ЛИНЧЕВАТЕЛЬ ПО СОСЕДСТВУ

На кухне пахло тостами и чем‑то удивительно домашним — не ресторанным, не барным, а именно вот этим: хлеб, масло, немного яиц, овсянка, дешёвый, но бодрый кофе и чай. Фрэнк ел медленно. Не потому что боялся обидеть Джули, а потому что тело, привыкшее к консервам, сухпаю и перекусам в подворотнях, почти с недоверием принимало нормальную, горячую еду, сваренную не из страха, а потому что так делают по утрам. Он устроился на диване полулёжа, чтобы не дёргать бок, тарелка стояла на журнальном столике. Джули успела сделать яичницу, овсянку, поджарить хлеб, сунуть ему под нос всё это со словами: «Ешь. Мне нужна живая статистика, а не труп на ковре». Потом она включила ноутбук, положила его себе на колени, подогнула под себя ногу и зарылась в почту. Джули сидела напротив, на другом конце дивана, но этого было достаточно, чтобы его мозг методично фиксировал всё, что ему видеть было категорически противопоказано. Он заставлял себя смотреть выше — на её лицо, на пальцы, летающие по клавиатуре. Иногда — на экран, где мелькали строчки писем. Она читала быстро, иногда прищурив глаза. То хмыкала, то тяжело выдыхала, то бормотала: — Что за херню ты написал, чёртов кретин… — Так, так, так… да, конечно, «вы просто не понимаете, моя жена сошла с ума» — ага, сука, расскажи мне ещё. — Нет, я не буду читать ваше «привет, красотка, у меня есть для вас деловое предложение»… иди в жопу, Эдвард. Пальцы летали по клавиатуре с отработанной уверенностью человека, который уже устал сдерживаться. Брови то поднимались, то сходились. Иногда Джули тихо, очень тихо, шептала себе под нос: «пиздец», «сука» и «да что с вами не так, люди». Фрэнк ловил себя на том, что улыбается. Не широко, не открыто — уголком губ, еле заметно. Но это было именно то — настоящая, тёплая, тихая улыбка, которой он сам от себя не ожидал. Он мог бы, наверное, сидеть так часами: тепло, еда, чай, её тихий голос и негромкий стук клавиш. Почти как раньше. Почти как дома. Хватит. Внутри тут же включился другой голос — тот, который всегда кричал: «Нельзя. Не твоё. У тебя нет права на это». Он чуть нахмурился, отогнав лишние ассоциации. В этот момент на столике завибрировал телефон. Джули даже не вздрогнула — просто на автомате протянула руку, глянула на экран. «Бретт Махоуни». Она вздохнула: — О, мой любимый детектив, — пробормотала. — Чего ты там забыл в пять утра? Нажала «принять» и на секунду замерла. Взгляд непроизвольно перескочил на Фрэнка. Он пил чай — остатки — держа кружку в крупной руке. Глаза у него были полуприкрыты, но она уже знала, что в таком состоянии он всё равно фиксирует каждое слово. Она, чёрт знает почему, почувствовала: лучше, если он услышит сам. Не потому что она ему что‑то должна. А потому что ненавидела игры в «я это скрою, потому что так безопаснее». И включила громкую связь. Повернула телефон экраном к себе, положила на диван так, чтобы микрофон ловил голос. Фрэнк чуть напрягся. Копы. Отлично. Утро становится всё веселее. — Мёрдок слушает, — сонно, но с фирменной усмешкой произнесла Джули, откидываясь на спинку. — Бретт, ты время вообще видел? Нормальные люди в это время спят. Из динамика тут же раздался знакомый мужской голос, бархатный, с лёгкой хрипотцой и полицейской усталостью: — Мёрдок, я что‑то забыл, с каких пор ты считаешь себя нормальной? Фрэнк краем глаза увидел, как она ухмыльнулась, но не отвлеклась от ноутбука. Пальцы продолжали печатать; она умела вести два процесса одновременно. — Меня признали нормальной в трёх штатах, — парировала она. — Просто они об этом ещё не знают. — Да-да, расскажешь мне как‑нибудь, — фыркнул Брэтт. Звук клавиатуры на фоне его голоса выдал: он тоже, скорее всего, в участке и перебирает бумаги. — В общем, слушай сюда, я не просто так дергаю твою драгоценную задницу в шесть утра. — В пять, — поправила она лениво. — Ты ещё хуже, чем будильник. — Будильник хотя бы не говорит мне «иди в участок, у нас к тебе вопросы», — заметил он. — В отличие от меня. Смешок. — Тебе напомнить анекдот про «детектив, который звонит в пять утра, потому что у него нихера нет личной жизни»? — устало проговорил Бретт. Фрэнк прищурился. Махоуни. Он видел его пару раз издалека, слышал о нём больше. Честный коп в грязной системе. Одно из тех исключений, которые доказывали, что система теоретически может работать, если в ней останутся люди вроде него. Но именно такие чаще всего и падали первыми. Джули усмехнулась, пальцы при этом продолжали стучать по клавиатуре. Она буквально вела две войны одновременно: с электронной почтой и с Бреттом. — Напомнить можешь, — отозвалась. — Только учти, я тебя уже давно в разделе «токсичные контакты» держу. Набирая кому‑то ответ, она пробормотала: — Ты, блин, детектив, а звонишь так, будто тебе нечем заняться, кроме как испортить мне утро. — У тебя и без меня утро говно, — фыркнул Бретт. — Так что не бери грех на душу, я тебе только компанию составляю. Потом голос стал немного деловым: — В общем, слушай. Появилась информация, что вчера в районе доков было уничтожено несколько контейнеров с контрабандой. Пауза, шум бумаг: — Снова дело рук Карателя. Фрэнк слегка напряг руку, держащую кружку. Пальцы чуть крепче сжали керамику. Вот оно. Он не поморщился, не выдал себя лицом. Только внутренне сдвинулся в режим наблюдения. — Ты что‑то об этом знаешь? — продолжил Бретт. Джули в этот момент и правда не смотрела ни на телефон, ни на Фрэнка. Она, прищурившись, дочитывала какое‑то особо тупое письмо в ноутбуке, одновременно протянула свободную руку к телефону и чуть придвинула его ближе. Джули изобразила почти идеальное искреннее непонимание. Голос у неё стал почти ленивым, тягучим: — Дело рук кого? — протянула она. — Бретт, я не лезу в ваши дебильные полицейские дела. Это тебе к Мэтту. Он у нас специализируется на душевно больных и нестабильных клиентах. Бретт рассмеялся в трубку. — Ладно, я знаю, что ты не знаешь, — сказал он. — Фогги мне уже всё растрепал, что Джули Мёрдок ненавидит газеты и больших злых мужиков с пушками. Фрэнк откинулся глубже в подушку, глядя на её профиль. Ненавидит больших злых мужиков с пушками, — повторил про себя. Замечательно. Джули театрально всплеснула рукой. — Ах вот как Нельсон обо мне рассказывает? — пробормотала она в сторону. — Молодец, Фогги, — вздохнула она театрально. — Предатель доверия. — Ничего я не ненавижу, я просто избирательна. — Прищурилась. — А Каратель — это тот тип из газет, да? С черепом на бронежилете и отсутствием чувства меры? — Точно он, — подтвердил Бретт. — Судя по сводкам, он вчера устроил там чёртов фейерверк. Контейнеры в хлам, тела по периметру, свидетелей нет. Наши уже устали собирать за ним мусор. На диване Касл медленно потянулся к кружке и сделал вид, что больше заинтересован в чае, чем в разговоре. Внутри при этом у него чуть подкатило что‑то вроде сухого раздражения: «мусор». Контрабанда с оружием, наркота, продажные водилы. Мусор. Я выполняю их работу, а они жалуются. — Бретт, — протянула, — я с завтрашнего дня начну брать деньги за каждый раз, когда ты звонишь мне обсудить дела, в которые я официально не лезу. — Щёлкнула ещё пару раз по клавиатуре, отправляя очередной ответ клиенту. — Я же говорю: это всё к Мэтту. Он любит таких… колоритных типов. — Её взгляд на секунду метнулся в сторону Фрэнка. — Ладно, Мёрдок, я не жду, что ты мне сейчас скажешь: «Да, он только что вышел из нашей ванной». Я слишком хорошо тебя знаю. Фрэнк тихо хмыкнул. Джули продолжила спокойно: — Ещё раз повторяю, что я в ваши дела не лезу… — тут она чуть скривилась — …пока меня туда не затянут. — Щёлкнула мышью. — Что тебе надо‑то? Инфу вывалить или просто поныть? — И то, и другое, — признался он. — Но сначала по делу. — Пауза. — Слушай… — голос стал чуть серьёзнее, — у нас там такой бардак, что мне нужно, чтобы кто‑то с головой подумал, прежде чем мы начнём официально прессовать журналистов и адвокатов. Ты у нас как раз голова. — С усмешкой добавил: — Иногда даже две. Она фыркнула. — Комплименты в пять утра — это подозрительно, — заметила. — Давай уже свои страшные тайны. — Страшные тайны простые, — вздохнул он. — На меня сверху давят: «опять этот ублюдок с черепом, сделайте хоть что‑то, чтобы люди перестали его воспринимать как героя». Журналисты носятся, как тараканы, спрашивают: «Что делает полиция? Где закон?», внутри отдела половина шепчет: «Ну, по крайней мере, он мочит настоящих говнюков», — вторая половина: «А вдруг он перейдёт черту и начнёт стрелять по всем подряд?» — Он помолчал. — А я стою посередине и думаю, как бы нам всем не утонуть. Фрэнк сжал ложку. Серебро чуть скрипнуло между пальцев. Джули отозвалась с привычным сарказмом: — Знаешь, звучит как обычный понедельник в Нью‑Йорке. — Вздохнула. — Ты же понимаешь, что если бы вы нормально сажали тех, кого надо, у таких, как он, было бы меньше работы? — Ага, — сухо сказал Бретт. — И если бы у нас было по единорогу в отделе, преступность упала бы на сорок процентов. — Стал серьёзнее. — Я сейчас не об этом. Я о том, что его действия становятся всё более… — поискал слово, — громкими. Это уже не точечные удары. Это показательные выступления. — В голосе послышалось беспокойство. — И рано или поздно кто‑то кроме бандитов попадёт под раздачу. На диване мышцы у Касла чуть напряглись. «Показательные выступления». Он никогда не любил так думать о своей работе. Он не делал шоу. Он делал — работу. Но то, что это выглядит как шоу для всех остальных — бесило. Джули решила развернуть сценку до конца. — Слушай, — протянула, — так как ты там сказал… — притворно задумалась, — «большой злой мужик с пушкой»? — Улыбнулась. — Ты это о моём вкусе на мужчин или о нём? — О нём, — отозвался Бретт, хмыкнув. — Хотя ты, насколько я помню, любишь всяких отбитых. Она рассмеялась. — Спасибо, Махоуни, — хмыкнула. — Как приятно, что моя репутация живёт своей жизнью. Фрэнк чуть повернул к ней голову, взгляд сузился. Интересно. Джули продолжала играть дурочку. Она всё так же не смотрела на Фрэнка. Даже бровью не повела. Пальцы стучали, курсор мигал, её лицо было абсолютно спокойным. — Кстати, в департаменте полиции Нью‑Йорка, — продолжила она с лёгким ядом, — всегда сначала обращаются к детективам и адвокатам, потому что вы любите копаться в грязи меньше, чем мы? Или как там у вас иерархия работает? Из динамика раздался короткий, искренний смех: — Ладно, Мёрдок, — сказал Бретт, пытаясь не ржать. — Ты с утра злая, как всегда. Чуть посерьёзнел: — Сообщи Мэтту, когда он проснётся, что ему надо заехать ко мне в участок. У нас есть ещё одно дело для него. — Ещё одно? — протянула она, будто бы не особо интересуясь, щёлкая по клавиатуре. — А старые вы что, уже благополучно завалили? — Мы хотя бы пытаемся, — ответил он. — В отличие от некоторых. Всё это время Фрэнк сидел тихо и пил чай. Только лёгкая ухмылка на губах выдавала его реакцию. С одной стороны, его отдалённо раздражало, что его деятельность снова стала объектом пересудов. С другой — было странное, тёмное удовлетворение: те контейнеры с контрабандой не поедут дальше. То, что в них везли, не попадёт на улицы. Это была работа, которую он считал нужной. А то, что полиция всё равно не справилась бы — он уже давно принял как константу. — Проснётся, скажу, — кивнула Джули, — Но без гарантии, ты же знаешь. Утром он добрый, вечером — Дьявол. Какое у него будет настроение, никто не знает. Брэтт усмехнулся на той стороне. — Передай своему братцу, что я не забываю, как он однажды притащил в мой участок преступника в костюме чёрта и свалил, — сказал он. — До сих пор шутки про «адский участок» слушаю. — Я запишу это в список дел: «Напомнить брату, что он оставляет следы», — поддакнула она. Затем Бретт усмехнулся: — И нет, я звоню тебе по дружбе и по взаимному уважению. А Фрэнк Касл уже идёт как приятный, но мерзкий бонус. Фрэнк, сидя на диване, сделал ещё глоток чая, чтобы занять рот. Улыбка у него вышла перекошенная, горькая. Приятный, но мерзкий бонус. Хорошая формулировка. Джули кивала, будто бы внимательно слушая, но глаза её по‑прежнему были в экране. Она открывала новое письмо, и лицо её перекосилось от очередной глупости. — Ага, ага, — протянула она. Пальцы забили по клавиатуре ещё быстрее. Она явно кому‑то отвечала в стиле «прекратите нести чушь, пожалуйста, я вас умоляю». Разговор с Бреттом принял тот привычный для них характер, когда серьёзное и несерьёзное перемешивалось так, что даже сам Махоуни иногда забывал, с какой именно эмоцией он говорит. На секунду в разговоре повисла пауза. Брэтт, судя по звуку щёлканья ручкой, переключился на что‑то в бумагах. Потом его голос стал чуть тяжелее, серьёзней: — Слушай, — продолжил он, — ты, если что, держи себя подальше от доков, ладно? Там сейчас такая свистопляска, что даже крысы каски надели. — Держу, держу, — отмахнулась она. — У меня своих долбоёбов хватает. Мне ещё тех не хватало. — По моим данным, у тебя именно «тех» и хватает, — ухмыльнулся он. — Особенно одного с рогами. — Я же сейчас звонок сброшу, — лениво пригрозила она. — И будешь потом сам со своими бумагами разговаривать. — Ладно, ладно, — сдался Махоуни. — Но, слушай, Джули… Он уже собирался закончить, но что‑то вспомнил. Его голос стал более сосредоточенным, хищным — тем, каким он был на работе: — Я тут просто к тому, что по Каслу сейчас очень много движения. Архивы поднимают, дела старые всплывают, улики новые. Прокуроры шуршат. Вздохнул. — Вчерашние доки — это только верхушка. Там горел не только товар, но и связи. Фрэнк внутренне напрягся. Глаза сузились. Поднимают архивы. Новые улики. Это пахло не просто охотой — это пахло чьей‑то большой игрой. Джули сдвинула брови, но не переставала печатать: — Бретт, помедленнее, — сказала. — Я не успеваю записывать все изъяны Фрэнка Касла. Фрэнк вскинул брови. Она играла — и делала это так непринуждённо, что со стороны можно было бы поверить, что она и правда просто в курсе слухов. Джули сделала паузу, затем уже с откровенной издёвкой добавила: — А если ты продолжишь, то мне придётся пересмотреть свой вкус на мужчин. — Она не отрывала взгляд от экрана. Только уголок губ скользнул вверх. — Вкус теперь сворачивает на «я люблю опасных мужиков с пушками, держите меня семеро, я хочу его поцеловать», — лениво растянула она. Чай у Фрэнка чуть не пошёл не в то горло. Он подавился, едва заметно кашлянув, но сдержал. Плечи напряглись, мышцы живота на миг болезненно дёрнулись — бок тут же отозвался тупой болью. Вот сука. Бретт за телефоном взорвался хохотом так, что в трубке даже что‑то зашуршало: — Блядь, Мёрдок, — проговорил он сквозь смех. — Ты ненормальная. Вот за это я тебя и люблю, — выдохнул Бретт. — Ты однажды дофлиртуешься до того, что тебя кто‑нибудь пристрелит — и это буду не я. — Если меня кто‑нибудь пристрелит, — отозвалась она, не меняя тона, — то у меня будет очень серьёзный разговор с этим кем‑нибудь. Фрэнк внутренне хмыкнул: она вообще понимает, что практически сейчас флиртует с моей тенью, пока я сижу в трёх метрах? Джули перевела взгляд с ноутбука на него. Он смотрел, не отводя глаз, и в его взгляде было всё сразу: и лёгкая насмешка, и благодарность за спектакль, и — чёртово странное тепло. Она чуть приподняла бровь — мол, «ну что, оценил шоу?» Бретт отозвался придушенно: — Опасных мужиков с пушками… Тебя же Фогги убьёт, если услышит. — Фогги вообще считает, что я должна жить в монастыре, — равнодушно ответила она. — В тишине, покое и без доступа к интернету. Щёлкнула мышкой. — Успокойся, Махоуни, я шучу. В основном. Фрэнк глядел на неё в упор. Она не краснела. Не смущалась. Не делала «ой, я так сказала, чтобы тебя позлить». Она просто спокойно, сухо констатировала свою мысль, как ещё одну шутку. Но пальцы у неё на пару секунд чуть дрогнули над клавиатурой, когда она это говорила. И дыхание — да, оно стало капельку менее ровным. Он это заметил. И от этого внутри у него опять разлилось то самое тёплое, опасное ощущение. Бретт тем временем услышал всё, что хотел, и резко сменил тон. Смех ушёл, голос стал серьёзным, даже жёстким: — Джули, — сказал он, уже без смеха, — послушай. — Пауза. — Если ты когда‑нибудь встретишься с Каслом… — он подчеркнул «когда‑нибудь» так, будто сам не верил, что это «если», — неважно при каких обстоятельствах, просто… убегай. Ладно? Он настоящий чёртов шторм. Вокруг него всегда всё летит. Мне не хочется видеть твою фамилию в отчётах. Она постаралась держать серьёзное лицо. Внутри у неё всё чуть сжалось — не от страха, а от того, как странно звучит это предупреждение, когда объект этого предупреждения сидит у неё в гостиной, перевязанный её руками, доедает её завтрак и пьёт её чай. Вот это ирония, Махоуни. Если бы ты знал. Она на секунду подумала, что можно было бы сказать что‑то вроде: «Слишком поздно, Бретт», — но решила не играть с огнём. Вместо этого она выбрала другое — более безопасное оружие. Сарказм. На секунду в комнате стало тише. Джули поймала взгляд Фрэнка. Его лицо чуть закаменело. Не от обиды. От того, как странно было слышать, как о тебе говорят «если встретишься — беги», прямо при тебе. Она подняла на него бровь — чуть, едва‑едва. Её глаза говорили: смотри, как о тебе заботятся, и как хреново ты вписался в мой круг общения, парень. Фрэнк медленно откинулся на спинку дивана. На лице у него застыла тень ухмылки. Ситуация была одновременно абсурдной и… болезненно точной. Если когда‑нибудь встретишься. Убегай. Я сижу на твоём диване, а твой друг говорит тебе по телефону бояться меня. Он не знал, смеяться ему или злиться. Вернее, знал. Злиться. На систему, на обстоятельства, на то, кем он стал. Но смех всё равно подступал где‑то глубже, от того, как Джули так непринуждённо разрывает эту серьёзность в клочья. Комната на секунду будто бы застыла. Фрэнк молчал. Смотрел на экран ноутбука, но видел не буквы. Джули перевела взгляд на него. Она повернула голову медленно, как будто боялась сделать это слишком резко и выдать себя. Их глаза встретились. У него — усталые, тёмные, с хмурой складкой между бровей. У неё — чуть прищуренные, с тем самым выражением: «Я точно скажу что‑нибудь, что тебе не понравится». Она выпрямилась, перестала печатать. Серьёзное лицо нацепила так легко, будто это маска, к которой она давно привыкла. Вслух она выдала с беззаботным тоном: — Бретт, — ровно сказала она. — Если я когда‑нибудь встречу этого вашего Карателя, то просто упаду в обморок. Сделала голос чуть слабее, почти драматичным: — Сил на побег у меня уже не будет. Фрэнк едва заметно приподнял бровь. Она продолжила, уже с привычной для себя язвой: — Но если мне всё же захочется побегать за такими мужиками, как Касл, по подворотням, то ты первым об этом узнаешь. Моя сексуальная жизнь и без того трещит по швам, я уже смирилась. В трубке повисла пауза. Бретт, похоже, закатил глаза так активно, что это можно было услышать. — Господи, — выдохнул он. — Ты можешь одну минуту говорить без того, чтобы я представлял, как ты кого‑то преследуешь по подворотням? — Могу, — невозмутимо сказала она. — Но это будет неинтересно. С той стороны послышался приглушённый смешок. — Ты, Мёрдок, — тяжело вздохнул Брэтт, — будешь в конечном итоге моей персональной язвой. — У тебя уже есть Фогги для этого, — напомнила она. — И Мэтт. Все места заняты. — Если хочешь, — продолжил Бретт, чуть смягчившись, — можем выпить кофе сегодня, когда ты приедешь в офис. — Махоуни, ты что, приглашаешь меня на свидание? Сделала паузу. — У вас в участке поразительно дерьмовый кофе, так что как‑нибудь в другой раз. Фрэнк скосил взгляд на неё, чуть прищурился. Бретт захрипел от возмущённого смеха. — Мёрдок, блять, я тебе в отцы гожусь, — простонал. — Это ещё никого не останавливало, — машинально вырвалось у неё, и она сама же улыбнулась. Фрэнк качнул головой, спрятав улыбку в чашке. Бретт ответил: — Ты со своим сраным флиртом совсем уже ебанулась. Я любя, если что. Вздохнул. — Не забудь сказать Мэтту о разговоре, ладно? — Скажу, скажу, — кивнула она, уже щёлкая по клавишам. — И передай всем в участке, что я ваш кофе однажды отравлю, и никто не заметит разницы по вкусу. — Закончила? — спросил он. — Нет, — отрезала. — Но на сегодня — да. Она ткнула пальцем по экрану телефона и отключила звонок. Тишина вернулась так резко, будто кто‑то повернул ручку громкости. Фрэнк медленно допил чай. Поставил кружку на стол. Секунда. Другая. Потом Фрэнк хрипло сказал: — Ты серьёзно? Она подняла глаза: — В каком месте? — «Хочу его поцеловать», — спокойно уточнил он. — Это… новый вид оперативной маскировки? Она чуть усмехнулась: — Давай так, — сказала, — если я скажу «да, это был стёб», — ты обидишься? Он нахмурился: — Я… не из тех, кто обижается, Мёрдок. — Ага, — кивнула. — Ты из тех, кто сносит пол‑дока, если что‑то идёт не по плану. Сделала глоток своего кофе. — Расслабься, Касл, половина того, что я говорю, — бред вперемешку с кофеином. Но… Она задумалась, честно. — Но? — он не отводил взгляда. — Но Бретту иногда полезно слышать, что кто‑то может смотреть на тебя… — она поискала слово, — …чуть сложнее, чем на «монстра». Её губы дёрнулись. — Даже если это звучит, как дурной флирт. Он смотрел на неё, не моргая. Фраза «смотреть сложнее, чем на монстра» попала очень точно. — И ты… — медленно сказал он, — смотришь сложнее? Она чуть пожала плечами: — Я вижу мужика, который уничтожил несколько контейнеров с контрабандой, — кивнула в сторону воображаемых доков. — Это, между прочим, минус куча оружия и дерьма на улицах. Извини, но как обыватель я тут больше «за», чем «против». — Ты не знаешь, что там было, — хрипло заметил он. — У меня богатое воображение, — парировала. — Но да, я не знаю всего. И в этом разница между мной и теми, кто кричат «демон, чудовище, в тюрьму его». Взгляд её стал серьёзнее. — Я не собираюсь тебя оправдывать. И не собираюсь делать вид, что понимаю всё, что ты делаешь. Но… — Она выдержала паузу. — Я уже видела, как ты держишься за живот и как морщишься от антисептика. Мягко усмехнулась. — После такого чисто психологически сложно вписать тебя в картинку «нечеловеческий монстр». Он отвёл взгляд, мышцы на челюсти напряглись. — Опасных мужиков с пушками, да? Джули перевела на него взгляд, не отрывая рук от ноутбука: — Ага, — невозмутимо ответила. — Есть такая патологическая тяга. Пожала плечами. — Что поделать, все детские травмы нужно же как‑то прорабатывать. У него на лице застыло выражение, где вперемешку были: усталость, привычное раздражение, и что‑то, очень похожее на растерянность. — Знаешь, что самое забавное? — продолжила она уже мягче. — Я ещё вчера днём, когда Фогги тыкал мне в морду твою физиономию на первой полосе, думала: «Какой он в жизни?». И вариантов у меня было дофига. Улыбнулась. — Но ни в одном из них не было пункта: «будет сидеть, жевать мой завтрак и улыбаться, как идиот, когда я с Бреттом Махоуни обсуждаю его преступную славу». — Я не… — начал он автоматически. — Улыбался, — перебила она. — Видела. Он хотел возразить, но понял, что спорить бессмысленно — она и вправду заметила. И не осудила. — Ты сейчас… — он чуть склонил голову, — шутишь над… очень опасной гранью, Мёрдок. — Я всегда это делаю, — спокойно ответила она. — Иногда это единственный способ не ебануться. Она закрыла ноутбук — на пару минут. Разговор стал важнее любых утренних писем. — Бретт сказал «убегай», — напомнил он. — А ты… здесь. Она встретила его взгляд спокойно. — Ты можешь в любой момент сделать так, что я не успею убежать, — прямо сказала она. — Это факт. Пожала плечами. — Но если бы я всерьёз думала, что ты собираешься мне навредить — я бы не сидела тут с ноутбуком и не кормила тебя завтраком. Он чуть‑чуть опустил глаза. Тепло внутри, которое он всё утро пытался подавить, расширилось до неприятного комка в груди. — И это… — голос у него стал ниже, — не пугает тебя? Она задумалась, но недолго. — Пугает, — честно ответила. — Но не так, как ты думаешь. Сжала пальцами экран ноутбука. — Больше всего меня пугает, что однажды я включу телевизор или открою сайт, а там напишут, что «Фрэнк Касл убит при задержании» или что‑то в этом духе. Она перевела взгляд на него. — И я буду знать, что однажды видела, как ты сидел на этом диване и пил чай. Слова повисли в воздухе тяжёлой правдой. Он не ожидал такого поворота. Обычно люди боялись его. Она — боялась за него. Ему захотелось отвернуться. Спрятаться в привычное: «я этого заслуживаю», «так и должно быть», «пусть боятся меня, а не за меня». Но он почему‑то не смог. — Тогда… — глухо сказал он, — может, тебе стоит… всё‑таки послушать своего друга и… держаться подальше. Она фыркнула: — Ты слишком поздно пришёл к этому гениальному выводу, Касл, — заметила. — Ты уже просишь у меня перевязки и ешь мой завтрак. Заднюю включать поздно. Уголок его губ дрогнул. — Знаешь, — добавила она, — по‑моему, ты больше боишься меня, чем я тебя. Он поднял бровь. — В каком… смысле? — В том, — спокойно сказала она, — что тебе легче входить в доки с оружием, чем в квартиру, где о тебе заботятся без условий. Наклонилась вперёд. — И я это понимаю. Потому что если ты к этому привыкнешь, потом будет больнее всё это терять. Он молчал. Она попала в самую суть — так метко, что ответов не нашлось. — Но, — добавила она уже мягче, откидываясь на спинку дивана, — ты сам сюда пришёл. Не я тебя тащила. Улыбнулась чуть‑чуть. — Так что, возможно, твой инстинкт самосохранения ещё не полностью победил твой инстинкт… не знаю… человечности? Он выдохнул, почти со смешком. — Ты слишком хорошо обо мне думаешь. — Я много думаю о тебе сложно, — поправила она. — Не путай. Они на минуту просто смотрели друг на друга. Город за окном медленно светлел; в комнате оставалось то странное, хрупкое равновесие, когда два очень разных мира сидят напротив друг друга на одном диване — и вместо того, чтобы оттолкнуться, пытаются хотя бы понять. Он отставил пустую кружку на стол. — У вас… — хрипло произнёс он, — забавные… отношения. Джули фыркнула. — С кем? С полицией или с Брэттом? — уточнила она. — И с тем, и с другим, — ответил он. Она хмыкнула, откидываясь на спинку дивана и закрывая ноутбук — на пару минут, давая себе выдохнуть от электронной переписки. — Брэтт — это… — она задумалась, подбирая формулировку. — Как отец, которого я практически уже не помню, но который всё равно вернулся. Он до безумия правильный. Иногда до занудства. Но с хорошим сердцем. Что для копа — удивительная редкость. Фрэнк чуть сжал губы. — Для копа… — повторил он, в голосе мелькнула тень старой горечи. — Да. Она поймала эту ноту. Сдвинула брови. — Ты всех копов ненавидишь? — прямо спросила она. — Или выборочно? Он посмотрел на неё. Его взгляд стал тяжелее, как будто на него легли дополнительные годы. — Я… — он замолчал на секунду, подбирая слова. — Не доверяю системе. А система делала из копов… — он пожал плечами, — и хороших парней, и полных мразей. Слишком часто видел вторых. Он отвёл взгляд на окно, где небо уже светлело. — Но… — выдохнул он, — есть… исключения. Он не назвал имён. Но Джули не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что в числе этих исключений могли быть и Махоуни, и ещё пара тех, кого она не знала. — Брэтт — одно из таких исключений, — спокойно сказала она. — И да, он меня бесит. И да, он иногда зануда. Но когда Мэтт и Фогги полезли в историю с Фиском, без него, возможно, они бы не сидели сейчас живые в своём офисе. Она посмотрела на него пристально. — Это я не к тому, что «ой, давай любить копов», — добавила она. — Это я к тому, что, может, мир не такой чёрно‑белый, как тебе удобно думать. Даже для того, у кого на груди нарисован череп. Фрэнк медленно, почти незаметно, кивнул. — Мир не чёрно‑белый, — хрипло сказал он. — Но легче… стрелять, когда думаешь, что он такой. Фраза прозвучала жестко, но честно. Он редко позволял себе вслух признавать, что часть его «кодекса» — это не только вера в свою правоту, но и способ не дать себе сломаться под грузом сомнений. Джули смотрела на него внимательно. — Ты правда думаешь, — спросила она тихо, — что не смог бы остановиться? Он на секунду замер. Этот вопрос ударил в нерв, который он старательно обходил. — Если бы… — начал он, и горло сжалось. — Если бы я остановился… — он сжал пальцы в кулак, костяшки побелели. — Я бы должен был признать, что все, кого я… — он запнулся, —… что всё, что я сделал, было ради того, чтобы… выжить самому. А не ради них. — А ты… — тихо спросила она, — не хочешь жить ради себя? Он усмехнулся — безрадостно. — Мне… легче быть мёртвым… по сути, — выдохнул он. — Идти, пока не дойду до конца. Когда их имена… перестанут жечь внутри. Тогда… можно будет просто лечь. И всё. Он сказал это ровно, но в его голосе было столько усталости, что у неё внутри что‑то скрутилось. Она молчала несколько секунд, просто глядя на него. Потом вздохнула и сказала самое простое, что пришло в голову — без красивых философий: — По‑моему, это очень удобно — объявить себя уже почти мёртвым и делать, что хочешь. Он посмотрел на неё, удивлённо вскинув бровь. — Удобно? — переспросил он. — Да, — кивнула она. — Тогда можно не думать о том, как твои действия влияют на живых. Типа: «Я уже всё равно труп, чего с меня взять». Удобная позиция, не находишь? В её голосе была не злость, а жёсткая прямота. Он хотел резко ответить. Сказать: «Ты не знаешь, о чём говоришь». Встать, вспылить. Но его рана и её спокойный взгляд не давали сорваться на привычную агрессию. Он замолчал. Её слова ударили в ту же точку, куда когда‑то попадали самые неприятные фразы Мэтта: в то место, где «я делаю это ради справедливости» иногда слишком близко к «я делаю это, потому что не знаю, что ещё делать со своей болью». Спорить с этим было бессмысленно. И он вдруг… не захотел спорить. — Ты… смелая, — хрипло сказал он. — Так говорить… мне. — Я не смелая, — отмахнулась она. — Я просто привыкла говорить всё, что думаю. В этом минус, конечно. Но и плюс — я не закапываюсь в своих страхах. Она взяла свою кружку, допила остатки кофе, поморщилась: остыл. — И да, — добавила она, — если ты сейчас решил, что я не понимаю, что ты сделал, кого убил, в кого стрелял — я не понять пытаюсь. Я пытаюсь тебя увидеть. Разницу улавливаешь? Он моргнул. Это было… непривычно для него — что‑то вроде: «я не оправдываю, я не осуждаю, я просто смотрю». — Зачем? — вырвалось у него. — Зачем… видеть меня? Он не привык задавать такие вопросы. Обычно его интересовало: «Где спрятаны? Сколько их? Кто за этим стоит?» А здесь — вопрос в корень. Джули чуть улыбнулась. — Потому что, — просто ответила она, — ты сидишь в моей гостиной и ешь мой завтрак. Будет странно делать вид, что ты просто предмет мебели. Он хмыкнул. — И потому что ты… друг… моего брата, — добавила она. — Или… как вы там это называете. Он поднял бровь. — Это спорный… термин, — заметил он. — В этом доме всё спорно, — пожала плечами. — Но факт: он тебя не выгнал. И ты пришёл к нему. Значит… — она развела руками. — Между вами есть что‑то. А если кто‑то важен для Мэтта, он автоматически становится… моим делом. Она произнесла это без пафоса. В её голосе не было «я спасу весь мир». Там было только: «Мои — это мои. И я их защищаю». Он отвёл взгляд. В груди сжалось ещё сильнее. То странное чувство, которое он пытался оттолкнуть, снова подняло голову. Оно было не только про привязанность. Там было что‑то ещё: благодарность, вина и какая‑то тихая, дикая надежда на то, что в этом городе всё ещё есть люди, которые видят в нём не только «Карателя». Он снова попытался сбить это в себе. Не влюбляйся. Не привязывайся. Ты приносишь смерть. Всё, к чему ты прикасаешься, ломается. Но чем больше он повторял это, тем сильнее осознавал: этот механизм, работавший годами без сбоев, даёт трещину, когда он смотрит на то, как она с ноутбуком на коленях ругается на почтовых клиентов и смеётся над шутками полицейского. — Так что, — резюмировала она, отбрасывая серьёзность, — когда Брэтт говорит мне: «Если встретишься с Каслом — беги», — я, конечно, понимаю, что он переживает. Но… — она усмехнулась, глядя ему прямо в глаза. — Во‑первых, уже поздно. Во‑вторых, бегать я не люблю. Я медленно, но уверенно иду в сторону проблемы. — Ты… — он видел, как она чуть склоняет голову набок, — уже «встретилась». — Да, — кивнула она. — И, как видишь, не упала в обморок. Разочарована сама собой. Она сделала паузу и, чуть смягчив голос, добавила: — А насчёт «бежать»… — она пожала плечами. — Я знаю, кого бояться. Ты в этот список не входишь. Он посмотрел на неё долго, внимательно. — Ты… не знаешь… меня, — тихо сказал он. — Именно, — хмыкнула она. — И это позволяет мне быть честнее. Он не сразу понял. — Люди, которые знают тебя по газетам, — пояснила она, — либо боятся, либо хотят преследовать, либо хотят поймать, либо боготворят. Я… не знаю всех твоих трупов, всех твоих демонов, всех твоих… — она слегка нахмурилась, подбирая аккуратное слово, — решений. Я знаю только человека, который вчера ввалился в нашу квартиру в крови и сказал «помоги». И человека, который сейчас ест мой завтрак и не даёт себе признаться, что ему больно не только в боку. Она взглянула на него мягко, но без жалости. — Этого мне достаточно, чтобы не бежать. Пока. Он вдохнул. Слова застряли где‑то в горле. Он не знал, что сказать. Он слишком привык к тому, что на любое его действие люди реагируют одним и тем же набором: страх, осуждение, попытка остановить или использовать. Сейчас он получил другое: «я тебя вижу, но не делаю из этого культ». Это было невыносимо… и неимоверно притягательно. Он спасался в том, что умел лучше всего — в иронии. — Ты… любишь связываться с… проблемами, — хрипло заметил он. — Нет, — возразила она. — Проблемы любят связываться со мной. Я просто уже устала сопротивляться. Она улыбнулась — устало, но искренне. И в этой улыбке было что‑то такое, что заставило его впервые за долгое время захотеть… защитить кого‑то не потому что «так правильно», а потому что этот человек его действительно волнует. Он отогнал эту мысль. Где‑то за стеной послышались шаги — тяжёлые, знакомые. Мэтт просыпался окончательно. Вода в ванной зашумела. Дом начал подтягиваться к утру. Он вдруг, почти неожиданно для себя, произнёс: — Джули. Она подняла голову, прищурив глаза. — М? Он смотрел ей прямо в лицо. Во взгляде было меньше брони, чем обычно. — Я… ценю это, — хрипло сказал он. — То, что ты… не бежишь. Она улыбнулась. Небольшой, тёплой, настоящей улыбкой. — Просто не заставляй меня зашивать тебя каждую неделю, — ответила она. — А то я начну брать с тебя деньги. По тарифу «спасение психопата». Он фыркнул. — Я… психопат? — уточнил он. — В моём классификаторе — да, — кивнула она. — Но ты… — она задержалась на секунду, — симпатичный психопат. Он удивлённо поднял брови. Она, увидев его реакцию, добавила задорно: — Не обольщайся. Это просто факт. Ко всем своим монстрам я хочу относиться с одинаковой справедливостью. Он усмехнулся — самому себе. Ты же не влюбился в неё, Касл? Ты же не идиот. Но когда Джули снова подняла на него взгляд и улыбнулась, он понял: если это и идиотизм, то, возможно, это единственное, что ещё связывает его с тем, что люди называют жизнью. Джули закрыла ноутбук, отставила на стол, повернувшись к нему корпусом. — Ну? — приподняла бровь. — Как тебе наша маленькая радиопереписка о твоих подвигах? Он фыркнул. — Приятный, но мерзкий бонус, — вспомнил слова Бретта. Она усмехнулась в ответ. — Да, — кивнула. — Это про тебя. — Смотрела прямо, не отводя глаз. — Приятный — потому что ты реально делаешь то, на что у многих кишка тонка. Мерзкий — потому что методами, от которых у нормальных людей сводит зубы. Он пожал плечами. — Нормальные люди… — сказал, — обычно… ничего не делают. — А ненормальные — дохнут раньше, чем успеют состариться, — отрезала она. — Ты, кстати, ближе ко второй категории. Он чуть улыбнулся. — Ты… правда… — медленно начал, — «пересматриваешь вкус на мужчин»? — Ирония в голосе была почти незаметной, но была. Она не отвела взгляда. — Думаю над этим, — честно ответила. — До сих пор мой вкус приводил меня либо к скучным, либо к придуркам, либо к людям, которые не выдерживают мой характер. — Пожала плечами. — Возможно, пора признать, что мне нравятся сложные варианты. — Прищурилась. — И очень, очень опасные. Он откинулся на спинку дивана, грудь чуть поднялась на вдохе. — Опасные… мужики с пушками, — повторил. — Ты это… серьёзно сказала? — Я многое серьёзно говорю после трёх кружек кофе, — отмахнулась. — Но да, — уже спокойнее, — я не из тех, кто выбирает «безопасно и скучно», если честно. — Вздохнула. — Проблема только в том, что опасные вечно мрут, сидят или исчезают. — Уголки губ дёрнулись. — Или носятся по ночам в масках. — Или приходят… с дырой в боку, — добавил он. — Тоже вариант, — кивнула. — Поверь, если бы я хотела стабильности, я бы жила не в Адской кухне и работала бы не в детективном бюро. — Схватила подушку, обняла её, положив подбородок на край. — Но пока что твой антирекомендационный список, который мне начитал Бретт, только разогревает во мне идиотское любопытство. Он нахмурился. — Антирекомендационный? — переспросил. — Ага, — кивнула. — «Он стреляет без предупреждения, он устраивает бойни, он не считается с побочными эффектами, он ходит, как шторм…» — перечисляла. — И в конце: «просто убегай». — Улыбнулась криво. — Знаешь, как это звучит для такой, как я? Он прищурился. — Как… вызов? — догадался. — Как красная тряпка, — поправила. — У меня внутри сразу: «О, так вот за кем бежать нельзя? Интересно, почему?». Он закрыл глаза на секунду. — Ты сумасшедшая, — хотел он сказать. Но вместо этого выдохнул: — опасная. Она фыркнула. — Скажи это ещё раз, — попросила. — Мне нравится, как это звучит твоим голосом. — Опасная, — повторил он, чуть ниже, чем нужно. По спине у неё прошёл тонкий электрический разряд. Она сжала подушку сильнее. — Хорошо, — сказала. — Договор у нас будет простой. — Положила подушку рядом, опёрлась ладонями о колени, наклонилась чуть вперёд. — Ты — не будешь пытаться играть в «великого отталкивателя Мёрдоков» и делать вид, что тебе плевать. — Подняла бровь. — Я вижу, что не плевать. — Кивнула на его реакцию на слова Бретта. — А я… не буду делать вид, что боюсь тебя так, что у меня трясутся руки. — Пожала плечами. — У меня они трясутся от кофе и от твоих шрамов, но это другое. Он хмыкнул. На секунду Фрэнк и Джули застыли, глядя друг другу в глаза. Без масок, без шуток. Это было опаснее, чем все пули и погони. Он отвёл взгляд. Но внутри у него, несмотря на все внутренние запреты и протесты, что‑то всё равно согрелось. Он позволил себе ещё раз — ровно ещё раз — посмотреть на неё: как она сидит, снося его нервную систему к чертям; как устало, но честно улыбается; как держится между цинизмом и чем‑то очень упрямо живым. Джули встала с дивана, прошлась по комнате, словно стряхивая с себя накопившееся напряжение. Она остановилась у окна, отодвинула жалюзи, глянула вниз — на ещё полупустую улицу. — Знаешь, — сказала, не оборачиваясь, — Бретт сказал «убегай», потому что он тебя видел только через отчёты, трупы и бумажки. Повернулась, облокотилась плечом о косяк, глядя на него. — Я вчера видела тебя, когда ты едва не отрубился у нас в гостиной. Пожала плечами. — Сложно бояться на уровне легенды, когда перед тобой человек, у которого кровь по ребрам течёт. Он посмотрел на неё очень внимательно. — Я всё равно опасен, — тихо сказал он. — Конечно, — кивнула. — Так же, как Мэтт опасен, когда злится. Так же, как Бретт опасен, когда понимает, что его обвели вокруг пальца. Сделала паузу. — Так же, как я опасна, когда меня все заебали. Уголок его губ дрогнул: — Ты… опасна? — Ещё как, — уверенно отозвалась. — Я не стреляю, не ломаю кости. Я просто знаю, где и как сделать человеку больнее всего. Чуть усмехнулась. — И пока приберегу это оружие для тех, кто этого заслужил. Вернулась, снова села напротив. — Так что давай честно: мы оба — не подарок. Он кивнул: — Согласен. Они пару секунд просто смотрели друг на друга. В этом взгляде было больше, чем просто любопытство или проверка. Там был осторожный, почти невольный интерес. И страх. И какая‑то странная, тонкая ниточка взаимного признания факта: мы оба сломаны, и оба всё ещё живём. В этот момент в коридоре раздался ещё один, уже более уверенный звук шагов. Мэтт. Проснулся окончательно. Джули откинулась обратно, натянула на себя более нейтральное выражение лица. — Шоу «утро с Карателем» подходит к концу, — пробормотала она тихо. — Сейчас придёт оператор телеканала «мораль и закон». Фрэнк усмехнулся. — Не говори при нём, что хочешь целовать опасных мужиков с пушками, — сказал он вполголоса. Она уставилась на него. — Ты запомнил именно это? — изобразила возмущение. — Из всего разговора? — Это бросается в уши, — пожал он плечами. — Ничего страшного, — ухмыльнулась. — Я ему уже испортила психику тем, что переехала к нему. Пара фраз про опасных мужиков с пушками его не добьёт. Дверь в гостиную приоткрылась. На пороге появился Мэтт — в домашней футболке и спортивных штанах, с чуть растрёпанными волосами, руками, проведёнными по лицу в попытке окончательно проснуться. Он вдохнул, ощутил сразу: запах овсянки, чай, кофе, лёгкий запах антисептика, и… зарядившееся другим электричеством пространство между его сестрой и Каслом. Он нахмурился едва заметно. — Утро, — произнёс он. — Утро, — откликнулась Джули, уже кликнув ноутбук, чтобы выйти из почты. — Твой пациент почти жив и даже ел овсянку. Его можно считать полноправным участником человеческого общества. — Надеюсь, ты не… — начал Мэтт, глядя в сторону Фрэнка. — Нет, — перебила Джули. — Не кормила его из ложечки. — Улыбнулась. — Пока. Фрэнк фыркнул. — Я… сам, — буркнул. — Видишь, — развела руками она. — Мужчина. Самостоятельный. С пулей в боку и кучей проблем. Мой любимый типаж. Мэтт на секунду застыл. Потом медленно повернулся к ней. — Пожалуйста, скажи, что это шутка, — устало попросил. — Всё в этой жизни — шутка, — парировала она. — Кроме счетов за свет. Это разрядило обстановку. Но совсем чуть‑чуть. Где‑то под поверхностью уже формировалась новая точка напряжения: Мэтт — Фрэнк — Джули. То, что начиналось с бинтов и овсянки, очень быстро превращалось в нечто гораздо более сложное. И пока они втроём сидели в гостиной: один — с ноутбуком, второй — с бинтами, третий — со шрамами, город за окном жил своей жизнью, совершенно не подозревая, что в этой квартире, на этом диване, уже начала переплетаться история, в которой Каратель учился снова быть Фрэнком, Сорвиголова — старшим братом, а Джули Мёрдок — тем человеком, который, смеясь и матерясь, держит на себе сразу два мира. И где‑то глубоко, под слоями злости, самонаказания и выученного одиночества, в груди Фрэнка Касла медленно, почти незаметно крепло ощущение, которого он боялся больше всего: что ему уже недостаточно просто прийти сюда раненым. Ему хочется приходить и тогда, когда он цел. Просто чтобы сесть на этот чёртов диван и смотреть, как она печатает, ругается, шутит в трубку, отказывает другим мужчинам в кофе и говорит голосом, от которого у него, убийцы и солдата, бегут мурашки по коже.