернулся к Джули. — Ты уверена, что знаешь, что делаешь? — хмуро спросил он. — Нет, — честно ответила она. — Но с тех пор, как я живу с твоим дружком Сорвиголовой, мне пришлось освоить базовый курс выживания. — Он не мой дружок, — буркнул Фрэнк. — О, прости, — иронично вскинула бровь она. — «Кровавый боевой товарищ по крышам города»? Что‑то, похожее на тень улыбки, мелькнуло в его глазах и тут же исчезло. — Я вообще‑то не привык, — сказал он после короткой паузы, — к тому, что… — он замялся, подбирая слово, — ...женщины ковыряются у меня в кишках. — Это не кишки, — терпеливо пояснила она. — Это бок. Если бы я ковырялась в кишках, ты бы уже лежал и не разговаривал. Он хмыкнул. — У тебя язык острый, — сказал он. — Наследственное, — отмахнулась она. — Так, ладно, герой боевиков, — сказала она. — Тогда слушай правила. Она загнула первый палец. — Первое: будешь дёргаться — я сделаю больнее, чем пуля. Не специально, просто так получится. Второй палец. — Второе: если решишь потерять сознание, постарайся сделать это после того, как я вытащу пулю. Иначе мне придётся развлекаться одной, а я сегодня не в настроении играть в доктора Хауса. Он искоса на неё посмотрел. — Ты часто вытаскиваешь пули из незнакомых мужиков? — хрипло уточнил. — Только из тех, кто вваливается в мою квартиру, — невозмутимо ответила она. — Так что не переживай, у тебя сегодня VIP-пропуск. Мэтт, несмотря на серьёзность момента, не сдержал короткой усмешки. Но под ней в нём скребло: он слышал, как в груди Фрэнка хрипит воздух, как сердце глухо бухает, подстраиваясь под боль. И слышал, как сердце Джули бьётся чаще — не от страха, а от концентрации. — Я останусь, — сказал Мэтт, присаживаясь на край стола, чтобы быть рядом. — Буду слушать. — Ещё бы ты ушёл, — отмахнулась Джули. — Я потом тебя всю жизнь шантажировала бы этим. Внутри, в глубине, там, где сердце стучало чуть усилившись, Мэтт уловил: Фрэнк боится. Не пули. Не боли. Он боится оставаться живым. Потому что каждый раз, когда вылезает из очередной перестрелки, — на его совести ещё несколько трупов. И ещё один прожитый день, который нужно как‑то выдержать. Фрэнк чуть приподнял бровь. — Ты… — его взгляд снова скользнул по ней. Не врач. Не медсестра. Домашняя одежда, резкие движения, аптечка в руках. — Частный детектив, — ответила она, не дожидаясь вопроса. — Не бойся, я не буду тебя допрашивать, пока у тебя дырка в боку. — Пауза. — Хотя это, возможно, был бы лучший момент, ты был бы мягче. — Я и так мягкий, — хрипло усмехнулся он. — Для трупа. — Хм, чёрный юмор, — оценочно кивнула она. — Уже есть почва для дружбы. Мэтт тихо выдохнул: — Джули. — Что? — она изобразила наивность. — Ему больно, ему нужно отвлечься. Я отвлекаю. Ещё один мужчина с пулей, ещё одна ночь, когда я делаю вид, что это — норма, подумала она с горькой усмешкой. — Отлично, — вздохнула она. — Ты принёс мне в дом не только психосоматический кошмар, но и учебник по полевой хирургии. — Пододвинула табурет ближе, села напротив, чуть сбоку. — Ложись или хотя бы откинься. — Нормально… сижу, — буркнул он. — Нормально ты будешь сидеть, когда у тебя не будет торчать металл из тела, — отрезала она. — Сейчас — подчиняешься. Ты похож на человека, который привык всё контролировать, но вот сейчас — нет. — Посмотрела на Мэтта. — Поможешь ему лечь, пока он не решил героически упасть на пол? Мэтт подошёл, положил руку Фрэнку на плечо. — Давай, — сказал. Тот секунду колебался, потом всё‑таки позволил. Он откинулся на спинку дивана, чуть сместившись, чтобы Джули было удобнее. На секунду закрыл глаза, втянув воздух сквозь зубы. — Сколько… — спросил Мэтт, — времени прошло? — Часа два… — выдохнул Фрэнк. — Может, три. — Пожимание плечом вызвало новую волну боли. — Потерял ощущение. — Сколько крови ты по дороге потерял, мы уже видим, — пробормотала Джули. — Ладно. — Сейчас будет больно. Он хмыкнул. — Ты… думаешь… я не привык… к боли? — прохрипел. — Я думаю, — серьёзно ответила она, — что к тому, как я буду материться, ты точно не привык. Она резко вдохнула носом — запах бил в голову. Но руки не дрогнули. Сначала думай. Потом паникуй. Мэтт стоял рядом, чуть в стороне, чтобы не мешать, но достаточно близко, чтобы в любой момент вмешаться, если что. Он слышал, как у Фрэнка учащается пульс, когда она прикасается к ране. Как его мышцы чуть напрягаются, хотя он старается лежать спокойно. Слышал и её сердце — бьётся быстрее обычного, но ритм не сбившийся, а собранный. Она нервничает, но не даёт этому взять верх. — Ладно, Фрэнк, — произнесла его имя впервые вслух, — сейчас будет самая неприятная часть, — сказала она, уже протирая кожу вокруг раны антисептиком. — Сейчас я тебе сделаю очень больно, но с благими намерениями. Если хочешь поругаться, — кивнула на брата, — ругайся на него. Он привык. Если хочешь матом — матерись. Соседи и так нас не любят. Он усмехнулся, несмотря на сжатые зубы. — Я культурный человек, — пробурчал. — Стараюсь подбирать выражения. — Ну да, — хмыкнула она. — Особенно с дробовиком в руках. Фрэнк хотел ответить, но в этот момент она вошла пинцетом в рану. Боль взорвалась внутри него яркой вспышкой, как осколок гранаты. Мир сузился до узкого коридора между её руками и пульсирующей точкой в боку. Пот потёк по вискам. Он зажмурился, зубы скрипнули, но он не издал ни звука, только дыхание стало тяжёлым, свистящим. Мэтт слушал его сердце — оно забилось чаще, как в бою. Но в этом ритме не было паники, только контроль. Такое сердце бьётся тогда, когда человек решил: «Я выдержу». Фрэнк зашипел, пальцы сжались сильнее, мышцы живота напряглись. Пуля сидела неглубоко, но неудобно. Пришлось чуть поковыряться. Её лоб покрылся потом — от концентрации, от тяжёлого запаха крови. — Блядь, — выдохнула она сквозь зубы. — Кто в тебя стрелял, рукожопый идиот? Или ты сам прыгнул на пулю под углом? — Он… — Фрэнк выдавил хриплый смешок, — плохо… целился. — Ты ещё и ёрничаешь, — проворчала она. — Обожаю пациентов без уважения к моим усилиям. Он издал звук, который можно было принять за смешок, если бы не то, что это был скорее сдавленный стон. Мэтт стоял, напрягшись, ощущая каждое движение пинцета в чужой плоти, как будто в собственной. Но он не вмешивался. Это был очень странный момент: он — ночной линчеватель, Фрэнк — дневной мясник справедливости, и между ними — его младшая сестра, которая вытаскивает из второго пулю, как будто делает это не в первый раз. — Почти, — пробормотала она. — Не дёргайся. — Давление падает, — спокойно констатировал Мэтт, вслушиваясь в биение сердца. — Но не критично. Слегка наклонил голову. — Ты держишься? — спросила Джули. — А у меня есть выбор? — хрипло отозвался Фрэнк. Голос дрожал — не от страха, а от того, что организм наконец позволил себе хотя бы чуть‑чуть ослабить хватку. — Теоретически — да, — буркнула Джули, не отвлекаясь от работы. — Можно было умереть где‑нибудь в переулке, не портя мне вечер. Но, видимо, ты решил быть асоциальным. Он хмыкнул. — Всегда был таким, — сказал. Джули чуть изменила угол. Пинцет нащупал твёрдое. Звякнул по металлу. Она сжала. Медленно потянула. Пуля вышла со смешной лёгкостью, как только она нашла правильный захват. Веки Фрэнка дрогнули. Он на секунду открыл глаза и встретился с её взглядом. В её глазах — ни капли лайтового «мне пофиг». Там была тревога. Ровная, настоящая. Не паника, не истерика — беспокойство. За него. Чужого человека. Мужика, которого она знала всего десять минут и уже вытащила пулю. Это было… непривычно. Почти неуместно в его вселенной. — Есть, — выдохнула она, подняв пинцет с зажатой между щипцами деформированной пулей. Маленький кусочек металла, а вокруг — столько крови, боли и решений. Она на секунду уставилась на него, как на обвинительный протокол. Потом бросила в металлическую миску, которую заранее поставила на стол. Звук «тинь» прозвучал в комнате, как маленькая победа. — Считай, это наш первый совместный сувенир, — сказала она. — Я её оставлю. Буду показывать гостям: «вот, это то, что я достала из знаменитого Карателя». — Не надо, — поморщился он. — Расслабься, — усмехнулась она. — Я никому не говорю, что происходит в этой квартире. Даже соседям, которым очень интересно, что это за странные шумы доносятся из нашей квартиры по ночам. Фрэнк расслабился на вдохе, опуская голову на спинку дивана. Лоб — мокрый. Дыхание — чуть чаще, чем нормально. Пульс — всё ещё высокий, но градусов на десять ниже паники. — Молодец, — тихо сказал Мэтт, не удержавшись, хотя не знал, к кому обращается — к ней или к ему. — Ещё рано поздравлять, — отозвалась Джули. — Теперь нужно это всё промыть, проверить, не задело ли ничего серьёзного, и зашить. Она взяла шприц с физраствором и аккуратно начала промывать рану. Фрэнк скривился, но уже не так сильно, как раньше. — Поверь, — хрипло пробормотал он, — по сравнению с тем, где она была до этого, — это курорт. — Люблю оптимистов, — усмехнулась она. На секунду её взгляд скользнул по его лицу — сосредоточенному, но уже не такому зажатому. — Как же ты вообще сюда добрёл? — Плохо, — честно ответил он. Она хмыкнула. — И почему именно сюда? — спросила она уже мягче. — Я не верю, что у тебя нет других… странных знакомых. Фрэнк открыл глаза и взглянул на неё. — Потому что, — медленно сказал он, — я не знаю больше никого в этом городе, кто бы… Он замолчал, подбирая слова. Мэтт наклонил голову. — Кто бы? Фрэнк чуть заметно усмехнулся. — Кто бы ненавидел меня достаточно, чтобы не врать… и при этом всё равно открыл дверь. Джули тихо фыркнула. — Вот это комплимент, — пробормотала она. — Для него, — кивок в сторону Мэтта. — Для меня это что‑то вроде признания в доверии, — сухо ответил тот. — Не обольщайся, Красный, — хрипло сказал Фрэнк. — Я к тебе не с цветами пришёл. — А жаль, — вздохнула Джули. — Цветы от Карателя — это было бы что‑то. Она отложила шприц, взяла иглу с нитью. — Окей. Самая неприятная часть скоро закончится. Швы наложу аккуратно, шрам и так впишется в коллекцию. — Я уже не участвую в конкурсах красоты, — буркнул он. — Вот и отлично, — отрезала она. — Значит, не будешь потом ныть, что я тебе всё испортила. Первые стежки прошли терпимо — он уже вытерпел самое жуткое. Да, каждый прокол кожи отзывался острой вспышкой, но это была уже другая боль — собирающая, выравнивающая. Он молчал, только иногда сжимал зубы. Мэтт стоял рядом, слушая: стук сердец, шорох нитки, как игла протыкает кожу, ритмичный шум дождя в далёком углу города. Внутри его раздирало странное ощущение: его две жизни сидели сейчас на одном диване. Дневная — сестра, аптечка, домашний свет. Ночная — раненый Каратель, кровь, пуля в миске. И между ними — он, как мост. Она работала быстро. Остановила кровь, промыла рану, обработала края спиртом. Каждый раз, когда вата касалась открытой плоти, Фрэнк сжимал кулак, но не отводил взгляда. Он смотрел на неё. Не как на «медсестру», не как на «сестрёнку Красного», а как на явление, которое ему пока не удавалось классифицировать. Сарказм — есть. Страх — почти нет. Беспокойство — есть. Профессиональная холодность — тоже есть. Паника — ноль. Что за хрень, думал он. Что эта девчонка делает в этом доме и в этом городе, если она так спокойно вытаскивает из меня пулю? — Шрамы тебе не повредят, — заметила она. — Коллекцию пополним. — Чисто ради разнообразия, — пробормотал он. — И ради моей кармы, — парировала она. Он прищурился. — Кармы? — Угу, есть теория, что если ты вытаскиваешь из людей пули, а не выпускаешь их — у тебя есть небольшой плюсик в небесной анкете. — Сомнительная теология, — хмыкнул он. — Ну, у меня нет времени на академическую, — отрезала. Джули вздохнула. — Всё, — сказала она спокойно, возвращаясь к ране. — Самое мерзкое позади. Теперь будем жечь. — Я думал, ты уже жжёшь, — хрипло отозвался он. — Это была цветочная прогулка, — отмахнулась она. — Сейчас букет будет полнее. Она обработала рану антисептиком, действительно заставив его сжаться снова. Затем наложила стерильные салфетки, начала аккуратно бинтовать. Движения были чёткими, уверенными. Не профессиональный хирург, нет. Но человек, который не первый раз имеет дело с теми, кто слишком любит пули. — Долго собираешь эти навыки? — не удержался он, глядя сверху, как она работает. Спросил без издёвки, просто… любопытство прорвалось. Она хмыкнула. — С тех пор, как мой брат решил, что ночные пробежки по крышам — это новый вид фитнеса, — ответила. — Тебя удивляет, что у меня дома есть аптечка уровня «иногда, возможно, придётся вытащить из кого‑то железку»? — Меня… — он чуть прикрыл глаза, — удивляет… что ты… делаешь вид, будто тебе… всё равно. Она остановилась на секунду. Взглянула ему прямо в лицо. — Я не делаю вид, будто мне всё равно, — спокойно сказала она. — Я делаю вид, будто это обычный вечер. Чтобы ты не заметил, как сильно всё это меня бесит и пугает. Он перевёл на неё тяжёлый взгляд. — Бесит… и пугает? — переспросил. — Ага, — кивнула. — Бесит — потому что мир такой идиотский, что нормальные люди легально получить справедливость не могут, поэтому такие, как ты, считают нужным брать её в свои руки. — Протёрла ещё один участок кожи. — Пугает — потому что люди с дырками в телах приходят в мой дом. — Усмехнулась уголком рта. — И да, я знаю, что сам дом — этого же человека, который тоже любит дырки в себе и в других. Мэтт поморщился. — Можешь не формулировать это так, — проворчал. — А как мне это ещё назвать? — пожала плечами. — У нас квота на израненных мужиков превышена. Фрэнк фыркнул. — Весёлая у вас… семейка, — выдохнул. — Ещё бы. Так, постарайся не драться ближайшие хотя бы… — она посмотрела на часы, — двенадцать часов. Он хмыкнул. — Пообещать… не могу, — честно ответил. — Я и не верю, — сказала она. — Но вдруг вселенная сегодня решит, что с тебя достаточно. Пока что всё это выглядит на уровне «Будничный набор Карателя». Фрэнк усмехнулся. — «Будничный набор Карателя», — повторил. — Нравится. Почти как название моего календаря на стену. — Главное — не делай его с голым торсом, — фыркнула она. — Это будет перебор. — Не обижай моё эго, Мёрдок, — отозвался он. Она подняла на него глаза. — Я вообще‑то к тебе на «вы», мистер Касл, — заметила. — Мы с вами только что познакомились, и вы уже заливаете мне диван кровью. Ты почти умер у меня на ковре. — Не в моём стиле умирать на чужих коврах, — буркнул Фрэнк. — Ага, ты же любишь красиво — среди трупов врагов, на фоне взорванных машин, под хэви‑металл, — язвительно отозвалась она. — Извиняй, у нас в квартире бюджет поскромнее. Он медленно улыбнулся. Улыбка вышла редкой, кривой, но настоящей. — Ты… забавная, — выдохнул он. Слово «забавная» в его устах прозвучало почти как «опасная». — Я многогранная, — Встала, подошла к раковине на кухне, выкинула перчатки, вымыла руки. — Тебе что‑нибудь дать? Воды? Обезболивающее? Плевок в систему? — Воды, — сказал он после паузы. Она кивнула. Налила воды из фильтра в стакан. Вернулась, протянула. Он взял. На секунду их пальцы соприкоснулись. Его кожа — тёплая, сухая, с мозолями. Её — слишком нежная. Он непроизвольно замер на момент. Потом взял стакан. — Спасибо, — сказал. Слово, которое он не очень любил использовать. Она пожала плечами. — Пожалуйста, — отозвалась. — Я же говорю: у нас семейный тариф на идиотов с комплексом мессии. — Кинула взгляд на брата. — Один у меня уже прописан, второй вот пришёл без звонка. — Джули, — в голосе Мэтта прозвучало предупреждение. — Что? — она посмотрела на него. — Ты сам привёл его на диван. Я всего лишь подушку подложила. Фрэнк наблюдал за ними, и в нём внутри что‑то странно двигалось. Он привык к совсем другим реакциям. Здесь — было… другое. Домашний, почти дурацкий юмор. Женщина, которая тащит пинцетом из него пулю и матерится, но не дрожит. Мужик, который держит его за плечо, пока тот шипит от боли, и тоже не в истерике. И никто не смотрит на него как на легенду. Просто — как на человека, который истекает кровью и заебался. Это было непривычно. И, возможно, именно поэтому он вдруг почувствовал, как где‑то между рёбрами чуть отпускает. Чуть‑чуть. Фрэнк откинулся глубже в диван, осторожно, чтобы не задеть новый шов. Он чувствовал себя выжатым. Боль никуда не делась, но из дикого, рвущего крика внутри превратилась в плотный, но терпимый гул. Голова чуть кружилась, ладони были влажными, но он был жив. И не на полу в подвале, не на заброшенном складе, а на чьём‑то диване. В чьей‑то гостиной. В их общей тишине. — Спасибо, — сказал он негромко. Обратился он к обоим, но взгляд был на Джули. Она пожала плечами. — Пожалуйста, — просто ответила. — Не люблю, когда люди истекают кровью у меня в доме. Портит репутацию. — Твоя репутация и так под угрозой, — буркнул Мэтт. — Ты только что помогла Карателю избежать больницы. — А ты — ему дверь открыл, — напомнила она. — Так что не перекладывай всё на меня. Мэтт открыл рот, чтобы что‑то ответить, но передумал. Фрэнк усмехнулся краем губ. — Красный, — сказал он. — Ты, похоже, недоговариваешь своей сестре, с кем водишься. — Я пытаюсь этого избежать, — отозвался Мэтт, вставая. — Но, видимо, мир решил иначе. Мэтт ушёл на кухню, и в гостиной повисла странная пауза. Они остались вдвоём: Джули — стоящая рядом, чуть ссутулившаяся от усталости, и Фрэнк — полулежащий на диване, с перевязанным боком. Молчание не было неловким. Скорее — плотным. Она смотрела на него. Теперь, когда его торс был открыт, а кровь частично стёрта, он выглядел… уязвимее. Да, под кожей — мышцы, шрамы, вся эта тяжёлая военная география. Но сейчас это был не образ «Карателя из газеты», а просто мужчина, которому очень больно и который почему‑то пришёл именно сюда. — Это… — начала она осторожно. — Часто с тобой? Он пожал плечом — и тут же поморщился от боли. — Достаточно, чтобы уже устать считать, — ответил честно. — Но не настолько, чтобы начало нравиться. — А вариант «перестать лезть под пули» ты не рассматриваешь? — сухо спросила она. — Рассматривал, — усмехнулся. — Не работает. Она скрестила руки. — Ты знаешь, что ты клише? — сказала. — Трагический герой, бывший военный, потерял семью, теперь мстит и не умеет останавливаться. Про тебя можно писать учебник по травме. Он посмотрел прямо на неё. — Я думал ты детектив, а не психолог — хрипло проговорил. — Я хуже, — парировала она. — Я человек, который слишком много лет работает с людьми после таких, как ты. Сделала паузу. — Но сейчас ты не в моей работе. Сейчас ты в моей гостиной. Он заметил эту разницу. — И как человек, который работает с людьми после таких, как я, — медленно сказал он, — ты меня не ненавидишь? Она задумалась. — Ненависть — слишком дорогая эмоция, — ответила. — На неё нужны силы. У меня на тебя пока нет бюджета. Пожала плечами. — И потом… я не знаю, кого ты убил. И почему. И сколько людей ещё живы только потому, что ты влез туда, где система отмахнулась. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я не выношу приговоры людям, которых не знаю. Это работа для таких, как ты и Мэтт — суд, ад, рай, всё вот это. Он фыркнул. — Рай мне не светит, — сказал. — Ты удивишься, кого туда иногда пускают, — отозвалась. Они оба на секунду усмехнулись. Мэтт вернулся с кухни. — Тебе нужен отдых, — заключил Мэтт. — Давление всё ещё проседает, ты потерял много крови. Он наклонил голову, вслушиваясь. — Если останешься, хотя бы пару часов поспи. Фрэнк хотел автоматически отказаться — язык уже готов был произнести: «Я не буду тащить ваши жизни в свою войну». Но он поймал себя на том, что взгляд снова скользнул к Джули. Она стояла, опершись бедром о край стола, и смотрела на них двоих. Усталость под глазами, волосы чуть выбились из хвоста, рука, которой совсем недавно держала пинцет в его ране, теперь спокойно лежала на столешнице. В её позе было что‑то… домашнее. Он вдруг почувствовал, как в нём на секунду откатывается волна адреналина — и на её месте поднимается другое: тяжёлая, тягучая усталость всех последних лет. Ты не спал нормально… сколько? Дни? Недели? Месяцы? — мысленно усмехнулся он себе. — Если я останусь, — медленно сказал он, — это поставит вас под удар. Мэтт чуть усмехнулся. — Мы уже под ударом, Фрэнк, — ответил. — Мы живём в Адской Кухне. Ты — не первая и не последняя проблема, которая заходит к нам в гости. Пауза. Кардинально странная, тихая, вязкая, но в то же время теплая. — Ладно, философия за мой счёт закроется позже, — Джули выпрямилась, потянулась. — Сейчас так: ты остаёшься здесь на ночь. В таком состоянии мы тебя никуда не отпустим. — Я не… — начал он. — Даже не думай возражать, — перебила она. — Ты не лошадь, чтобы тебя пристрелить, когда сломаешь ногу. — Сегодня я ушёл чисто. Меня не вели. Но это не значит, что так будет всегда. А этот дом… — Фрэнк окинул взглядом комнату, её, мягкий свет, кружки, плед. — ...не для того, чтобы в нём стреляли. Джули усмехнулась, опираясь локтем о колено. — Скажешь тоже. В этом городе любая стена мечтает о паре-тройке пулевых отверстий для антуража. Но вообще… — она посмотрела на брата. — Я за. — За что? — не понял Мэтт. — За то, чтобы он остался, — спокойно сказала она. — Если он сейчас в таком состоянии пойдет «разбираться», он где‑нибудь ляжет в подворотне и подохнет. А мне будет… неприятно, что вся моя работа пошла коту под хвост. — Ты вообще нормальная? — не выдержал Мэтт. — Ты понимаешь, кто это? — Да, — кивнула она. — Это тот самый Каратель, который только что сидел у нас на диване, почти сдохший, а теперь делает вид, что ему не нужна помощь. Очень знакомый паттерн, если честно. Почти как у одного слепого идиота, с которым я живу. — Я не… — начал Мэтт. — Ты, — отрезала она. — Разницы между вами меньше, чем тебе нравится думать. Повисла густая пауза. Фрэнк посмотрел на неё внимательно. Его глаза, обычно жёсткие, как сталь, на секунду стали… мягче. В них мелькнуло что‑то вроде признания: попала. — Я не останусь, — повторил он, но тон стал менее категоричным. — Я не… — он замялся. — Я не могу врываться в чужие жизни вот так. — Ты уже ворвался, — спокойно сказала она. — Ты пришёл. Постучал. Кровью на наш пол накапал — это уже официально. Отменить нельзя. — У неё стиль, — пробормотал Мэтт. — Наследственное, — кивнул Фрэнк, почти незаметно. Джули фыркнула, но глаза её смягчились. — Слушай, — сказала она. — Ты можешь хоть десять раз говорить, что ты одинокий волк, герой войны, линчеватель и так далее. Мне всё равно. Конкретно сегодня ты — хрен с дыркой в боку, который мог умереть по дороге. Ты пришёл сюда. Не в церковь. Не к бармену. Не к какому‑то левому врачу. Ты пришёл к моему брату. Значит, где‑то там, под всей этой бронёй, ты всё ещё веришь, что он — что‑то вроде… — она чуть поморщилась, — ...своего. Фрэнк отвёл взгляд. — Я верю, что он тот, кто… не сдаёт, — тихо сказал он. — Даже тех, кого считает идиотами. — О, прогресс, — усмехнулся Мэтт. — Раньше я был для тебя просто «идиот в маске». — Ты растёшь, — отрезал Фрэнк. — Так вот, — продолжила Джули, игнорируя мужской обмен колкостями. — Раз ты считаешь его «своим», тебе придётся смириться с тем, что у него есть вещи, которые он тоже считает «своими». Например — я. И дом. И возможность иногда не дохнуть в одиночестве. Фрэнк посмотрел на неё с каким‑то странным, непривычным смешением эмоций. В его мире всё было проще: враг — цель, заложник— защитник, друг — предатель. Тут она предлагала какой‑то третий, нелогичный вариант: человек, который не враг, не друг, не цель. Просто — человек, который по какой‑то необъяснимой причине не готов смотреть, как он истекает кровью. — Ты… — начал он, остановился. — Ты слишком спокойно ко мне относишься. — А я должна упасть в обморок? — приподняла бровь она. — Кричать: «Уберите от меня этого монстра»? Он чуть сузил глаза. — Многие так бы сделали. — Да я вон, — махнула она рукой, — рядом с живым монстром уже два года живу. Ночью лазает по крышам, дерётся с людьми, возвращается весь в синяках, иногда в крови. И всё равно делает вид, что «всё в порядке, сестрёнка». Мэтт вздохнул. — Можешь, пожалуйста, не выставлять меня психом перед людьми, которые и так считают меня психом? — Ой, поздно, — хмыкнула она. — У него уже сложилось мнение. Фрэнк чуть повернул голову к Мэтту. — Она… знает? — О том, кто я? — уточнил тот. — Да. — С самого начала, — добавила Джули. — Я не настолько тупая, чтобы не заметить, что мой брат ночью куда‑то исчезает, а утром приходит в синяках и ссадинах. — И ты… осталась, — сказал Фрэнк, как будто это был самый странный факт. — А ты думал, я сбегу? — пожала она плечами. — Я слишком люблю этого засранца, чтобы оставить его одного с его тараканами. Они его сожрут. Слова прозвучали легко, почти шутливо. Но для неё это была чистая правда. Она любила его — со всей его тьмой, со всей его виной, со всеми его попытками быть и Богом, и судьёй, и адвокатом одновременно. — Ты… — начал было Фрэнк, но не нашёл слов. — Так что, — перебила она, — хватит делать вид, что ты какой‑то отдельный вид существа. Ты просто мужик с огромной болью и кучей оружия. Да, очень опасный. Да, делаешь ужасные вещи. Но сейчас конкретно — ты просто человек, которому нужна была помощь. Всё остальное я отодвинула на потом. Фрэнк долго молчал. Его сердце постепенно замедлялось, дыхание выравнивалось. Боль — отступала. Осталась только привычная, фоновая тяжесть. Мэтт слушал всё это, сидя рядом, и чувствовал, как внутри у него что‑то смешивается: тревога, облегчение, благодарность, страх. Он хотел держать эти два мира — Джули и Фрэнка — как можно дальше друг от друга. Они сами взяли и столкнулись лбами у неё в гостиной. — Она права, — неожиданно сказал Мэтт. — Запиши, — тут же откликнулась Джули. — Такой момент нельзя упускать. — Ты пришёл сюда, — продолжил Мэтт, игнорируя её. — Значит, часть тебя всё ещё верит в то, что… мы — не по разные стороны. Фрэнк перевёл взгляд на него. Между ними пробежало что‑то вроде старой, потрёпанной связью: они уже не раз стояли лицом к лицу — то как враги, то как союзники. — Мы всегда были по одну сторону, Красный, — сказал он тихо. — Мы просто по‑разному убиваем. — Я не убиваю, — сухо напомнил Мэтт. — Вот именно, — отозвался Фрэнк. — А я — убиваю. И нам обоим с этим жить. Джули хмыкнула: — Супер, — сказала она. — Один бьёт, другой убивает. Я чувствую себя админом форума, который пытается модерировать двух особо активных пользователей. — Кто? — не понял Фрэнк. — Неважно, — отмахнулась она. — Это из интернета. Ты туда, подозреваю, не заходишь. — У меня другие… развлечения, — ответил он мрачно. — Да уж, — кивнула она. — Я уже в курсе. В общем, с медицинской точки зрения: тебе нужно минимум десять часов просто посидеть и не дёргаться. Желательно — лёжа. С психологической точки зрения: тебе нужно лет десять терапии. Но это дороговато, так что ограничимся первой частью. — Я могу уйти, — повторил он, но теперь это звучало больше как привычка, чем как намерение. — Можешь, — согласилась она. — Но не сегодня. У нас есть диван. Есть плед. Есть таблетки от боли. И есть я, которая, к твоему счастью, не спит до двух ночи, потому что смотрит сериалы. — Я не хочу втягивать тебя в это, — сказал Мэтт автоматически. — Поздно, — спокойно ответила она. — Ты уже втянул. Она посмотрела на Фрэнка. — И ты тоже. Раз уж пришёл сюда, а не в подъезд к какому‑нибудь барыге. Он хмыкнул. — Ты говоришь так, будто мы — один большой счастливый клуб анонимных психов. — Ну… — она пожала плечами, — по сути, так и есть. Просто у каждого — свои методы, свои шрамы и свои демоны. Мэтт скрестил руки на груди. — Ты, кстати, — обратился он к Фрэнку, — мог бы хоть раз прийти, когда у тебя просто, не знаю, синяк или царапина. А не каждый раз, когда ты почти истёк кровью. — Ты бы… меня не узнал, — сказал Фрэнк. — Я тебя по шагам узнаю, когда ты идёшь за несколько кварталов отсюда, — отрезал Мэтт. — По запаху, — не удержалась Джули. — Джули, — устало. — Ну а что, — пожала она плечами. — Он пахнет злостью и порохом, ты сам говорил. — Вздохнула. — Я думала, ты преувеличиваешь. Оказалось — нет. — Наклонилась чуть вперёд. — Ты реально пахнешь злостью, Фрэнк. Он усмехнулся одним уголком рта. — Хороший… парфюм, — прохрипел. — «Ярость… номер пять». — О, у нас ещё и с самоиронией всё в порядке, — оценила она. — Это облегчает общение. Он посмотрел на неё чуть дольше. — Ты… — медленно сказал он, — не боишься? Она пожала плечами. — Я боюсь многого, — честно ответила. — Например, проснуться в сорок, не успев сделать то, что хочу. — Пожала другим плечом. — Или того, что Фогги однажды случайно подаст в суд на самого себя. — Чуть улыбнулась. — А тебя… — задумалась, — я… уважаю. Наполовину. — Показала пальцами «половинку». — И наполовину хочу по башке дать. Он чуть моргнул. — Уважаешь? — переспросил. — Угу, — кивнула. — Ты делаешь работу, которую система просрала. — Развела руками. — Да, варварскими методами. Да, через кровь и смерть. — Вздохнула. — Но глядя на то, как эти мрази, которых я вижу каждый день, выходят сухими из воды… — сжала пальцы, — я иногда понимаю, откуда в тебе это всё. Мэтт шумно втянул воздух. — Джули, — начал он, уже предчувствуя моральный конфликт. Она подняла руку. — Я не говорю, что он прав, — спокойно сказала. — Я говорю, что я понимаю, откуда у него такая злость. — Посмотрела на Фрэнка. — Убивать — хуёво. — Она сказала это просто, без пафоса. — Сжигать мосты так, как ты сжёг — тоже. — Взмахнула рукой. — Но я видела, как полиция и суды иногда работают. И скажу честно: когда я читаю, что какой‑то насильник «по техническим причинам вышел по УДО», у меня внутри тоже появляется желание кому‑нибудь крышку черепа открыть. — Улыбнулась мрачно. — Просто я этого не делаю. Пока. Фрэнк смотрел на неё и на секунду увидел что‑то очень знакомое. Тот же гнев. Ту же усталость от лицемерия мира. Он перевёл взгляд на Мэтта. — У вас… семейное, — произнёс. — У нас семейное — голос разума с задержкой, — усмехнулась она. — Мы сначала идём на пролом, а потом думаем. — Указала на себя. — Я — в словах. — Указала на брата. — Он — в кулаках. — Указала на него. — Ты — в пулях. Мэтт сжал зубы. — Разница в том, что я не… — начал. — Да знаю я, — отмахнулась она. — Ты не убиваешь. Ты у нас святой. — Усмехнулась. — С небольшими оговорками по ночам. Фрэнк чуть фыркнул. — Он… не святой, — сказал, глядя на Мэтта. — Но… — уголок губ дёрнулся, — лучше… чем я. — Не меряйтесь моральными членами у меня в гостиной, пожалуйста, — попросила Джули. — У меня ковер новый. Они оба — и Мэтт, и Фрэнк — неожиданно для самих себя почти одновременно усмехнулись. Напряжение на секунду спало. Через какое‑то время боль утихла до терпимого фона, дыхание у Фрэнка выровнялось. Кровь больше не текла. Джули, убедившись, что перевязка держится, проговорила: — Так, — сказала, вытягиваясь. — Я на кухню. — Кинула взгляд на двух мужчин. — Кто‑нибудь из вас ест, или здесь у нас вечер настоящих мужиков, которые питаются только адреналином и травмой? — Я ел… — начал Мэтт. — Обычно ты так говоришь, когда ел шесть часов назад один батончик, — обрубила она. — Так что заткнись. — Посмотрела на Фрэнка. — Ты? Он пожал плечом, поморщившись от движения. — Не помню, — честно сказал. — Значит, не ел, — заключила она. — Окей. — Щёлкнула пальцами. — У нас вечер супа. Или макарон. Или всего, что найдётся в холодильнике и не убежит. — Ты же… устала, — заметил Мэтт. — Да, — кивнула она. — Но если я сейчас сяду, я начну думать. А если начну думать, включится тревога. — Пошире улыбнулась. — А я предпочитаю вместо этого включить плиту. Она ушла на кухню. Послышался звук открывающегося холодильника, грохот кастрюль, её тихий, но эмоционально заряженный монолог на тему «кто ставит кетчуп рядом с йогуртом». В гостиной повисла другая тишина. Город за окнами шумел. Часы на стене тикали. Мэтт присел на краешек кресла напротив дивана, скрестив руки. Фрэнк откинул голову на спинку, прикрыв глаза. Некоторое время они молчали. Шаги Джули стали мягче, чуть медленнее — после напряжения от «операции» тело просило выдохнуть. Она, конечно, всё это переварит потом, когда останется одна в ванной или в своей комнате, глядя в потолок. Сейчас — надо просто делать. Оставшись на пару секунд без её присутствия, гостиная словно чуть потускнела. Фрэнк ощутил это остро. Странно. Ему было непривычно, чтобы чьё‑то присутствие грело. — Ты серьёзно собрался уйти? — спросил Мэтт тише, когда звуки кухни стали фоном. Фрэнк провёл рукой по лицу, чувствуя усталость в каждом мышечном волокне. — Не знаю, — честно сказал он. — Я… не знаю, как… быть здесь. — Как быть раненым возле людей? — уточнил Мэтт. — Как быть… — он замолчал, сжал челюсти. — Живым рядом с чужой… нормальностью. — Это не нормальность, — без тени иронии сказал Мэтт, глядя в сторону, где Джули возилась с посудой. — Это… то, за что мы с тобой вообще выходим ночью. Чтобы такие вечера продолжали существовать. Чай, диван, разговоры. Люди, которые ждут. Фрэнк чуть хмыкнул, но не возразил. — Странно, — сказал он спустя пару секунд. — Всегда думал, что ты вылезаешь на улицу ради… Бога, или закона, или каких‑то своих высоких идеалов. А в итоге — ради этого, — Фрэнк кивнул в сторону мягкого света на кухне. — И ради неё. На кухне что‑то звякнуло. Джули вполголоса выругалась, обжёгшись о крышку кастрюли. — И ты её сюда впустил, — сказал Фрэнк тихо. — В свой мир. — Она сама вошла, — поправил Мэтт. — Я пытался закрыть дверь. Она выломала. — Наследственное, — не удержался Фрэнк. Оба усмехнулись. Коротко, устало. Но в этой усталой усмешке было что‑то вроде признания: да, схожесть есть. Потом Мэтт спросил: — За тобой следили? Хвост? Фрэнк чуть дёрнул уголком рта. — Нет, — ответил. — Проверил. — Подробности? — сухо. — Пятеро, — начал тот, по привычке отчитываясь, как перед командиром. — Порт. Сделка. — Пожав плечами, снова поморщился. — Они… не уйдут. — Пауза. — Один… оказался… менее мёртвым, чем надо. — Криво усмехнулся. — Попал. — Кивнул на бок. — Но им… не до преследования. Мэтт скривил губы. — Ты всё ещё считаешь, что то, что ты делаешь, — единственный выход? — тихо спросил. Фрэнк открыл глаза. Посмотрел на него жёстко. — А ты… всё ещё… считаешь, что твоё — лучше? — парировал. — Я хотя бы не убиваю, — отрезал Мэтт. — Ты… даёшь им… шанс, — согласился Фрэнк. — А они… — приподнялся, опираясь локтем о диван, — выходят… — кивнул в сторону окна, — и делают… снова. — В его голосе не было злорадства. Только усталое возмущение. — Сколько раз, Красный? Сколько раз ты бил одного и того же сукина сына, а потом слышал, как он смеётся? — Он покачал головой. — Я просто… экономлю тебе работу. Мэтт тихо вдохнул носом. — Ты забираешь у меня веру в то, что люди могут измениться, — сказал он. Фрэнк фыркнул. — Люди… — произнёс, — могут. — Прищурился. — Не все. — Это ты решаешь? — поднял бровь Мэтт. — Нет, — пожал плечом. — Решил тот, кто убил мою семью. — Тень легла на его лицо. — И те, кто прикрывал его. — Он отвёл взгляд. — После этого я просто делаю то, что минимизирует ущерб. — Глухо усмехнулся. — По‑своему. Из кухни донёсся громкий стук крышки о кастрюлю. — Если вы оба начнёте меряться травмой, — крикнула Джули, — я включу газ и уйду. И тогда вы останетесь без моего фирменного макаронного рагу. — Ты готовишь макароны, — отозвался Мэтт. — С каких пор это называется «фирменное рагу»? — С тех пор, как я добавляю туда специи, — заявила она. — И любовь. — Любовью тут пахнет меньше, чем кровью, — прокомментировал Фрэнк. — Ничего, сейчас исправим, — пообещала она. Мэтт усмехнулся. — Она была такой… всегда? — спросил Фрэнк, глядя в сторону кухни. — Хуже, — честно сказал Мэтт. — В детстве она задавала ещё больше вопросов. — Я и сейчас могу, — выкрикнула оттуда Джули. — Просто теперь у меня есть Интернет, часть вопросов я адресую Гуглу. Фрэнк чуть покачал головой. — Ты… не рассказывал… про неё, — повторил он уже тише, чем у двери. — Специально, — признал Мэтт. — Ты, Фиск, всё это дерьмо… — он сжал руки, — я не хотел, чтобы хоть что‑то из этого прикоснулось к ней. — Не очень получилось, — заметил Фрэнк, глянув на свои забинтованные бока. — Да, — горько сказал Мэтт. — Не очень. Они замолчали. В этой паузе было больше, чем в десятках криков. Потом Фрэнк произнёс: — Она не из тех, кого можно держать в стороне. Это прозвучало, как странный комплимент. Мэтт сжал губы. — Знаю, — сказал. Ужин получился странным. С одной стороны — самые обычные макароны с поджаренным луком, томатным соусом и каким‑то количеством специй, которые Джули насыпала «на глаз». С другой — за столом сидели: Слепой адвокат, который по ночам становится Сорвиголовой; Его младшая сестра, частный детектив с острым языком и крепкими нервами; И Каратель, с пулей уже в миске и бинтом на боку. В любом другом мире это выглядело бы как завязка комедийного боевика. В их — как очередной вторник. — Ешь, — сказала Джули, ставя перед Фрэнком тарелку. Он посмотрел на еду, как будто забыл, что такое нормальная горячая пища. — Я не… — начал. — Ты не будешь отказываться, — перебила она. — Это не просьба. — Положила вилку в его руку. — Хочешь — считай, что это часть медицинской процедуры. Он взял вилку. Макароны были простыми, но тёплыми. Первый же кусок напомнил желудку, что он существует. Глаза у него слегка прикрылись — не от вкуса, а от того, как тело отозвалось благодарностью. — И? — спросила она, наблюдая внимательно. — Как еда? Он прожевал, проглотил. — Лучше, чем… армейский рацион, — выдал он. — Высшая похвала, — хмыкнула. — Следующий шаг — сравнить меня с рестораном. — Не забегай вперёд, — предупредил он. — О, у нас скромный пациент, — усмехнулась она. Мэтт ел медленнее, незаметно прислушиваясь. Пережёвывание. Глотки. Пульс. Тишина за дверью. Никаких посторонних шагов. Пока — безопасно. — Так, — начала Джули, когда первая голодная волна у них прошла, — у меня есть пара вопросов. — Ну естественно, — пробормотал Мэтт. — Ты… — Фрэнк глянул на неё, — детектив. — Да, — кивнула. — И любопытное говно по жизни. — Поставила локти на стол, подпёрла подбородок ладонями. — Не бойся, я не буду лезть в то, где у тебя было больше крови, чем сегодня. — Перевела взгляд с Фрэнка на брата. — У меня целый источник травмы в виде брата, куда уж больше. — Вернулась к Фрэнку. — Но чисто профессиональный интерес: ты когда‑нибудь вообще пробовал жить… — она покрутила пальцами в воздухе, — обычно? Он помолчал. — Было… — сказал. — До. — Короткое, тяжёлое «до». Карателем быть… проще. — Проще, — повторила она. — Но не легче. Он чуть нахмурился. — Легче… мне не нужно, — сказал. — А кому нужно? — пожала плечами. — Разве что тем, кто остаётся рядом. — Кинула взгляд на Мэтта. Тот ответил ей таким же взглядом: ты сейчас меня подводишь под его мораль, или его под мою? Она усмехнулась. — Окей, второй вопрос, — продолжила. — Ты понимаешь, что ты людей пугаешь? Он удивился. Очень слабо, но всё же. — В каком… смысле? — уточнил. — В том, что ты приходишь в квартиру посреди ночи, в крови, с дыркой в боку, с рожей «я сама смерть, только в бронежилете», — перечислила она. — Мой мозг воет: «опасность». Моё тело вот так, — она показала, как у неё чуть дрогнули пальцы, — дёргается. Но… — она наклонилась чуть ближе, — я тебя за последний час видела больше как человека, чем как монстра. Он смотрел внимательно. — И? — спросил. — И мне интересно, — усмехнулась, — ты вообще допускаешь мысль, что можно жить так, чтобы люди в первую очередь видели в тебе Фрэнка, а не «того самого Карателя»? Он молчал дольше обычного. Наконец произнёс: — А ты… — переводя взгляд с неё на Мэтта и обратно, — допускаешь мысль, что иногда… Каратель… нужен больше, чем Фрэнк? Она вздохнула. — Иногда — да, — честно сказала. — Но если ты будешь всё время только им, ты в какой‑то момент перестанешь замечать, где кончаются «они» и начинаются все остальные. — Пожала плечами. — У меня, как видишь, есть живой пример, который постоянно ходит по тонкой грани. — Кивнула на брата. — И я не хочу видеть, как второй мужик в моей жизни падает в ту же дыру. — Я не упаду, — возразил Мэтт хмуро. — Ты уже висишь, держась одним пальцем, — парировала она. Фрэнк усмехнулся еле заметно. — Ты… — сказал, обращаясь к Джули, — говоришь, как человек… который слишком много… видел. — А я и так слишком много видела, — кивнула. — Только не на войне, как ты, а в судах, подъездах и дешёвых барах. — Усмехнулась. — У каждого из нас своя адская кухня. Он внимательно на неё посмотрел. И, может быть, именно в этом взгляде впервые промелькнуло что‑то, отличное от привычной оценки угроз. Уважение. И лёгкое, почти незаметное удивление. Час за часом они сидели в одной комнате. Мир за окнами жил своей жизнью: Где‑то ограбили магазин; Где‑то кто‑то кричал на ребёнка; Где‑то ещё один человек делал выбор «позвонить в полицию или сделать вид, что ничего не видел» В их квартире тоже делались выборы. Не такие громкие. Не такие кровавые. Но не менее важные. — Ты останешься здесь на ночь и это не обсуждается, — сказал Мэтт, когда Джули собрала посуду и ушла на кухню. Фрэнк дёрнул бровью. — Я… не… — начал. — Это не просьба, — отрезал Мэтт. — Ты потерял слишком много крови, чтобы сейчас снова таскаться по городу. — Чуть подался вперёд. — И да, я знаю, что ты умеешь спать в канавах и под мостами. Но у меня есть диван. И бинты. И… — он на секунду замялся, — и человек, который… почему‑то решил, что твоя жизнь стоит того, чтобы за неё побороться. Фрэнк на секунду закрыл глаза. — Она… — он кивнул в сторону кухни, — не знает… кого ты сюда привёл. Не по‑настоящему. — Она знает достаточно, — мягко возразил Мэтт. — И достаточно упряма, чтобы не отступать. Фрэнк усмехнулся. — Похожа… на тебя, — сказал. — Хуже, — привычно ответил Мэтт. Из кухни донёсся голос Джули: — Я всё слышу! Они оба почти синхронно улыбнулись. Небольшая, усталая, но настоящая улыбка. Позже, когда макароны были съедены, кровь на полу — отчасти вытерта, аптечка — закрыта, Мэтт ушёл переодеться, а Фрэнк остался на диване, пытаясь устроиться поудобнее, Джули вернулась в комнату с одеялом. — На, — сказала, бросая ему. — Не геройствуй. Ночь длинная. Он поймал. Одеяло пахло порошком и… чем‑то её. Травой? Шампунем? Нечто тёплое. Он на секунду задержал его в руках. — Спасибо, — снова сказал. Она села на кресло напротив, поджав ноги, обняла колени. — Ты… — начала, колеблясь, — не думай, что если я не визжу от страха, то это значит, что мне всё равно. — Усмехнулась криво. — Я просто так живу. Между «всё бесит» и «всем помогу». Он смотрел на неё молча. Она пожала плечами. — Я… не знаю пока, как к тебе относиться, — честно сказала. — Я сегодня узнала твоё имя, потом услышала о твоих «подвигах» в устах Нельсона, затем брат начал нервничать, когда я снова спросила про тебя, а вишенкой на торте стало то, что ты появился в моей квартире с пулей в боку. — Криво улыбнулась. — Мозг такой: «беги». Сердце такое: «останься». Руки такие: «возьми аптечку, иди работай». — Она развела руками. — Так что, пока моё аналитическое отделение в отпуске, я буду просто делать то, что считаю нужным. Он хмыкнул. — И что ты… считаешь нужным? — спросил. — Сейчас? — задумалась. — Сейчас — чтобы ты не сдох у меня дома. — Перечислила. — Завтра — понять, почему ты решил, что к нам можно приходить за помощью, а не, не знаю, к какому‑нибудь другому адвокату или врачу‑подпольщику. — Прищурилась. — И послезавтра — решить, хочу ли я вообще дальше знать тебя, или мне достаточно будет того, что я сегодня увидела. Он поднял бровь. — Ты… допускаешь, что… можешь не захотеть? — спросил. — Ага, — кивнула она. — Я допускаю, что ты можешь оказаться настолько невыносимым мудаком, что я решу: «нет, спасибо, мне и одного хватит». — Кивок в сторону двери, за которой возился Мэтт. — Но… — она улыбнулась уголком рта, — я также допускаю, что ты можешь оказаться тем человеком, с которым у меня будет самый странный в мире диалог о морали на фоне перевязок. Он чуть криво улыбнулся. — Уже есть заявка, — произнёс. Она рассмеялась тихо. — Есть, — согласилась. Ночь опустилась на город плотнее. Мэтт в какой‑то момент вышел, сказал, что подежурит, сел в кресло, сделав вид, что просто «сидит». На самом деле — слушал. Джули ушла в свою комнату, но дверь оставила приоткрытой. Она долго не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок, и слышала: Приглушённое дыхание из гостиной; Редкий скрип дивана; Тихий шорох, когда Фрэнк двигался, пытаясь найти удобное положение; Ровное, чуть напряжённое дыхание брата. В голове крутились картины: Газетная фотография, Кровь на полу, Пуля в миске, Его взгляд, когда она держала в руках пинцет, Его убитое «я не знал, к кому ещё обратиться». Она выругалась тихо в подушку. — Ну и жизнь, — прошептала. — У одних романтические комедии, у меня — броманс брата с местным мясником. И я посередине, с бинтами. Но где‑то в глубине, за усталостью и сарказмом, росло любопытство. Кто он на самом деле? Тот, кого описывали газеты? Тот, кем его видел Мэтт? Или тот, у которого в голосе прозвучало «спасибо», не как вежливость, а как признание чужой человечности? Она перевернулась на бок. — Ладно, Каратель, — пробормотала в темноту. — Посмотрим, что ты за зверь. И как далеко ты зайдёшь, прежде чем я начну на тебя орать. В этой квартире, в мягком свете лампы, с запахом «фирменного рагу» и спирта зарождалось нечто новое. Между тьмой, которая жила внутри Фрэнка, и светом, который — так или иначе — хранила в себе Джули, натягивалась тонкая, опасная ниточка. Ниточка, способная либо порваться от любого удара, либо… стать тем мостом, по которому однажды кто‑то из них рискнёт перейти. Пока же ночь просто шла своим ходом. Фрэнк спал — впервые за долгое время не на полу в забытом складе, не в машине, не в каком‑то тёмном углу, а на диване, уткнувшись в подушку, впервые за долгое время позволив себе закрыть глаза в чужом доме без оружия в руках. Да, он всё равно не спал глубоко. Да, каждая мышца была готова взорваться от малейшего шороха, но между этими режимами настороженности была тонкая, почти невидимая прослойка — чувство, что здесь, рядом с этой странной семейкой, он имеет право хотя бы пару часов не быть Карателем. Просто — быть Фрэнком, у которого болит бок, но у которого кто‑то вытащил пулю и накормил макаронами, ворча на весь мир. И пока за окном Нью‑Йорк шептал свои ночные ужасы, внутри этой квартиры рождалась новая, хрупкая и очень неправильная связь. Между человеком, который убивает. Между человеком, который бьёт, но не убивает. И женщиной, которая смотрит на обоих и думает: «Вы оба ебанутые. Но, похоже, вы теперь — мои».