ЛИНЧЕВАТЕЛЬ ПО СОСЕДСТВУ

Ночь отступала медленно. Утро в Адской Кухне редко бывает по‑настоящему утром. Над Адской Кухней не было настоящего рассвета — только серый отсвет, постепенно выталкивающий из неба остатки тьмы. Дождь то стихал до редкого шёпота, то снова набирал силу, но уже не так яростно, как вечером. Город жевал свою бессонницу, перемалывая ночные крики в утренний гул. Тьма здесь не уходила полностью никогда — просто блекла, делалась чуть менее плотной, как старое одеяло, которое стягивают до груди, но не убирают окончательно. За окном ещё была почти ночь, но где‑то далеко, за крышами, за проводами и выцветшими рекламными щитами, зарождалась бледная полоска света. Она едва‑едва касалась облаков, делая их чуть менее чёрными. В квартире было тихо. Настолько, насколько вообще может быть тихо в Нью‑Йорке: где‑то внизу хлопнула дверь, проехала одинокая машина, вдалеке тянулись сирены «скорой». Мэтт спал в своей комнате — глубоким, тяжёлым сном человека, который слишком часто отказывал себе в отдыхе и, наконец, позволил себе упасть. Фрэнк не спал. Плотные шторы в гостиной пропускали только смазанные полосы света от вывесок. Лишь лампа на кухне, маленькая, под шкафчиком, оставалась включённой — Джули любила спать, когда в квартире не было совсем кромешной темноты. Часы на стене лениво протикали пять утра. Город за окнами бурчал своим низким, хриплым баритоном — где‑то грузовик сдал назад, пища задними фарами, где‑то ранний мусоровоз с металлическим лязгом опрокинул баки, где‑то далёкий поезд прочертил в воздухе глухой гул. Этот шум не будил — он был постоянной декорацией, без которой, казалось, квартира бы просто провалилась в вакуум. Джули проснулась не от звуков. Скорее — от привычки. Её тело само включило внутренний будильник задолго до того, как сработал бы телефон. Она полежала пару секунд, моргнув в полумраке, коротко потянулась, ощутив приятную ломоту мышц после вчерашнего вечера и всей этой эмоциональной круговерти — офис, разговоры, Касл, кровь, адреналин, усталая забота. На секунду мозг подкинул образ: пинцет, блеск пули в миске, окровавленные бинты. Она выдохнула, прикрыв глаза, будто от этого можно было мысленно спрятаться. Потом привычка пересилила. Она медленно села на кровати, скинула одеяло. В комнате было прохладно. Открывшееся окно впускало ночную сырость. На подоконнике, в стекле, отражался кусок раннего неба — ещё темного, но уже чуть менее плотного. Джули накинула на голое тело халат — длинный, тонкий, почти прозрачный, из мягкой ткани, который любила за одно: он был лёгкий, как воздух, и не сковывал движений. Она когда‑то купила его по скидке с мыслью: «Надо же иметь хоть одну красивую вещь для дома, а не только футболки с надписями». Обычно Джули носила его поверх шорт и майки, но сейчас было жарковато, да и спала она голой — привычка, которую выработала давно: одежда сдавливала, а ночью ей не нравилось чувствовать лишний текстиль на коже. Пояс она почти не затянула — просто набросила и вышла из комнаты. И — совершенно забыла о том, что в гостиной у них сейчас находится не только диван. Фрэнк проснулся ещё до неё. Вернее, он и не спал по‑настоящему. Его сон последние годы и так никогда не был глубоким, а уж на чужом диване, в чужой квартире, с незажившей раной в боку — это было больше похоже на длинную, вязкую полудрёму. Ночь прошла в привычном калейдоскопе: куски выстрелов, вспышки огня в порту, чьи‑то крики, собственное тяжёлое дыхание. Иногда к этому примешивался другой образ — свет лампы, склонившееся над ним лицо, внимательные руки, вытаскивающие пулю, и тёплый, глубокий голос. Несколько раз он вздрагивал, просыпаясь от рывка мышц или от того, что повязка тянула кожу. Ловил себя на том, что не может понять, где он: в грязной подворотне, в тюремной камере, в каком‑то очередном временном убежище… или здесь. Здесь. Гостиная. Торшер в углу потух — кто‑то его выключил. Сквозь щели в шторах пробивается мягкий, неверный серый свет. Запах — не больницы, не порта, не канализации. Запах квартиры: кофе, старых книг, моющего средства, немного — дешёвого порошка, немного — парфюма, чуть — чего‑то женского, тёплого. И ещё — звук. Он давно уже умел просыпаться по звукам. И сейчас первым, что он услышал, был не дождь, не моторы, а мягкий шаг босых ног по полу. Один. Второй. Третий. Лёгкий шорох ткани. Пояс халата, скользнувший по бокам. Он открыл глаза. Сначала — просто инстинкт, не дающий пропустить чьё‑то появление. Но потом взгляд зацепился. И уже не оторвался. Джули вышла в гостиную и прошла мимо дивана, не глядя на него. Сонная, полусобранная, как будто её мозг ещё не до конца загрузил все процессы. Халат на ней действительно был почти прозрачный. Свет, пробивающийся из окна, скользнул по тонкой ткани, обрисовав силуэт: линия талии, лёгкий изгиб бедра, тонкие плечи, ключицы. Движения — свободные, домашние. Как у человека, который чувствует себя в этом пространстве абсолютно безопасно. Она по пути зевнула, прикрыв рот кулаком, одной рукой чуть придерживая распахнувшиеся полы халата, хотя это движение было скорее механическим, чем осознанным. Прошла мимо него, даже не глянув, и нырнула на кухню. Фрэнк следил. Он ненавидел в себе это ощущение — «следить». Оно напоминало ему про прицел, про оптику винтовки, про то, как он умел выхватывать цель из любого движения. Но сейчас это было не про цель. Это было — про жизнь. Он смотрел, как она ставит чайник на плиту, как вытаскивает кружки из шкафа — одной рукой, другой придерживая халат, который всё равно то и дело разъезжался. Как на автомате насыпает в одну кружку чай, в другую — кофе, как открывает холодильник и задумчиво смотрит внутрь, щурясь от света. Как пересыпает что‑то из миски в сковороду, включив газ. Движения были такие лёгкие, будто она делала это сто лет. Никакой суеты, никакого театра. Просто — жизнь. Утро. Дом. Где‑то в середине этого простого ритуала он поймал себя на том, что ему хорошо. Это осознание врезалось, как пуля. Хорошо. Он лежал, чуть приподнявшись на подушке, накрытый пледом, с плотной тугой повязкой на боку, каждый вдох отзывался болезненным тянущим ощущением. Тело гудело усталостью, мозг ещё до конца не отпустил картинки порта: вспышки, крики, кровь. Где‑то там, снаружи, его, возможно, уже искали те, кому он перешёл дорогу. Где‑то там, дальше, газеты опять будут писать про «Карателя». А он лежал у кого‑то дома и смотрел, как женщина в почти прозрачном халате жарит яичницу. И внутри всё напряглось. Он отрывисто вдохнул, уставившись в потолок, будто пытался этим взглядом раздавить подступившее к горлу чувство. Нет. Не позволительно. Не «хорошо». Не «тихо». Не «тепло». Но глаза сами возвращались к ней. Каждый раз, как она поворачивалась боком, халат чуть расходился, и он видел часть бедра, контур груди под тканью. Не вульгарно, не нарочно — просто её тело было красивым, и этот халат — предательски честным. Он пытался отвести взгляд. Считал трещины на потолке. Слушал капли воды в раковине. Считал удары собственного сердца. Но потом снова ловил себя на том, что смотрит, как она смазывает сковороду маслом, как поправляет выбившуюся прядь волос, как на секунду опирается о край стола, зевая, как чуть покусывает губу, проверяя, не подгорает ли тост. Как мальчишка. А он ведь уже давно не мальчишка. И уж точно — не в положении, чтобы вестись на такие слабости. Особенно когда речь идёт о сестре Мэтта Мёрдока. Особенно — когда он сам был тем, кто приносил в эту квартиру кровь и опасность. Привыкший к контролю над собой, к тому, что эмоции давно выжжены, он вдруг ощутил растекающееся внутри… что‑то. Не похоть. Не просто желание. А странное тёплое чувство — почти забытое. Как будто кто‑то развёл огонь там, где уже давно остался только холод. Он сжал зубы. Краем сознания Джули отметила силуэт на диване, но мозг ещё был в режиме «автопилот», поэтому среагировал просто: человек. Ладно. Диван занят. Фрэнк лежал на спине, под головой подушка, на груди одеяло, сдвинутое до живота. Он видел её. Не глазами голодного мужика или солдата, анализирующего возможную угрозу. Просто — видел. Как она прошла мимо, длинный силуэт в мягко колышущемся, почти прозрачном халате, босые ноги, холодный пол под ступнями, волосы, растрёпанные ото сна, свисают на плечи. В полумраке тело под тканью угадывалось, а не показывалось. Этого было достаточно, чтобы внутри него всё напряглось. Не от похоти — он давно научился давить такие импульсы в себе, чтобы они не мешали работе. От… осознания. Мне… хорошо. Эта мысль прозвучала внутри как что‑то неправильное, как фальшивая нота в знакомой мелодии. Ему было… чертовски больно. Бок ныл тупой тягучей болью, голова чуть гудела от усталости и последствий потери крови. И при этом — он лежал на тёплом диване, в нормальной квартире, слышал, как на кухне кто‑то возится с чайником, и видел женщину, которая просто живёт. И от этого в нём просыпалось то самое опасное чувство, от которого он всю жизнь убегал: желание остаться. Он чувствовал, как в груди, вокруг того каменного шара, который обычно занимал всё пространство, медленно распространяется странное тепло. Оно было неярким. Не как вспышка ярости. Скорее — как костёр, который только разгорается. Остановись. Не привязывайся. Ты знаешь, чем это заканчивается. Он отвёл взгляд. Смотрел в потолок. Слушал. Джули на кухне. Шаги по плитке. Стук чайника о плиту. Шуршание упаковки с чаем. Её зевок — широко, в голос, без кокетства. Ему было отчего‑то смешно и больно одновременно. Шум кипящей воды начал подниматься лёгким шипением. Джули, всё ещё спящая в голове, опёрлась ладонями о стол, выдохнула. Только когда она повернулась, чтобы достать упаковку хлопьев из шкафа, её взгляд наконец зацепился за диван. За мужчину на нём. За взгляд, который уже давно был прикован к ней. Она чуть дёрнулась всем телом, как кошка, которой неожиданно показали своё отражение. Секунда — и вчерашний вечер одним плотным файлом подгрузился в сознание: кровь, рана, пинцет, пуля в миске, его сжатые зубы, его «спасибо», его «ты не боишься?». «А, да», — почти услышала она в голове свой голос. — «У меня на диване Каратель. Стандартное утро». На лице отразилась эта короткая вспышка удивления: широкие глаза, приоткрытый рот. Тут же — улыбка. Немного уставшая, немного ироничная, но тёплая. — Доброе утро, — сказала она, поправляя одной рукой халат, чтобы тот хоть как‑то прикрылся на груди. — Выглядишь уже лучше. — Прищурилась, оценивая его цвет лица, положение тела, дыхание. — Вчера был больше похож на зомби. — Мог… и не дожить, — хрипло ответил он. Голос у него был ещё низкий ото сна и боли, чуть охрипший. Этот голос прошёл по её коже мурашками. Она сделала вид, что просто чуть поёжилась от сквозняка. — Чего не спишь? — продолжила она. — Обычно люди с дыркой в боку валяются без сознания подольше. Он повёл плечами, проверяя реакцию мышцы на боль. — Привычка, — ответил. — Рано… вставать. Либо… не ложиться. — Звучит, как синтаксис моей жизни, — отозвалась она. — Пока не встал… — кивнула на его бок, — может, я проверю рану и сменю повязку? Он хотел автоматически отмахнуться и уже слегка дёрнулся, на полуслове собираясь отказаться. Это было рефлексом: «Я сам». Всегда. Не надо. Сам. Не беспокой. Отстань. — Не обязательно, — буркнул он. — Я… Но она уже двинулась к столику, где с вечера так и осталась лежать открытая аптечка, даже не дожидаясь ответа. Видела, что он упирается из принципа, а не из реальной оценки состояния. — Угу, — сказала она, опуская крышку аптечки и разворачивая её к себе. — Слышала я это «Я сам» тысячу раз от одного слепого идиота, который после этого еле доползал до двери. Не впечатлило. Так что, обязательно, — перебила она. — Ты выглядишь, конечно, лучше, чем вчера, но я бы не сказала, что ты готов к марафону. И да, пока мой занудный брат спит, я могу делать, что хочу, без комментариев «Джули, не трогай преступников». Он сжал губы. Имя вслух не произносилось, но было понятно, о ком речь. — Я не твой брат и он… всё равно… услышит, — сухо отозвался он. — К счастью, — так же сухо ответила она, задумчиво перебирая бинты. — Одного такого брата мне хватает. Она обернулась к нему, уже полностью проснувшаяся. В карих глазах — сосредоточенность. — Поднимись чуть, — попросила она, — я гляну, как там шов. Обещаю не ковыряться лишний раз. Он смотрел на неё, как будто взвешивая: позволить? Снова позволить кому‑то приблизиться, снова дать протянуть руки к своей уязвимости. Девчонке. В прозрачном халате, с волосами, собранными в небрежный пучок, и с каким‑то странным хладнокровием. Она не моргала. Не отводила взгляд. Не улыбалась лишний раз, не кокетничала. Просто ждала. Как врач, который протягивает руку и говорит: «Ну? Дальше ты решаешь». И он понял, что проиграл в тот момент, когда вчера постучал в эту дверь. Фрэнк нехотя убрал руку из‑под пледа, чуть приподнялся, опираясь на локоть. Плед сполз по его торсу, открывая повязку, белеющую на смуглой коже среди шрамов. Джули подсела на край дивана, оказавшись к нему ближе, чем вчера — теперь расстояние между ними измерялось буквально считанными сантиметрами. Он чувствовал её тепло. Она аккуратно, очень осторожно взяла край повязки кончиками пальцев. Прикосновение — лёгкое, почти невесомое, но от него у него по коже пробежала дрожь, как от неуместной вспышки электричества. Он чувствовал, как его дыхание чуть сбилось, и ненавидел это ощущение слабости. Мышцы даже чуть дёрнулись, как будто собираясь сесть и сказать: «Всё нормально». Но она не была похожа на человека, который ждёт разрешения. Он увидел, как в её взгляде вспыхнуло: вижу, что тебе всё ещё хреново, не спорь со мной. Он поймал себя на том, что даже в этом — в её упёртости — есть что‑то… успокаивающее. Она уже открывала аптечку, доставая свежие бинты, антисептик, салфетки. Затем она вдруг осознала: Халат. Ткань. Тело под ней. И то, как он на неё смотрит. Не жадно. Но видит всё. Секунда неловкости ударила в затылок. Чёрт. Я тут хожу, как в рекламе белья, перед мужиком, который стреляет в людей. Гениально, Джули. Она чуть сильнее подтянула полы халата на груди, завязала пояс потуже. Но назад уже не отмотаешь. Он уже видел. Она уже знала, что он видел. И, что страннее всего — ей было стыдно не так сильно, как должно было быть. Потому что его взгляд — при всём внимании к изгибам — всё равно возвращался к её лицу. К глазам. К рукам, которые доставали бинты. Не останавливался там, где обычно останавливаются многие мужские взгляды. От этого стыд смешался с… лёгким раздражением и ещё чем‑то неоформленным. Да что с тобой не так, Касл. Ты смотришь и не смотришь одновременно. — Так, — сказала, уже переходя в рабочий, деловой тон. — Снимаем повязку, смотрим, радуемся, что ты ещё среди живых. Её пальцы автоматически протянулись, чтобы поддержать его за плечо, стабилизируя. Прикосновение. Тёплая кожа. Он почувствовал, как по телу прошла волна мурашек, не имеющая ничего общего с болью. И судя по тому, как у неё на мгновение расширились зрачки, она тоже это почувствовала. Он впился зубами во внутреннюю часть щеки, чтобы не выдать никакой реакции. Она кашлянула, как будто прогоняя странную тишину. — Ложись обратно, — проворчала. — Рана сама себя не покажет. Её волосы чуть свисли вперёд, коснувшись его плеча. Запах — тёплый, шампунь с чем‑то травянистым, возможно, мята. Он вдохнул — и тут же злился на себя за то, что запоминает. Бинт отлеплялся от кожи с лёгким сопротивлением — где кровь подсохла. — Чёрт, — тихо выругалась она. — Я вчера, кажется, переусердствовала со слоем. — Улыбнулась ему. — Но зато ты не вытек ночью, видишь? Эффективно. Он немного морщился, но молчал. Когда бинт был убран, она наклонилась посмотреть ближе. Рана выглядела лучше, чем она ожидала: края уже не такие воспалённые, кровь не подступала фонтаном, лишь чуть увлажнила марлю. — Неплохо, — проговорила она профессиональным тоном. — Повезло тебе. — Взглянула на него. — Кто бы мог подумать, Каратель, у которого тоже иногда всё складывается не в полную задницу. Он хмыкнул. — Впервые… слышу, — произнёс. — «Повезло» и «я»… в одном предложении. — Привыкай, — отозвалась она. — У нас тут… — она кивнула вокруг, — зона искажённой реальности. Она промыла рану, меняя салфетки быстрыми точными движениями. Его дыхание в этот момент стало чуть чаще. Она заметила. Он смотрел на её лицо — близко, почти слишком. На то, как чуть прикушена нижняя губа, когда она сосредоточена. Как между бровями появлялась маленькая вертикальная складка, когда она оценила что‑то. Как ресницы отбрасывали тень на скулы. Всё это было… опасно. Слишком человечно. Слишком живо. Он поймал себя на том, что его взгляд скатывается ниже — на шею, на ключицы, на то, как халат мягко обтягивает формы, практически ничего не скрывая. И усилием воли вернул глаза обратно на её лицо. Чёртово тело жило своей жизнью. Каждый сантиметр кожи, к которому она прикасалась, отвечал мурашками — от плеча до груди. Внутри, в животе, разливалось тёплое, очень давно забытое ощущение, от которого ему стало неуютно. Нет. Это неправильно. Так не должно быть. Он моргнул, отводя взгляд в бок, стараясь дышать ровно. Джули заметила, как дыхание у него пошло неровным, как грудная клетка под её руками стало чуть чаще подниматься и опускаться. Она краем глаза увидела, как напряглись мышцы на шее, как он сжал челюсть. Не только от боли, — отметил мозг автоматически. Тело под её пальцами напрягалось не только тогда, когда антисептик попадал на кожу. Иногда — когда она случайно касалась более чувствительных участков. Когда её рука скользила чуть ниже, чем нужно. Когда её локоть задевал его грудь. Он был слишком натренирован, чтобы не выдавать боль. Но его тело не обманешь — кожа покрывалась лёгкой гусиной кожей, дыхание на секунду сбивалось. — Больно? — спросила она, не поднимая взгляда. — Нормально, — ответил он. Голос чуть ниже, чем минуту назад. Она кивнула. — Если врёшь, — пробормотала, — я тебе потом йодом всё залью. Он усмехнулся. — Не… боюсь, — сказал. — Йода? — подняла она бровь. — Боли, — поправил. Она приостановилась. Подняла глаза. — Верю, — честно сказала. — Боли — нет. — Улыбнулась чуть грустно. — А вот нормальной жизни — да. Он ответил тишиной. В ней было больше согласия, чем во многих «да». Она закончила с дезинфекцией, взялась за новый бинт. — Ты… — начал он, глядя, как её пальцы ловко наматывают белую ленту вокруг его торса, — не… стесняешься? Она прищурилась. — Чего? — уточнила. — Меня, — медленно сказал он. — Моего… — кивнул на кровь, шрамы, собственное тело, — всего этого. Она задумалась. Отматывая абсурдную картинку со стороны: она, в почти прозрачном халате, склоняется над мужиком, у которого тело — как карта боевых действий, а лицо — как файл со списком смертей. — Стесняюсь ли я того, что ты лежишь у меня дома, полуголый, с дыркой в боку? — проговорила, как бы примеряя вопрос. — Или того, что я прикасаюсь к тебе? — И… того и… другого, — кивнул он. Она покачала головой. — Я стесняюсь… после, — честно ответила. — Когда процесс заканчивается и до меня доходит, в каком виде я тут бегаю. — Легко усмехнулась. — Но пока я «в деле» — у меня одна цель. — Наклонилась пролить немного антисептика. — Чтобы ты не сдох. Всё остальное — фоновый стыд, с ним разберёмся потом. — Ты ходишь тут… — он скосил взгляд на полупрозрачную ткань, — как будто одна. Она посмотрела на себя, потом на него, и уголки её губ приподнялись. — Во‑первых, я дома, — спокойно ответила она. — Во‑вторых, я действительно проснулась и забыла, что у нас в гостиной лежит знаменитый Каратель. Она слегка пожала плечами. — В‑третьих… — она чуть наклонилась ближе, снова возвращаясь к его повязке, — сейчас мне важнее, чтобы твоя рана не загноилась, чем то, что ты видишь мои колени. Стеснение подождёт. Инфекция — нет. Он коротко хмыкнул. — Ты говоришь как медик. — Я говорю как человек, который слишком часто вытаскивает из одного идиота то пули, то стекло, то гвозди, — спокойно ответила она. — Ты у меня второй в очереди. — Второй? — он поднял брови. — И кто же первый? — хотя и так знал ответ на этот вопрос. — Мэтт, — усмехнулась она. — Его ночные приключения — отдельный сериал. «Сломал ли сегодня Мёрдок что‑то ещё?». Он выдохнул, почти смеясь. — Да, — тихо сказал он. — Похоже, у нас с ним одинаковые хобби. — Угу, — кивнула она. — С той разницей, что он не убивает. Фрэнк на секунду замолчал. — Ты правда в это веришь? — тихо спросил он. — В то, что он не убивает? — переспросила она. — Да. Потому что я знаю его. И потому что, — она усмехнулась, — если бы он начал убивать, я бы уже давно это почувствовала. Она чуть склонила голову. — Почему ты спрашиваешь? Он пожал плечами, будто это не важно. Хотя было. — Просто… — хрипло сказал он. — Иногда я думаю, что вы идеализируете его. Он взглянул на неё. — И меня это злит меньше, чем должно. Она вскинула бровь. — Ты ревнуешь? — с легкой, но не злой иронией. — К нему? — он хмыкнул. — Нет. Скорее… к тем, у кого ещё есть шанс остаться чистыми. Она усмехнулась, но в глазах мелькнула боль. — Чистыми? — повторила. — Я видела, как он приходит домой. В крови, в синяках, с руками, дрожащими от злости. Смотрела, как он ночью сидит на кухне и не может допить чашку чая, потому что руки трясутся. Она чуть пожала плечами. — Если это — «чистота», то я боюсь представить, что по твоим меркам — грязь. Он смотрел на её лицо. На концентрацию, которая делала её ещё красивее, чем любой макияж. Красота — не кукольная, не аккуратная, а живая, с лёгкими кругами под глазами, с растрёпанными волосами, с трёхдневным маникюром, который уже начал обдираться. Он долго молчал, глядя на неё. — Ты сильная, — наконец сказал он. Она фыркнула. — Я? — переспросила. — Я — нервный, эмоционально неустойчивый человек, который смотрит слишком много сериалов, ест ночью под одеялом и иногда плачет от рекламы лекарств от простуды. Сильный тут — он, — она кивнула в сторону спальни Мэтта. — И ты. Только вы эту силу используете по‑разному. А я… просто пытаюсь между вами как‑то балансировать. — Балансировать… — задумчиво повторил он. — Между кем и кем? — Между Карателем и Сорвиголовой, — спокойно ответила она. — Между тем, кто убивает, и тем, кто… — она чуть усмехнулась, — ...не убивает, но иногда очень хочет. Он снова посмотрел на неё с тем странным выражением: облегчённого узнавания и тихого ужаса от того, что его так просто раскладывают по полочкам. — И ты не… — начал он. — Не ломаюсь? — закончила она. — Иногда — ломаюсь. Иногда сижу в душевой, включаю воду погорячее, чтобы свои всхлипы не слышать. Иногда хочу всё послать. Продать свою квартиру, уехать в какой‑нибудь условный Портленд, завести собаку и притвориться, что мир состоит только из кофеен и книжных магазинов. Он посмотрел прямее. — Почему не уедешь? — спросил он. — Ты ведь можешь. Ты… не обязана жить рядом с этим. Она глубоко вздохнула. — Не могу, — честно сказала. — Я не… — она пожала плечами. — ...не умею оставлять своих. Мэтта — тем более. Даже если иногда очень хочется его стукнуть чем‑нибудь тяжёлым по голове, чтобы он хоть одну ночь поспал нормально. Он усмехнулся. — Знакомое чувство. — Ты тоже хотел его стукнуть? — Джули приподняла бровь. — Много раз, — кивнул он. Пауза. — И не только стукнуть. Она вздохнула. — А сейчас? Сейчас ты лежишь у него дома, пьёшь кофе, а я зашиваю твои дыры. Мир странное место. — Странное, — согласился он. — Особенно, когда… — он посмотрел на кружку, потом на неё. — ...когда оказывается, что сестра человека, которого я считал сумасшедшим фанатиком, сама тот ещё сумасшедший фанатик. — Фанатик чего? — изогнула бровь Джули. — Веры в людей, — ответил он. Она на секунду затихла, потом хмыкнула. — Это не фанатизм, — сказала она. — Это… тупость. Но… — она подняла на него взгляд. — ...если честно, я лучше буду тупой, которая верит, что внутри тебя всё ещё есть что‑то человеческое, чем стану ещё одним человеком, который видит в тебе только оружие. Этого у тебя и так достаточно. Он отвернулся, глядя куда‑то в угол комнаты, где мерцала тень от лампы. — Ты… — начал он, тяжело подбирая слова. — Ты не знаешь, на что я… способен. — Я видела, — отрезала она. — И слышала. И всё равно — да. Всё равно верю, что там что‑то осталось. Иначе ты бы не пришёл. Он вдохнул глубже. Дыхание на секунду дрогнуло. Молчание стало гуще. — Вчера, — сказал он вдруг, тихо, — когда я стучал… — он взглянул на дверь. — ...я шёл сюда и думал, что… наверное, это будет… — он чуть улыбнулся безрадостно. — ...последнее место. — В смысле — последнее? — нахмурилась она. — Последний порог, — пояснил он. — Если бы он не открыл. Или послал. Или… ты бы… — он на секунду встретился с её взглядом. — Я бы, наверное, не пошёл никуда дальше. Остался бы… на лестнице. И… — он замолчал, но было понятно, чем продолжится фраза. Джули несколько секунд молча смотрела на него. — Тогда, — сказала она спокойно, — мне очень приятно, что ты выбрал именно эту лестницу. Он чуть приподнял бровь. — Это было не… — начал он. — Не комплимент? — уточнила она. — А я именно так и восприняла. Он выдохнул, почти усмехнувшись. — У тебя все мои слова превращаются во что‑то… мягче, чем я хотел. — Это мой скрытый талант, — пожала она плечами. — Переводить мужское мычание на человеческий. Он хрипло фыркнул. — Я не… — начал он. — Да‑да, — перебила она. — «Я не такой, я особенный». Пауза. Они оба улыбнулись чуть шире. На кухне тихо щёлкнули часы. За окном что‑то зашуршало — первый мусоровоз за утро. Вдали зевнул гудок. — Ты… — начал он после паузы. — Ты ведь понимаешь, что то, что я делаю… — он смотрел ей прямо в глаза. — ...не изменится? Ни от твоей веры, ни от этого кофе, ни от бинтов. — Понимаю, — кивнула она спокойно. — И всё равно… — он сжал пальцы на кружке, — ...ты сидишь здесь. И… — он сжал губы, не найдя слова. — И всё равно — да, — мягко закончила она. — Это моя проблема, не твоя. Он покачал головой. — Это… уже и моя, — сказал он. — Потому что я… — он нахмурился, будто это слово причиняло ему физическую боль. — ...чувствую ответственность. — Ненавижу это слово, — вздохнула она. — Я тоже, — кивнул он. — Но ты… — он посмотрел на неё. — ...ты не та, кого я хочу… — он замолчал, но она поняла. — Увидеть в сводке новостей? — спокойно произнесла она. — В колонке «гражданские потери»? Он кивнул. — Я не хожу по ночным складам и не заключаю сделок с мафией, — напомнила она. — У меня очень скучная жизнь. Работа, сериалы, чай, брат и… случайные Каратели на диване. Он чуть прищурился. — Скучная? — По сравнению с вашей, — фыркнула она. — Сплошная бытовуха. Но знаешь… — она допила кофе, поставила кружку, поджала ноги сильнее. — ...мне эта скука нравится. Я хочу, чтобы она у меня была. Чтобы… — она посмотрела на него внимательнее. — ...такие, как ты и мой брат, выходили туда, где ад, а потом иногда возвращались туда, где просто… варится кофе. Он глубоко вдохнул. — Это… — сказал он. — ...опасное желание. — Для кого? — спросила она. — Для тех, кто возвращается, — ответил он. — Потому что… — он посмотрел в окно, где небо уже чуть светлело. — ...чем чаще ты видишь такие утра… тем больнее, когда понимаешь, что они не для тебя. Она тихо произнесла. — Ты сейчас серьёзно думаешь, что это утро не для тебя? Он молчал. — Ты дышишь? — уточнила она. Кивок. — Кофе пьёшь? — продолжила она. — Да, — хрипло. — Рана зашита? — кивнула на его бок. — Да. — Тогда, извини, но это утро — тоже твоё, — заключила она. — Хотя бы на эти пару часов. Он глянул на неё так, будто этот вывод был для него почти кощунством. — Когда всё это закончится, — сказал он, — я… — он замолчал, не зная, как сформулировать. — ...я не останусь. Я не смогу стать… частью этого. — Никто тебя и не просит, — пожала она плечами. — Я не строю в голове сказки про то, как Каратель бросает свою войну и переезжает к нам, чтобы вместе смотреть ситкомы. Расслабься. Он слегка выдохнул, даже не осознавая, что задерживал воздух. — Но, — продолжила она, — это не значит, что между тобой «там» и тобой «здесь» не может быть… моментов. Ночей. Утреннего кофе. Разговоров. Ты же не робот. Ты человек, у которого почему‑то до сих пор бьётся сердце. И мне… — она чуть смущённо усмехнулась. — ...нравится, что оно бьётся сегодня здесь. Он отвёл взгляд, смотря на маленькую пулю в миске. Она лежала там, как немой символ: то, что было в нём, теперь — снаружи. — Ты… — сказал он немного хриплее. — ...слишком много даёшь мне... чего‑то. Чего я не просил. — Добро пожаловать в отношения с людьми, — спокойно ответила она. — Иногда они дают больше, чем ты просил. Иногда — меньше. Редко совпадает. Он хмыкнул. — У меня… обычно меньше, — признал он. — Ну, считай, что у тебя временно изменился тариф, — бросила она. Он посмотрел на неё снова. В её лице не было жалости. Было… принятие. Не согласие, не одобрение. Просто принятие факта: вот он — такой, какой есть. Со всем дерьмом. И всё равно — сидит здесь. И всё равно — человек. И это, чёрт подери, было страшнее, чем любая перестрелка. Потому что если его начнут видеть как человека… ему самому придётся вспомнить, что он им был. За дверью послышалось лёгкое шевеление. Мэтт немного пошевелился во сне, изменил позу. Но пока не проснулся. — У тебя ещё… — Джули взглянула на часы на стене, — ...почти четыре часа. До того, как начнётся наш балаган с работой и Фогги. Ты можешь или лежать, или… — она пожала плечами. — ...говорить. Можешь молчать. Я не требую от тебя душевных откровений. Он усмехнулся. — Ты уже почти их устроила. — Это у тебя внутренний монолог на километр, — указала она. — Я просто иногда задаю правильные вопросы. Он задумался. — Ты… — начал он осторожно, — ...если бы могла… — он на секунду замялся, — ...ты бы изменила что‑то в том, как живёшь? Она задумалась всерьёз. — В глобальном смысле? — спросила. — В любом, — ответил он. Она поджала губы, размышляя. — Наверное… — начала она, — ...я бы… не пыталась так отчаянно быть «нормальной» в двадцать. Не тратила бы кучу времени на попытки вписаться. В компании, в отношения, в представления близких людей, общества. — Она чуть усмехнулась. — Всё равно не получилось. Он внимательно слушал. — А сейчас… — продолжила она. — ...я бы, наверное, стала чуть аккуратнее с тем, к кому прирастаю. Но… — она посмотрела на него с лёгкой грустью. — ...это как говорить: «я бы хотела меньше дышать». Не получается. Я привыкаю. И… — она развела руками. — ...живу с последствиями. — Сейчас ты… — он склонил голову, — ...привыкаешь? — К тебе? — переспросила она. — Чуть‑чуть. Не настолько, чтобы вышивать твоё имя на наволочках, но достаточно, чтобы в следующий раз, услышав слово «Каратель», думать не только о кровавых заголовках, но и о том, как ты морщишься, когда я стараюсь не сделать тебе больно. Он уставился на неё. Как будто она предложила переписать всю его личную историю. — Ты… — выдохнул он. — ...сойдёшь с ума с такими ассоциациями. — Уже, — пожала плечами она. — Я живу с Мэттом. Помнишь? Он снова хрипло рассмеялся — коротко, но это всё равно был смех. Настоящий. — Ты… — сказал он, — ...опасна, Джули. — Потому что у меня есть язык? — приподняла бровь она. — Потому что ты… — он поискал слово, но так и не нашёл. — ...видишь. Больше, чем надо. Она пожала плечами. — Наследственное. Он кивнул, соглашаясь. Они ещё какое‑то время сидели в этом странном, хрупком равновесии: между шутками и откровенностью, между болью и спокойствием, между человеком, который привык жить в огне, и женщиной, которая — на свою беду — не боялась подходить к этому огню близко. За окном постепенно светало. Серый свет стал пробиваться в щели между шторами. Город начинал просыпаться — где‑то позванивал трамвай, кто‑то хлопнул дверью машины, внизу послышалась первая ругань дня. У них было ещё несколько часов до того, как мир ворвётся сюда в полную силу: звонками, делами, страхами. Пока же — был только тихий ранний час, кофе, диван, бинты и двое людей, которые, по всем законам здравого смысла, не должны были находиться по одну сторону стола. Но были. Фрэнк поймал себя на мысли, от которой сам же вздрогнул: ему не хотелось уходить. Впервые за долгое, очень долгое время, он не хотел немедленно бежать обратно в кипящий котёл. Его тянуло задержаться — ещё на час, на два. Посидеть. Послушать, как она бросает свои саркастические замечания, как морщится от слишком крепкого кофе, как шутит о вещах, от которых другим становится не по себе. Это было… неправильно. Но так, чертовски, по‑человечески приятно. И, может быть, именно это его и пугало больше всего. — И… — он всё‑таки продолжил, — не боишься? Она резко взглянула ему в глаза. — Ты уже спрашивал, — напомнила. — Тогда… — он чуть пошевелился, от чего она вынуждена была положить ладонь ему на грудь, чтобы остановить, — я был… в крови. — Криво усмехнулся. — А сейчас ты в бинтах и с макаронами в животе, — кивнула. — И больше похож на человека. Он чуть приподнял бровь. — И? — мягкий вызов. — И я всё равно не боюсь так, как должна бы, — ответила она. — Потому что ты пришёл сюда не ломать нам дверь и не угрожать. Ты пришёл за помощью. — Пожала плечами. — Монстры так обычно не делают. Они не извиняются за то, что мешают романтическим вечерам. Он слабо усмехнулся, вспоминая собственную фразу со вчерашнего. — Я… не… хороший, — сказал. Без драматизма. Просто факт. — Я не дура, — ответила она так же просто. — Я знаю, что у тебя руки по локоть в крови. — Она дотянула бинт, закрепила. — Но у меня в жизни был уже один человек, который считал, что он не хороший и вот‑вот станет монстром, если сделает шаг в сторону. — Взгляд скользнул в сторону комнаты Мэтта. — И как‑то так вышло, что он всё ещё мой любимый брат, а не монстр. Он молчал пару секунд. — Он не как я, — произнёс. — Да, — согласилась она. — Он — гораздо более выносимый в быту. — Поджала губы. — И не стреляет в людей. Но общее у вас одно: вы оба почему‑то думаете, что ваше право на жизнь, на тепло, на нормальный дом и людей рядом… меньше, чем у кого‑то ещё. Он отвёл взгляд. — Дом… был, — тихо сказал. — Его больше нет. — И ты решил, что теперь ты не заслуживаешь другого, — кивнула. — Классика жанра. — Это не… — начал. — Не «достоинство», а «наказание», да? — закончила. Он резко посмотрел на неё. Глаза сузились. — Ты… слишком много… видишь, — медленно произнёс. — Это моя работа, — напомнила. — Я частный детектив. — Уголки губ дёрнулись. — Я вижу так много, что уже давно хочу выколоть себе глаза, но, к сожалению, это моя гордость и хлеб. Он не удержал короткий смешок, который тут же превратился в стон, когда бок больно отозвался на резкий выдох. Она автоматически положила ладонь ему на плечо, мягко прижала. — Тише, ковбой, — сказала. — Смеяться будем, когда швы заживут. Сейчас — тихий режим. Её пальцы всё ещё лежали на его коже. Он чувствовал каждый миллиметр. Чувствовал, как через это простое касание в него проникает нечто, что можно было назвать заботой. Та, с которой у него почти не осталось ассоциаций. Забота у него в жизни всегда была связана с его женой и детьми. А после их смерти это слово исчезло, как имя, которое больше нельзя произносить. И вот, сейчас, какая‑то девчонка в прозрачном халате, с растрёпанными волосами и острым языком, прикасается к нему, бинтует его, и в каждом движении — не долг, не страх, а именно забота. Неожиданно для самого себя он сглотнул. В горле пересохло. Она услышала этот звук. — Воды? — спросила. Он кивнул. — Могу сам… — начал. — Можешь, но не будешь, — отрезала. — Я уже в роли медсестры, дай мне доиграть. Она встала, прошла на кухню — его взгляд всё равно невольно проводил её, как бы он ни отворачивался. Она наливала воду, спиной к нему, и только сейчас заметила отражение в кухонном стекле. Полупрозрачный халат. Силуэт. Он на диване. Она вернулась с водой. Протянула стакан. Он поднял руку, но чуть промазал — не из‑за слабости, а потому что на секунду взгляд зацепился за линию её ключиц, едва видимых под халатом. Она подхватила его пальцы своей ладонью, вложила в них стакан. — Держи, — сказала тихо. Он сделал глоток. Холодная вода прокатилась по горлу, напомнив, что жизнь — не только порох и адреналин. Когда он отдал ей пустой стакан, их пальцы снова на миг задержались друг на друге. Он почти физически почувствовал, как тепло её кожи отзывается где‑то под грудиной. И это его раздражало. Потому что это — слабость. Потому что это — опасно. Потому что это — то, чего у него больше не должно быть. — Ты… — начал он, хрипловато, словно голос запнулся, — знаешь… кто я. Это был не вопрос. Утверждение. Она кивнула. — Примерно, — ответила. — Я слышала версию Фогги «он псих и ходячая радиация». — Взглянула ему в глаза. — Слышала версию Мэтта — более деликатную, но с тем же посылом. — Пожала плечами. — И вижу свою версию — мужик с кучей шрамов, дебильным чувством справедливости и полным отсутствием уважения к собственному телу. Он моргнул. — Дебильным? — переспросил. — Да, — подтвердила спокойно. — Потому что любое чувство, которое требует от тебя пожертвовать собой каждый раз, — дебильное. — Улыбнулась криво. — Я знаю, о чём говорю. У меня брат такой. Он чуть склонил голову. — Ты его… — кивок в сторону комнаты, — держишь…? — Держу ли я его от края? — догадалась. — Пытаюсь. — Засмеялась безрадостно. — Иногда у меня выходит. Иногда — нет. Иногда он срывается, иногда… — повела плечами, — иногда я ору на него так, что наши соседи, наверное, считают меня демоном. — Орешь… — медленно произнёс он, — на Красного? — Ага, — небрежно ответила. — А что, много людей в городе могут похвастаться, что орали на двух линчевателей за сутки? — Усмехнулась. — Вчера — на одного дома, сегодня — на второго. Он фыркнул. — Ты… не такая, как… — он на секунду задумался, — люди, которых я обычно вижу. — Люди, которых ты обычно видишь, — заметила, — это, скорее всего, либо преступники, либо копы, либо жертвы. — Вздохнула. — Я в этих трёх категориях не числюсь. — Ты… не жертва, — согласился он. — Очень рада, что ты это заметил, — усмехнулась. — А то иногда мне кажется, что весь мир очень хочет сделать из меня униженную страдалицу, а я, сука, не поддаюсь. Он смотрел на неё пристальней. В этом взгляде всё меньше было анализа угрозы и всё больше… чего‑то человеческого. — Ты… — начал он, — не боишься… быть рядом… со мной? Она подумала. Не отшутилась сразу. — Я боюсь… — произнесла она, тщательно подбирая слова, — не тебя. — Пауза. — Я боюсь, что твой мир… — махнула рукой неопределённо, — со всеми его трупами, войной, кровью… — сжала пальцы в кулак, — ещё раз попытается откусить кусок от моей жизни. — Взгляд стал жёстче. — Он уже один раз откусил у меня брата. Я не готова отдавать ему ещё и себя. Он сжал зубы. Её мир — тоже пострадал из‑за таких, как я. Таких, как он. Таких, как мы. Он хотел сказать, что уйдёт, как только сможет встать. Хотел дистанцироваться, чтобы не стать ещё одной угрозой в её жизни. Но из горла вместо этого вылезло: — Я… не хочу… тянуть тебя… в это. Она усмехнулась. — Поздно, — отрезала. — Ты уже лежишь на моём диване. — Пожала плечами. — И давай честно, это больше про твоё желание «не привязываться», чем про мою безопасность. Он замолчал. Попала. В яблочко. Тишина повисла между ними плотным, но не давящим слоем. Она убрала пустой стакан, вернулась к дивану, села уже на край — ближе, чем «деловая дистанция медсестры». Халат немного разъехался, обнажив колено. Он заметил — и тут же оторвал взгляд. Она улыбнулась краешком губ, явно зафиксировав его усилие. — Слушай, — сказала, — а у тебя вообще было что‑то… — она повела рукой, — нормальное после «до»? Он нахмурился. — Нормальное? — переспросил. — Ну да, — кивнула. — Что‑то, что не связано с кровью, смертью и твоей священной войной. — Вздохнула. — Друзья? Кто‑то, с кем можно просто… — она пожала плечами, — позавтракать, не обсуждая списки целей. Поспорить не о морали, а о том, какой сериал смотреть. Пойти в парк, в кино, в бар. — Усмехнулась. — Поцеловаться, в конце концов. — Она бросила на него взгляд. — Или с момента, когда ты стал Карателем, «нормальную жизнь» просто выключили тумблером? Он сжал челюсть. — Было… — начал. — Некоторое время… — замолчал, вспоминая: ночи в полупустых квартирах, попытки быть «просто парнем», а не машиной для убийства, неудачные попытки заводить связи, которые всё равно горели в том огне, что он носил внутри. — Но… — покачал головой, — это… не держится. Со мной. — Потому что ты уходишь, — мягко сказала она. — Или потому что всё вокруг взрывается? — И то, и другое, — горько усмехнулся он. Она откинулась немного назад, опёршись ладонями о край дивана. — Я не спрашиваю, чтобы вытащить из тебя какую‑то исповедь, — заметила. — Просто… хочу понять. — Вздохнула. — Ты знаешь, почему ты меня… — она повела пальцем между ними, — триггеришь? Он удивлённо приподнял бровь. — Триггерю? — переспросил. — Ага, — кивнула. — Мой брат — человек, который каждую ночь идёт туда, где больно, грязно и страшно. Он возвращается, иногда разбитый, иногда еле живой, и я каждый раз думаю: «сколько ещё?» — Она закусила губу. — И вот ты. Человек, который идёт туда же, только ты ещё и стреляешь. И каждый раз, когда ты делаешь выстрел, ты, по сути, говоришь: «Я выбрал их судьбу, а не закон». — Посмотрела на него внимательно. — И мне одновременно хочется тебя понять… и врезать. Он долго её изучал. В этом взгляде уже не было стандартной подготовки к бою. Там было… признание того, что перед ним человек, которого он не может просто свести к категории «мирный гражданский». — Дай… шанс, — неожиданно произнёс он. — Первое… сделаю не… я. Она приподняла бровь. — Это угроза или предложение? — уточнила. Он чуть усмехнулся. — Предложение, — сказал. — Дай шанс… себе. Решить, кто я. Не по… их словам. А по… — он кивнул в сторону бинта, — по тому, что… увидела. Она задумалась. Чуть прижала губу к зубам. — Ладно, — сказала. — Справедливо. — Наклонила голову. — Но и ты дай себе шанс. — Зацепила его взгляд. — На что‑то, кроме войны. Он хотел ответить резко, отшутиться, сказать: «Моё время на шансы закончилось, когда…», но она смотрела так, что слова застряли. И он вместо этого просто кивнул. Едва заметно. Но для неё это было больше, чем длинная оправдательная речь. Он поймал её взгляд. Чуть дольше, чем требовала ситуация. Она смотрела внимательно, пристально, не отводя глаз. И, главное — без страха. Без этого инстинктивного замирания, которое он часто видел, когда люди узнавали, кто он. Её глаза говорили: «Тебе больно?», а не: «Ты монстр?». И от этого у него внутри всё странно сжималось. Он старался не смотреть на её халат. Старался не думать о том, как близко она сидит. Как волосы падают ей на щёку. Как от неё пахнет — не дорогими духами, а чем‑то простым, но тёплым. Как её пальцы уверенно двигаются по его коже, как будто это самое обычное дело. Он молчал. Слова застряли где‑то в горле. Она, словно почувствовав, что зашла на слишком тонкий лёд, мягко сменила тему. — Как ты вообще… — начала она, — переживаешь всё это? Она задумчиво намотала край бинта на его бок. — Война. Потеря семьи. Всё, что потом… Он чуть отвёл взгляд. — Плохо, — честно ответил он. Он говорил неохотно, но почему‑то — говорил. — Большую часть времени — никак. Делаешь то, что нужно. Ночью — работаешь. Днём — прячешься. Иногда — суд. Иногда — больница. Он вздохнул. — А иногда… появляются такие вот странные места, как это. — Он кивнул в сторону комнаты. — Где на тебя не орут, не стреляют и не подают в розыск. И ты… Он замолчал, подбирая слово. — И ты? — мягко подтолкнула она. — И ты забываешь, — с трудом произнёс он. — На пару секунд. Он хрипло усмехнулся. — А потом вспоминаешь — и это больнее, чем пуля. Она смотрела на него внимательно. Без жалости, но с заинтересованной, живой эмпатией. — Вот это, — тихо сказала она, — очень похоже на то, что я вижу в Мэтте. Она подняла на него глаза. — Он тоже иногда «забывает» здесь. Со мной. А потом… — она выдохнула, — потом уходит и возвращается другим. — И ты всё равно… — он поискал глазами слово, — остаёшься рядом. — А что мне делать? — пожала она плечами. — Бросить его? Сказать: «ты слишком сломан, иди сам с собой разбирайся»? Она покачала головой. — У меня… — она чуть улыбнулась, — дурацкая привычка: если я вижу, что человек тонет, я сначала вытаскиваю его за шкирку, а потом уже спрашиваю, почему он полез в воду. Он коротко усмехнулся. — И как часто тебя тянут за собой вниз? — спросил он. — Достаточно, — честно ответила она. — Но я всё ещё здесь, — она развела руками, — что уже неплохо. Она коснулась бинта на его боку, проверяя натяжение. — И ты тоже всё ещё здесь. Он почувствовал её пальцы — через бинт, через кожу, через боль. И внезапно понял, что за все эти годы так давно не ощущал человеческого прикосновения, которое не связано с насилием или драками. Не хватка. Не хват. Не удар. Просто — касание. Тёплое. Уверенное. Живое. Мурашки побежали по груди, по спине, по рукам. Он услышал собственное дыхание — оно стало чуть глубже, чуть неровное. Он откашлялся, пытаясь вернуть голос в привычный тон. — Ты не похож на чудовище из газет. Ты похож на… очень уставшего человека, который всё ещё почему‑то держится. — сказала Джули. Он сжал челюсть. Внутри всё сжалось вместе с ней. — Они тоже… — начал он, — были «очень уставшими людьми». Те, кого я… — Нет, — перебила она мягко, но твёрдо. — Не передёргивай. Она чуть наклонилась ближе. — Я не оправдываю всё, что ты сделал. Не могу. Но я и не живу в мире, где всё чёрное и белое. Ты… — она искала слово, — сложный. Как и Мэтт. Она криво усмехнулась. — Как и я, если на то пошло. Он выдохнул. — Тебе не место в нашем мире, — глухо сказал он. — Поздно, — пожала она плечами. — Ваш мир уже пришёл ко мне домой. Вчера. — Правда, не буду врать — я бы предпочла, чтобы он приходил в менее кровавом виде. Он тихо усмехнулся. — Я запомню, — сказал. — В следующий раз постараюсь заходить без дыр. — Вот и договорились, — отозвалась она. Между ними на секунду повисла тишина. Её дыхание — ровное, но чуть учащённое. Его — тяжёлое, срывающееся на более глубокий выдох. Город снаружи замер на секунду, прежде чем где‑то опять рявкнул мотор. — У тебя… — неожиданно сказала она, слегка отстранившись, но не отходя, — глаза… не такие, как я представляла. Он моргнул. — Какие… ты себе их представляла? — хрипло спросил. Она задумалась. — Честно? — спросила. — Угу. — Холодные, — сказала она. — Как у снайпера. Как у людей, которые смотрят на мир через прицел. Она слегка замяла его подушку, словно это помогало ей сформулировать. — А у тебя они… — она чуть улыбнулась, — уставшие. И злые. Но не пустые. Он тихо усмехнулся. — Ты, правда, видела много пустых? — Да, — просто сказала она. — В барах. В судах. В новостях. У тех, кто перестал видеть разницу, кого они бьют. Она покачала головой. — У тебя, как ни странно, эта разница всё ещё есть. Даже если ты сам отказываешься в это верить. Он отвёл взгляд, потому что это было слишком… прямо. Слишком глубоко. Он привык, что люди видят в нём одно: оружие. Угрозу. Радиоактивное пятно, от которого лучше держаться подальше. А здесь — кто‑то видел человека. И это пугало его больше, чем все выстрелы за последние годы. — Ты… — он чуть хрипло сказал, — слишком хорошо видишь. — Семейная болезнь, — усмехнулась она. — Просто у Мэтта это другие органы чувств, а у меня — вот это всё, — она указала на глаза и грудь. — И, поверь, это не всегда плюс. Он хмыкнул. Снова повисла пауза. Но теперь она не была дискомфортной. Скорее — странно мягкой. Чайник на кухне зашипел, потом свистнул. Запоздало. — О, — спохватилась Джули. — Мой чай. И твой, кстати, тоже. Она поднялась — халат чуть качнулся, снова слегка разойдясь. Он инстинктивно отвёл взгляд в сторону, чтобы не уставиться. Она заметила этот жест. И впервые, за всё время их утреннего взаимодействия, на её лице появилось… лёгкое, почти застенчивое выражение. Она чуть потуже перехватила пояс на талии, прикрывшись. — Я… — сказала она, — сейчас. Принесу тебе что‑нибудь перекусить. Мэтту потом приготовлю отдельно, он всё равно любит свои тосты подгоревшими. — Не нужно… — начал он. — Нужно, — перебила она, но без нажима. — Ты много крови потерял. Организму нужно за что‑то держаться, кроме… — она махнула рукой в сторону его шрамов, — упрямства. Он мельком усмехнулся. Она ушла на кухню. Вода зашумела, посуда тихо постукивала. Пахнуло жареным хлебом и кофе. Фрэнк остался на диване, глядя в потолок. И, к своему ужасу, поймал себя на том, что ждёт, когда она вернётся. Не потому, что без неё не справится с бинтом или едой. А потому, что рядом с ней — рядом с её спокойным голосом, руками, которые могут и вытаскивать пули, и ставить чайник, — всё происходящее чуть меньше походило на кошмар. Когда Джули вернулась, в руках у неё было два стакана — с водой и с чаем, и тарелка с тостами и яичницей. — Держи, — она поставила воду на стол перед ним, а чай — чуть дальше. — Пей пока воду. Чай через пару минут. Я не хочу, чтобы твой организм сейчас вылетел в космос от комбинации боли и моего общества. Он хрипло фыркнул. — С последним я бы справился, — пробормотал. — О, уверена, — поддела она. Она села на край журнального столика, поставив тарелку ближе к нему. — Попробуй поесть, — сказала. — Медленно. Если станет плохо — скажешь. Он взял тост, откусил. Горло всё ещё было сухим, но хлеб, масло, тёплое яйцо — всё это вместе возвращало телу ощущение… нормальности. Как будто это был обычный завтрак, а не перекус после ночной бойни. Он ел молча почти минуту. Она не торопила. Просто сидела, глядя на него, иногда отпивая из собственной кружки чай. — Ты понимаешь, — вдруг сказала она, нарушая молчание, — что, если Мэтт проснётся и увидит, что я кормлю его друга Карателя на его же диване, у него будет кризис идентичности? — У него уже был, — напомнил Фрэнк. — В суде. И не раз. Она усмехнулась. — Ты помнишь это лучше многих, — согласилась она. Он доел тост, поставил тарелку. — Слушай, — сказал он, глядя на неё внимательно, — почему ты вчера… Он запнулся, подбирая формулировку. Она подняла бровь. — Почему я вчера не выгнала тебя к чёрту, когда Мэтт занёс тебя домой? — сама предложила вариант. — Или не начала кричать, что у меня в гостиной лежит монстр? — Допустим, — хрипло сказал он. Она подумала пару секунд. — Потому что, — медленно произнесла она, — когда я вышла и увидела, как ты в коридоре, с рукой на боку и с лицом, на котором написано «мне больно, но я не признаюсь», — я вспомнила, как Мэтт приходит домой. Она пожала плечами. — И поняла, что разницы меньше, чем хочется. Он нахмурился. — Между мной и Мёрдоком? — спросил он. — Между человеком, который идёт ночью туда, куда не идёт никто, — ответила она, — и человеком, который потом с этим живёт. Она чуть наклонилась. — Я не умею стрелять. Не умею драться так, как вы. Не умею разбираться в законах, как Мэтт. Но я умею… — она усмехнулась, — вытаскивать из людей пули и при этом не вопить. Она пожала плечами. — Это — то, что я могу. И я делаю то, что могу. Особенно, если вижу, что человек хотя бы сам пришёл за помощью. Он молчал. Внутри всё сжалось от простоты и прямоты этих слов. — И… — он чуть хрипло усмехнулся, — всё равно остаётся вопрос. — Какой? — мягко. — Почему ты переживаешь за меня, — сказал он. Она посмотрела на него без улыбки. — Потому что, — сказала она спокойно, — если я начну выбирать, за кого переживать, а за кого нет… я очень быстро превращусь в тех, кого вы оба ненавидите. Она чуть сузила глаза. — А ещё потому, что, как ни странно, ты живой. С болью, с виной, с гневом. И пока ты живой — у тебя есть шанс. Маленький. Но есть. Он скривился. — Шанс на что? — спросил он. — На то, что суд меня простит? Что Бог спишет издержки? Что газеты перестанут писать «монстр»? — На то, что однажды утром, — мягко сказала она, — ты проснёшься не от выстрела в голове, а от того, что кто‑то на кухне ставит чайник. Она улыбнулась. — И поймёшь, что тебе… просто спокойно. Хотя бы минуту. Он отвёл взгляд, потому что слова попали слишком точно. Слишком… по адресу. А внутри, там, где обычно был только холод, растеклось то самое чувство, от которого он пытался отмахнуться с тех пор, как увидел её у плиты. Тепло. Не рвущая на части страсть, не слепая ярость, не жгучая ненависть — он всё это знал слишком хорошо. А вот это — тихое, тянущее, тёплое, чуть щемящее — было почти чужим. Он не знал, что с ним делать. И, как настоящий солдат, решил — пока ничего с ним не делать. Просто — запомнить. Как он лежит на диване в чужой, но почему‑то не враждебной квартире. Как ранний свет медленно пробирается сквозь шторы. Как где‑то в соседней комнате дышит Мэтт, ничего не зная о том, что его миры переплетаются всё сильнее. И как перед ним сидит женщина в лёгком халате, с тёплыми руками и ясными глазами, которая не боится смотреть в глаза его демонам — и при этом варит чай. Он поймал её взгляд ещё раз. — Спасибо, — сказал он тихо. На этот раз — впервые — без бравады, без иронии, без маски. Она кивнула, так же серьёзно. — Пожалуйста, Фрэнк, — ответила она. — Не умирай у меня на диване, ладно? Это… испортит интерьер. Он коротко, хрипло рассмеялся. — Постараюсь, — сказал. И впервые за очень долгое время внутренний голос, который обычно шептал: «Ты всё равно закончишь в крови и одиночестве», на секунду притих. Потому что в этом странном, тихом, ещё тёмном утре в Адской Кухне у него внезапно появился маленький, абсурдный, но реальный ориентир: не умирать. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. Хотя бы ради той, кто без страха держала его судьбу в своих руках — рядом с бинтами, пинцетом и чаем. В коридоре что‑то тихо скрипнуло. Оба автоматически повернули головы в сторону звука. Шаги. Сонные, чуть тяжёлые. Мэтт. — Ну, — вздохнула Джули, — пришёл наш утренний зануда. Она поднялась с дивана, по пути снова подтягивая халат. — Я переоденусь, — бросила через плечо Фрэнку. — А то мой брат ещё упадёт в обморок, увидев, что я тут по дому расхаживаю перед его другом, как богиня шёлка. Он хмыкнул. — Богиня… шёлка, — повторил вполголоса, усмехнувшись, когда она уже пошла в свою комнату. Слова прозвучали в комнате странным эхом. Смешным и опасным. Он проводил её взглядом до самой двери в коридоре. Ему не хотелось, чтобы она уходила из комнаты. Ощущение, что с её присутствием внутри него что‑то светлеет, было почти физическое. Когда она скрылась, он остался один — с тиканьем часов, с патронами в голове и с мягким посвистыванием чайника, который она не до конца выключила. Он сделал ещё глоток чая. «Опасно, — подумал он. — Спокойствие — опасно. Комфорт — опасен. Люди, которые за тебя волнуются, — опасны вдвойне. Потому что ради них…» — он не договорил фразу даже сам с собой. Ради них можно было пойти на то, чего он себе никогда не позволял: сомневаться в собственных методах. Жить дольше, чем требуется его войне. Снимать палец со спускового крючка. Он чуть усмехнулся — устало. «Не волнуйся, Касл, — сказал он себе. — Ты всё ещё в Адской Кухне. Здесь любое тепло быстро выветривается». В спальне наконец послышался тихий голос Мэтта: — Я слышу, как вы оба делаете вид, что я сплю, — донеслось в полумрак. Джули из своей комнаты ответила: — А мы слышим, как ты делаешь вид, что это тебя смущает! Фрэнк, сам того не желая, коротко, но по‑настоящему рассмеялся. Смех тут же отдался в боку болью, но на секунду — стоил того. Он откинул голову назад и закрыл глаза. Ему было больно. Ему было странно. Ему было хорошо. И это «хорошо» пугало его гораздо больше, чем выстрелы, ножи и тени в переулках. Потому что там, за дверью, жила девушка, которая видела в нём Фрэнка, а не только Карателя. И если она продолжит смотреть так дальше, он рискует вспомнить, что он вообще‑то когда‑то был человеком. А человек, который помнит, что он человек, — гораздо хуже машины для убийства. Но в этот момент, пока рассвет робко пробивался сквозь щели жалюзи, он позволил себе одну маленькую роскошь, которой не позволял уже много лет: он хотел, чтобы утро не заканчивалось. Хотел ещё хотя бы пару минут видеть, как она возится на кухне. Хотел ещё пару прикосновений её рук к своей коже — не как к мишени, не как к досье, а как к живому телу. Так началось их утро. Не с выстрела. Не с крика. А с чайника, бинтов и того странного, тёплого чувства, от которого Фрэнк Касл давно отучил себя, но которое, чёрт возьми, начинало медленно, упрямо возвращаться. И пока Мэтт потягивался в коридоре, а чайник тихо шипел на плите, Фрэнк Касл — Каратель, линчеватель, убийца, военный — лежал на диване и чувствовал, как в его груди растекается что‑то тёплое, незнакомое и страшно притягательное. То, что потом Джули, прищурившись, назовёт очень простым словом: Надежда.