ЛИНЧЕВАТЕЛЬ ПО СОСЕДСТВУ

Зима в Адской Кухне обычно наступала резко — но в этом году она подкралась медленно. Сначала просто стало раньше темнеть. Потом сырость в подъездах перестала выветриваться днём — воздух стоял тяжёлый, влажный. Ещё через неделю ветер с Гудзона начал резать щёки, и люди на улице стали ходить быстрее, вжимая головы в плечи. За эти месяцы у всех троих жизнь вроде бы вернулась в привычное русло. Город не стал тише. Просто люди внутри него научились ходить по своим маршрутам, притворяясь, что шум — это всего лишь фон. «Вроде бы» — ключевые слова. Фрэнк ушёл тогда на рассвете. Он уходил не так, как приходил. Без крови, без ругательств, без тёмной тени на лице. В чистой, хоть и потрёпанной футболке, с аккуратно перевязанным боком и с тем странным ощущением, будто он уходит не с поля боя, а из чьей‑то… гостиной. Домой. Хотя дома у него не было. Ночь уже отступала, но рассвет ещё только намечался. В воздухе стоял тот особенный холодок, который бывает перед первым светом — будто мир делает глубокий вдох. Фрэнк стоял у двери с сумкой через плечо. Повязка под одеждой тянула бок, швы иногда ныли, но это был уже не тот острый, режущий жар, а привычная боль — та, с которой можно жить, бежать, стрелять. Мэтт стоял чуть в стороне, прислонившись к стене. Лицо каменное, челюсть сжата, пальцы с ключами в руке. Джули — босая, в леггинсах и свободной футболке Мэтта, с кружкой остывающего кофе. Волосы собраны в небрежный пучок. Она делала вид, что просто провожает очередного «клиента, который переночевал». Вид — врал. — Ну, — выдохнула она, облокотившись плечом о косяк. — Вроде всё. Швы держатся, температура нормальная, голова тоже вроде бы на месте. Сделала смешок. — Я официально считаю свою миссию по спасению одного особо опасного идиота выполненной. Он смотрел на неё. Долго. Внимательно. Так, как будто пытался запомнить лицо, которое и так уже врезалось куда‑то под рёбра. — Я… — сказал тогда Фрэнк, уже стоя на пороге, — …бываю дерьмовым гостем. — Криво усмехнулся. — Не обещаю, что не повторится. — Вздохнул. — Но постараюсь не притаскивать к вам войну. «Поздно», — хотел сказать Мэтт, но промолчал. — Ты… — тихо произнёс он вместо этого, — …знаешь, куда идти, если… — не договорил. Они оба понимали. Джули — молчала. Она просто смотрела на него — открыто, прямо. В её глазах была усталость, тревога и… то самое щемящее чувство, которое она не спешила анализировать. Фрэнк вдруг подошёл к ней чуть ближе. Его рука — та, что не держала сумку через плечо — поднялась, нерешительно, как будто он сам себе не верил, что делает это. Крупная, тёплая ладонь легла ей на плечо. Не прижимая, не цепляясь. Просто — касание. Он слегка притянул её к себе. Она не отстранилась. Объятие было коротким. Сдержанным. Но в нём было больше благодарности, чем в сотне его сухих «спасибо». Он обнял её не так, как он когда‑то, возможно, обнимал женщину в другой жизни — без права на привязанность. Скорее как солдат обнимает того, кто вытащил его с поля боя. Но всё равно — её пальцы на секунду уткнулись в его ребра, где под футболкой был свежий шов. Она ощутила тепло его тела, тяжесть мышц, тот самый характерный запах — порох, мыло, ночной воздух. У неё внутри что‑то тихо сжалось. Щемящее, тёплое, чуть болезненное. «Не привязывайся», — мелькнуло в голове. Поздно. Он отстранился, посмотрел ей в глаза. И, прежде чем мозг успел сказать «стоп», наклонился и легко, почти невесомо коснулся губами её лба. Это не был любовный поцелуй. Там не было ни поспешной страсти, ни собственнической хватки. Это был поцелуй… благодарности. Поцелуй человека, который давно разучился просить и говорить «пожалуйста», но всё же пытался. Его дыхание — тёплое, чуть пахнущее крепким чаем и лекарствами — коснулось её кожи первым. Он задержался там буквально на одну, две секунды. А у неё внутри за это время как будто кто‑то успел перевернуть весь мир. Сердце болезненно ёкнуло. Где‑то под рёбрами поднялось то самое щемящее чувство — тонкое, тихое, но очень навязчивое. Грусть. Нежность. И ещё — отчаянное нет будущему моменту, когда дверь за ним закроется. Она на вдохе непроизвольно закрыла глаза. Слова не приходили. И, по‑хорошему, они были бы сейчас только лишними. Этот жест напугал его. Когда он слегка отстранился, в глазах на секунду отразилось нечто похожее на: что, чёрт возьми, я делаю? Он не планировал. Не собирался. Но позволил — потому что иначе это «спасибо» застряло бы у него в горле навсегда. — За… всё, — глухо сказал он. — Ты… — сбился, — …если что — не вини себя. Слова упали между ними тяжёлым грузом. Мэтт стоял рядом, и в его голове тоже что‑то треснуло. Он слышал, как сердце Фрэнка замедляется и становится тяжелее, когда тот касается её. Слышал, как у Джули учащается дыхание, как её сердце делает тот самый лишний удар, от которого у него самого в груди стало холодно. Холодно не потому, что он ревновал. А потому, что увидел — чётко: два человека, которые сами по себе были достаточно разбиты этим миром, уже успели за секунды стать друг для друга новой точкой уязвимости. Он отступил на шаг. — Береги себя, — только и сказал. — Ты тоже, — ответила она почти шёпотом. — Хотя… Горько усмехнулась. — Ты и сам себе хороший телохранитель. Он чуть кивнул. Развернулся. Мэтт, стоявший за углом в коридоре, почти физически почувствовал, как к нему в лицо дохнуло переменой воздуха, когда Фрэнк прошёл мимо. Они обменялись коротким, тяжёлым кивком. Уголок рта Касла дёрнулся — то ли в «спасибо», то ли в «извини», то ли в смеси всего. — Фрэнк, — тихо сказала Джули, глядя на него снизу вверх. — Не делай вид, что ты должен за всё расплачиваться один. — Её голос дрогнул лишь на последней ноте. — Это… тоже не так работает. Он что‑то хрипло ответил, в его голосе было больше согласия, чем протеста. Мэтт не уловил каждое слово — не потому что не мог, а потому что не захотел. Иногда не знать — легче. Это был максимум слабости, который он мог себе позволить. Он не сказал «ещё увидимся». Не сказал «до встречи». Он знал: такие слова — роскошь, которой он не распоряжается. Обещания — не его территория. Но где‑то глубоко, в том месте, которое он упорно считал мёртвым, уже давно кто‑то шептал: ты к ней привязываешься. Это не слабость. Это… возврат к жизни. И именно поэтому — это пиздец, Касл. Он ушёл. Дверь за ним закрылась мягко. Мэтт стоял в дверном проёме своей комнаты, вниманием — полностью там, в прихожей. Он чувствовал. Тёплый вихрь воздуха, когда Фрэнк приблизился к Джули. Едва слышное шуршание её волос о ткань его куртки, когда она чуть наклонила голову. И — электрический толчок, когда губы Фрэнка коснулись её лба. У него внутри в этот момент что‑то дернулось, оборвалось и свилось в тугой, противный узел. Ревность? Страх? Чувство, что его миры, которые он так старательно разводил по разным сторонам, снова столкнулись лбами? Он не нашёл слов. Просто стоял, сжав ладони в кулаки. Он ушёл. Главное — ушёл. Она в безопасности. Она… в безопасности? Ты пустил Касла к ней в дом, Мэтт. Ебаный ты гений. Фрэнк спустился по лестнице, вышел на улицу, растворился в сером Нью‑Йорке. А их жизнь — продолжилась. Прошли недели. Потом — месяцы. Сначала было странно: в квартире стало… пусто. Не в том смысле, что не хватало ещё одного тела на диване. А в том, что исчезло ощущение постоянно заряженного воздуха. Того, что было, когда в гостиной лежал человек, внутри которого шла нескончаемая война. Джули ловила себя на том, что первое время по привычке бросала взгляд на диван, входя домой. Он был пуст. Подушка — на месте. Одеяло — сложено. Аптечка — закрыта и убрана на полку. Тишина. Мэтт вернулся в обычный ритм: днём — адвокат, ночью — Сорвиголова. Мэтт закрыл за ним дверь. И война ушла. Формально. Фактически — она осталась. В виде следов от его тяжёлых ботинок на ковре, в виде пустой миски, в которую упала пуля, в виде бинтов в мусорном пакете. И — в виде тёплого, мучительного чувства в груди Джули, когда она вечером, ложась спать, подносила пальцы к тому месту на лбу, куда он коснулся губами. Город сменил палитру: серый осенний — на голубовато‑стальной зимний. Деревья вдоль улиц стояли голые, с тонкой коркой льда на ветках. По утрам машины были припорошены снегом, который к полудню превращался в грязную кашу. Жизнь шла дальше. У Мэтта, Фогги и Карен снова началась привычная карусель: клиенты, суды, ночные патрули. Агентство «Нельсон и Мёрдок» держалось на честном слове, трёх кружках кофе и чуде: клиенты приходили, уходили, приносили крошки денег и горы проблем. У Джули — своя рутина. Её детективное бюро — крошечное помещение в старом доме через два квартала от офиса брата — было одновременно её работой и убежищем. Вывеска «ДЖУЛИ МЁРДОК, ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ» висела под слегка мигающей лампочкой, входная дверь иногда заедала, и чтобы её открыть, надо было слегка приподнять ручку. Внутри — стол, заваленный папками, ноутбук, кофемашина, куда же без неё, доска на стене с фотографиями, схемами, приколотыми кнопками заметками. В углу — кресло, в котором клиенты чаще всего выглядели одинаково: виновато, растерянно, злые или напуганные. Её дни состояли из наблюдений, слежки, сборов доказательств, бесконечных чашек кофе. Супруги, подозревающие друг друга. Работодатели, ищущие информацию на сотрудников. Пара действительно опасных дел, где приходилось иметь дело с настоящими преступниками, а не с бытовыми драмами. И — между всем этим — одна нить, которая не рвалась: воспоминание о том вечере. Она не пыталась прогонять его. И не пыталась культивировать. Оно просто… было. Она могла сидеть на наблюдении в машине, глядя в объектив камеры, и вдруг вспомнить, как он морщился, когда она вытаскивала пулю. Как стиснутые зубы, тёмные глаза, то, как он упрямо не стонал. Могла возвращаться домой через тот самый подъезд и, поднимаясь по лестнице, невольно отмечать: «Здесь он стоял, держась за стену. Здесь — оставил каплю крови, которую я потом оттирала». Иногда, в совсем тихие ночи, когда Мэтт уходил в свой ад, а она сидела на кухне одна и смотрела в окно, она подносила пальцы к лбу. Туда, где был тот поцелуй. И внутренне морщилась. Не от того, что ей было противно. Наоборот. От того, что нравилось. Ей, детективу, женщине, привыкшей видеть грязь в людях и не верить в «романтических монстров», нравилось, что человек, которого весь город считал чудовищем, коснулся её с такой… мягкостью. И ушёл, не требуя ничего взамен, кроме одного: не винить себя, если с ним что‑то случится. Она, разумеется, не слушала. Вина — это был один из языков, на котором в их семье говорили свободно. Месяцы потекли так, как течёт вода в Нью‑Йорке: шумно, рвано, местами грязно, местами удивительно чисто. Мэтт, Фогги и Карен снова жили между делами, слушаниями, бесконечными попытками удержать баланс между «мы защищаем людей» и «мы не тонем в дерьме системы». История с тем самым «ещё одним делом» для Мэтта обернулась очередным заходом в серую зону. Касл всё ещё был в сводках. Полиция всё ещё ругалась. Газеты всё ещё продавались за счёт чёрно‑белого черепа на обложках. Фогги носился с делами и счетами, Карен с головой ушла в статьи и расследования. Джули таскалась в своё детективное бюро через два квартала от их конторы. Утром — кофе, бумажки, отчёты. Днём — слежки, встречи с клиентами, унылые холлы зданий, где пахло дешевыми освежителями воздуха и людскими проблемами. Вечером — иногда бар с подругой, иногда — кино, иногда — просто диван и ноутбук. Снаружи всё было как прежде. Но внутри у неё поселилось странное, тянущее чувство. Не острый голод, не фанатичная влюблённость. Скорее — эхо. Как будто она жила на месте, где однажды прозвучал очень громкий звук, и теперь долго, очень долго слышала остаточные вибрации. Она много раз мысленно возвращалась в тот вечер. В дверь, которая распахнулась. В него, стоящего там, в крови. В собственные руки, вытаскивающие пулю. В его голос. В его «не боишься?». В их разговоры ни о чём и обо всём. И, конечно, в тот самый короткий, почти неловкий поцелуй в лоб. Это вообще было? Или я накрутила? Если было — для него это… что? Благодарность? Привычка? Последний жест нормального человека, которого завтра не станет? Она не строила иллюзий. Он не звонил. Не писал. Не появлялся у них дома. И это было правильно. Рациональная часть её мозга, та, которая много лет занималась разбором чужих жизней, говорила: Он ходит по краю каждый день. Всё, к чему он прикасается, либо умирает, либо горит. Ты — то, что ещё живо. Пусть держится подальше. Но сердце, эта упрямая, инфантильная часть, иногда подкидывало вопросы: Где он сейчас? Жив ли? Не лежит ли в каком‑нибудь подвале, истекая кровью, на этот раз без меня? В такие моменты она раздражённо встряхивала голову и шептала себе: — Ты не его медсестра. Не его психотерапевт. Не его женщина. Ты просто человек, который вытащил из него одну пулю. Всё. И шла дальше по своим делам. Утро было ранним, даже по стандартам их жизни. В детективном бюро Джули горела одна лампа. На столе — остывший кофе, рядом — папка с фотографиями. Молодая женщина в деловом костюме, мужчина постарше, которых Джули снимала вчера возле гостиницы. Очередная неверная жена. Очередной «ты не так меня понял, дорогой». Телефон завибрировал. На экране — «Фогги». Она сняла трубку, не отрывая взгляда от фотографии, где клиентка целовала любовника. — Мёрдок Брайлевна, — раздалось бодро в трубке, — вы всё ещё притворяетесь, что у вас есть личная жизнь? — Нельсон, — устало ответила она, — если ещё раз позвонишь мне так рано с таким тоном, я вышлю тебе все фотографии из текущего дела. Без цензуры. И подпишу: «Фогги на отдыхе». — Окей, окей, сдаюсь, — послышался смешок. — У меня важный вопрос. Ты скоро заканчиваешь? Она глянула на часы. Чуть за шесть утра. — Для кого? — уточнила. — Для дела — да. Для жизни — вообще никогда. — Мы с Карен и Мэттом сидим в офисе, — сказал Фогги. — Питаемся китайской лапшой и чувством собственной беспомощности. Можешь забежать? Я куплю тебе спринг-роллы. Или хотя бы дойду с тобой до метро, чтобы братец не нервничал. Она задумалась. Сил особо не было. Но посидеть с ними… было тем, чего ей так часто не хватало. Это были её люди. Её странная, сломанная, но всё же семья. — Двадцать минут, — согласилась она. — Закрою офис и приду. Тем временем, в одном офисе жизнь тоже кипела. Вывеска «Нельсон и Мёрдок» уже слегка облезла от ветра, но внутри всё было по‑старому живым. Дверь агентства была приоткрыта. За стеклом с буквы «Адвокаты» видно было свет и тени. Она толкнула. Внутри пахло лапшой, бумагой и немного — потом и упрямством. Карен сидела на диване, с ноутбуком на коленях, в одной руке — стаканчик с лапшой, в другой — ручка, которой она рассеянно стучала по краю. Мэтт — у своего стола, без пиджака, в расстёгнутой рубашке, рукава закатаны. На столе — открытый кодекс. Фогги носился по комнате, обложенный папками, как крепостями. В одной руке — трубка телефона, в другой — ручка, которую он нервно жевал. — Я не могу заставить его явиться в суд, если он сейчас сидит в баре в Бруклине и поёт в караоке! — орал Фогги в трубку. — Да, я адвокат, а не экстрасенс. Да, я тоже считаю, что он долбоёб, но это не аргумент по закону! — Да, мистер Хендерсон, я понимаю, что вы «честный предприниматель», — кричал Фогги в трубку уже с другим клиентом. — Но, когда честный предприниматель забывает платить налоги пять лет подряд, — он сделал драматическую паузу, — государство почему‑то начинает сомневаться в его честности! Карен сидела рядом у стола Мэтта, опираясь ладонями на край, что‑то оживлённо объясняя. — …и если мы сейчас не подадим ходатайство, через три дня это всё просто схлопнется, и обвинение сделает из него ещё одного Касла. Она заметила дверной звонок краем уха и обернулась. Дверь открылась. — О, — сказала Джули, переступая порог. — Мой любимый мини‑ад. Скинула шарф, повесила на крючок. — Кто‑нибудь уже умер или я успела к самым крикам? — Ты как раз вовремя, — простонал Фогги, зажимая трубку плечом и что‑то бешено подписывая. — У нас тут коллективный нервный срыв и бесплатный кофе. — Бесплатный кофе — это единственное, ради чего стоит заходить в ваш цирк, — фыркнула она, направляясь сразу к кофемашине. — А нервные срывы у вас идут как бонусная программа. Мэтт, уже сидевший за своим столом, чуть улыбнулся. В его ушах сразу стало… правильнее. Джули в комнате меняла звук на другой частоте — более живой, менее вязкий. — Доброе утро, — сказал он. — Относительно, — отозвалась она. — Ты уже успел где‑нибудь умереть и воскреснуть или это план на вечер? — План на вечер, — сухо ответил он. — Утро у меня более… гражданское. Карен улыбнулась: — Привет, — сказала. — Что, дела кончились слишком рано, решила к нам заглянуть в гости, чтобы напомнить, как нужно жить? — Дела не кончатся никогда, — отмахнулась Джули. — Но я сегодня пришла с благородной миссией. Фогги, наконец, бросил трубку, как будто скинул с себя камень, и повернулся к ней. — Если твоя благородная миссия не включает в себя чемодан с деньгами и новый принтер, то я не уверен, что хочу её слушать, — заявил он. — О, — она хитро прищурилась. — Думаю, моя миссия тебе всё компенсирует. Взмахнула рукой театрально. — У меня для вас есть история. Фогги прищурился подозрительно. — История, которую я могу включить в налоговый отчёт или та, после которой мне придётся вытирать слюни с пола? — Вторая, — невозмутимо ответила она. — Хотя, если постараешься, можно и в первый пункт засунуть. Карен вскинула брови, усаживаясь на край стола рядом. — Теперь и мне интересно, — сказала. — Это про клиента? — Про гостя, — поправила Джули. — Ночного. Она сделала глоток кофе, любуясь, как вокруг неё постепенно замолкают звуки. Даже Фогги, который обычно мог говорить и шутить одновременно, сейчас напрягся. Мэтт чуть наклонил голову, сердце его ускорило ритм на полтона. Он знал, к чему она ведёт. Но так же знал, что остановить её — значит признать вслух то, о чём он всё это время молчал. — Так, — сказал Фогги, подходя ближе, — если это опять истории про твоих дебильных клиентов‑изменщиков… — Это история про… — она многозначительно повела рукой, — …одного большого злого мужика с черепом на бронежилете. Пауза. Фогги и Карен переглянулись. — Нет, — выдохнула Карен. — Подожди. — Прикрыла рот ладонью. — Тот о ком… я думаю? — Я думаю, — отозвался Фогги, — что мне надо сесть. Он плюхнулся в кресло. — Пожалуйста, скажи, что это не Касл. Пожалуйста. Скажи, что это… не он. Джули устроилась на подлокотнике соседнего кресла, облокотившись локтем о спинку, и сделала максимально невинное лицо. — Фогги, — мягко начала она, — ты же знаешь, что я ненавижу газеты. — Пожала плечами. — Но иногда они сами приходят домой. Карен побледнела. — Он… — она сглотнула, — он был у вас? У тебя и Мэтта? В квартире? — Ну, один раз, — уточнила Джули. — Не считая того, сколько раз он, наверное, был у нас… когда я ещё не знала. Прищурилась. — Но в этот раз — официально, с кровью, пулей и всем этим романтическим антуражем. Карен ошарашенно повернулась к Мэтту. — Ты… — её голос сорвался, — …ты впустил его? Домой? Фогги завопил. — Мэттью Майкл Мёрдок, ты вообще ебанутый?! — прогремело по офису так, что внизу, наверное, кто‑то вздрогнул. — Ты впустил Карателя в свой дом? К своей сестре? — Он вскочил, размахивая руками. — И позволил ему её увидеть? Говорить с ней?! Джули едва удержалась, чтобы не расхохотаться — она именно этого и ждала. Мэтт вздохнул. — Во‑первых, — сказал он, — не кричи так громко, соседи и так уверены, что у нас тут секта. — У нас и так секта, — вскинул руки Фогги. — Секта людей, которые считают «впустить к себе домой серийного убийцу» нормальной идеей! — Он не… — начал Мэтт. — Не сейчас! — перебил его Фогги. — Сейчас я ору. Карен провела рукой по лицу. — Расскажи всё по порядку, — выдавила она, глядя на Джули. — С самого начала. Скосила глаза на Мэтта — А ты… потом объяснишься. Джули довольно устроилась поудобнее, словно собираясь рассказывать страшную сказку у костра. — Ладно, — сказала. — По порядку, так по порядку. — Подняла палец. — Вечер. Дождь. Мы с Мэттом дома. Я, такая, в пледе, он — в своём адвокатском настроении. Разговариваем, как обычно, про ваши бесконечные дела и про то, как Фогги опять орёт на счета. — Не всегда, — пробурчал Фогги. — Иногда я просто тихо рыдаю. — И тут, — продолжила она, игнорируя, — стук в дверь. Перевела взгляд на Мэтта. — Ты же уже тогда знал, кто там, да? — Знал, — подтвердил он спокойно. — По шагам. По сердцу. По запаху крови. Фогги закатил глаза. — По запаху моего будущего инфаркта. — Дальше, — подбодрила её Карен. Глаза у неё были широко раскрыты — то ли от ужаса, то ли от интереса, то ли от того и другого сразу. — Дальше, — сказала Джули, — я стою в коридоре, думаю, что это какой‑нибудь ваш ночной клиент или сосед. А Мэтт открывает дверь… и на пороге — он. Чуть щурится. — Весь в крови, с пулей в боку, со своим модным черепом наперевес. Страшный, большой, мокрый. Как реклама плохой жизни. Карен непроизвольно сжала пальцы. — И ты… — начала она, — ты… не… — Не обоссалась? — подсказала Джули. — Нет. Скажем так: у меня мозг сначала выдал «О, прикольно, газета ожила», а уже потом — всё остальное. — Сделала глоток кофе. — Он сказал свою пафосную фразу про «не знал, к кому ещё обратиться, Красный», пошатнулся. Мэтт его затащил в гостиную. Я побежала за аптечкой. Фогги уставился на Мэтта. — Ты… тащил внутрь вооружённого социопата? — У него не было оружия в руках, — спокойно ответил Мэтт. — И, к твоему сведению, если бы он хотел, я сейчас с тобой бы не разговаривал. — Это успокаивает так же, как фраза «он стрелял не в тебя лично», — зашипел Фогги. — Дайте договорю, — вмешалась Джули. — Я же для вас это всё берегла. Она продолжила коротко, но ёмко рассказывать: как он сел на диван, как она разрезала ему футболку, как он скрипел зубами, как шутил, что она «странная», как она вытаскивала пулю, а он держался, как они с Мэттом стояли молчаливыми маркерами двух разных миров, а она где‑то посередине шила мужчине бок, которого в газетах называли «монстром». Фогги то хватался за голову, то вскакивал, то садился. — Ты трогала… — он стискивал виски, — …его? Настоящего его? — Ага, — пожала плечами. — Живой, тёплый. — Вздохнула. — И, если честно, гораздо менее пугающий, чем некоторые ваши уважаемые клиенты с галстуками. Карен слушала, затаив дыхание. Когда Джули дошла до утренней сцены — к кофе, перевязке, разговору по громкой связи с Махоуни, где она в шутку выдала «держите меня семеро, я хочу его поцеловать», — у Карен дрожали пальцы на краю стола. — Ты… — выдавила она, — ты понимаешь, что говорила такое при… нём? — Он в тот момент пил мой чай и делал вид, что ему не смешно, — невинно ответила Джули. — Но я видела, что смешно. И наконец — добравшись до того самого «прощания» — она на секунду замолчала. Голос её стал тише, когда она произнесла. — Когда он уходил… он… Сделала паузу. — Обнял меня. И… поцеловал в лоб. Тишина после этих слов оказалась ощутимой. Карен прижала ладонь к груди. — Бля, — тихо сказал Фогги. — Бля. Посмотрел на Мэтта. — Он трогал твою сестру. Каратель трогал твою сестру. — Спасибо, что повторил, — сухо отозвался Мэтт. — Мои уши не ослепли. Внутри у него при этих словах снова болезненно «хрустнуло», как тогда, в коридоре. Он всё это время молчал, слушая, как Джули расставляет акценты. Что умалчивает, что — наоборот — подчеркивает. Он слышал, что голос её чуть дрогнул, когда она сказала «поцеловал». — И что ты почувствовала? — глухо спросила Карен. В этом вопросе было и женское любопытство, и реальная тревога, и что‑то вроде: «скажи, что тебе не всё равно, тогда я не буду считать себя сумасшедшей за то, что и для меня он не только чудовище». Джули задумалась. — Щемящее, — честно сказала она. — Как будто… Она покрутила рукой в воздухе. — …как будто ты стоишь на перроне, а поезд уходит, и ты не уверена, вернётся ли он когда‑нибудь. И при этом мозг орёт: «и слава богу, что уходит», а сердце — «сука, постой ещё чуть‑чуть». Фогги тихо выругался. — И да, — продолжила она, — я боялась за него. Потому что я знаю, куда он идёт. Знаю, что он не человек, который уйдёт домой, зальёт себе чай и ляжет спать. Вздохнула. — Он повернётся и снова пойдёт туда, где его будут пытаться убить. Карен опустила взгляд. — А он… — выдохнула, — ничего не сказал? Про… — Она поискала формулировку — «про то, что вернётся» показалось слишком романтичным даже для неё. — Ничего, — ответила Джули. — Ни «до встречи», ни «я вернусь», ни «держи меня в своём сердечке», нихуя. Улыбнулась горько. — Только «береги себя». И, может быть, это было честнее всего. — Это… — Фогги провёл рукой по лицу, — самая… нездоровая… нежная история, которую я слышал в этом офисе за всю жизнь. — Подожди, — вмешался наконец Мэтт, голос у него стал твёрже. — А зачем ты сейчас всё это рассказываешь? Он понимал, что часть ответа — просто в том, что она наконец хочет выговориться. Но чувствовал, что там ещё что‑то. Она перевела взгляд на него. — Потому что, — прямо сказала она, — он уже здесь. В нашей, блядь, жизни. Давно. — Развела руками. — И смысл делать вид, что его не было у нас дома, если он каждый день маячит у вас в делах, в голове, в городе? Фогги хотел возразить, но она подняла руку. — И ещё, — добавила. — Потому что я знаю, что вас бы разорвало от любопытства, если бы вы узнали об этом… случайно. — Подмигнула. — А так я контролирую ситуацию и ваши истерики. — У меня нет истерики, — возмутился Фогги. — Ты только что три раза меня назвал ебанутым за то, что я его впустил, — напомнил Мэтт. — Это диагноз, а не истерика, — огрызнулся тот. Карен провела ладонью по волосам. — Значит… — медленно произнесла она, — он… жив. Ещё. — Тон сменился на совсем тихий. — И… был здесь, после всего. — Жив, — подтвердила Джули. — И, если честно, производит впечатление человека, который всё ещё очень… Она осмотрелась, подбирая слово. — Очень в деле, — подсказал Мэтт. — Очень в войне, — поправила она. Фогги вздохнул. — И наблюдает ли он за тобой из кустов? — ляпнул он, пытаясь хоть как‑то вернуть лёгкость. Она на секунду задержала взгляд. Всплыли в памяти: странное ощущение иногда на улице, что на неё смотрят; тень на крыше напротив кофейни; случай, когда она повернула голову, и кто‑то уже исчез за углом. Она списывала это на паранойю… и всё же. — Если и наблюдает, — хмыкнула она, — то делает это тихо. — Пожала плечами. — А мне этого пока достаточно. Мэтт напрягся, вслушиваясь в оттенки её голоса. — Ты… чувствуешь, что он рядом? — тихо спросил. Она задумалась честно. — Иногда… — признала. — У меня бывает такое мерзкое дежавю: стою на углу, пью кофе, и вдруг кажется, что где‑то за спиной — его дыхание. — Вздохнула. — Но я не оборачиваюсь. Потому что, если это не он — разочаруюсь, а если он — то ещё хуже. — Почему «хуже»? — спросила Карен. — Потому что… — Джули посмотрела в окно, где вдалеке мелькал серый цвет города, — …тогда я точно не смогу сделать вид, что это всё было один раз и по случайности. Фогги тихо пробормотал: — Ты уже не можешь. И это была правда. Разговор ещё долго метался между юмором, тревогой и странным облегчением. Фогги по очереди ругался и спрашивал детали: чем она зашивала, как он дышал, не шутил ли он про Томаса Джейна и прочие дурацкие вещи. Мэтт слушал — и его собственная вина и ревность перемешивались с пониманием: да, он втянул сестру, да, он не смог её защитить от этого мира, но, возможно, она и не нуждалась в такой защите, как он думал. — Вы оба, — наконец сказала Джули, переводя взгляд с Мэтта на Фогги, — говорите о нём, как о чём‑то… — Сделала жест. — …отдельном от своей жизни. Типа: вот вы — тут, а он — там. — Улыбнулась криво. — А я вот уже не могу так делить. Он уже был у меня дома, ел мой завтрак и спорил со мной про мораль. — Она пожала плечами. — Извини, Мэтт, но теперь он — тоже часть моей истории. Мэтт склонил голову. — Это именно то, что меня и пугает, — честно сказал он. — А меня — нет, — так же честно ответила она. Джули поднялась с кресла, хлопнув ладонями по коленям. — Ну что, — сказала она, — на сегодня мой вклад в ваш стресс внесён. Можете дальше работать с ощущением, что в вашей жизни официально отметился Каратель. — Спасибо, — простонал Фогги. — Я как раз думал, что мне не хватает ещё одного повода для бессонницы. Карен улыбнулась. — А мне… — она посмотрела на Джули. — ...честно — легче от того, что ты это рассказала. Потому что скрытые вещи тут всегда взрываются хуже, чем сказанные вслух. Мэтт поднялся, ориентируясь на звук её шагов. Когда она подошла ближе, он тихо сказал, только для неё. — Ты знаешь, что ты… играешь с огнём? Она заглянула ему в лицо. В её взгляде было и раздражение, и нежность. — Я знаю, — ответила. — Но, — она чуть усмехнулась, — огонь уже в доме, Мэтт. Останься я в стороне — он всё равно бы полыхнул. Так я хотя бы рядом с теми, кто мне дорог. Он глубоко вдохнул. — Только… — начал он. — Только осторожнее? — закончила она. — Я знаю. Постараюсь. Но обещать не могу. Они оба понимали, что никто из них не умеет жить наполовину. Джули направилась к двери. — Кстати, — обернулась она на пороге. — Если вдруг к вам кто-то придёт и скажет: «Привет, я Каратель, дайте мне, пожалуйста, адвоката» — не пугайтесь. Просто знайте: я где‑то тоже рядом. — Ты никогда не умеешь успокаивать, — вздохнул Фогги. — Наследственное, — подмигнула она и вышла в коридор. Дверь закрылась за ней мягко. Там, под всем сарказмом, лежало понимание: ни один из них уже не вернётся в ту старую точку, где Касл был лишь чужой тенью где‑то на краю города. Слишком многое переплелось. Фрэнк поначалу пытался жить так, как жил до этого. Патрули. Информация. Слежки. Выстрелы. Тишина. Но после тех нескольких ночей в квартире Мёрдоков его внутренний пейзаж изменился. Иногда, сидя в машине напротив какого‑нибудь склада, он ловил себя на дурацкой мысли: Интересно, Джули уже проснулась? Опять сделала себе овсянку? Опять ругается на тех, кто пишет ей на почту? Он отгонял эти мысли, как надоедливых мух. Но они возвращались. В какой‑то момент он понял, что чаще всего думает не о том, кого будет убивать следующего, а о том, кого он не хочет потерять. Именно тогда он впервые оказался на другой стороне улицы от её офиса. Она вышла из бюро в семь вечера — уставшая, злая, но живая. Пальто накинуто на плечи кое‑как, шарф в один оборот, волосы собраны в небрежный пучок. Телефон в руке. Она шла, печатала сообщение подруге, ругала кого‑то голосовым: — Нет, я не собираюсь следить за твоим бывшим, Сиднэя, мне уже платят, чтобы я копалась в чужом дерьме, зачем ты хочешь, чтобы я делала это бесплатно? Фрэнк стоял в тени грузовой машины, руки в карманах куртки, капюшон накинут. Сливался с городом так, как умел. Глаза цеплялись за каждую деталь: как она поскальзывается на льду и тут же выравнивается; как оглядывается на шум, но продолжает идти; как курьер на электробайке чуть не сшибает её, и она показывает ему средний палец, даже не сбавляя шага. Тогда он сказал себе: Просто проверю. Один раз. Проверю, что всё с ней хорошо. И хватит. Я не стану этой тенью у неё за спиной. У неё и так хватает теней. Но не хватило. Один раз превратился в два. Два — в четыре. Потом — во столько, что он перестал считать. Он никогда не подходил близко. Не пересекал линию «быть замеченным». Иногда — шёл по другой стороне улицы. Иногда — сидел в машине за углом. Иногда — оказывался на крыше здания напротив парка, где она гуляла с подругой. Он видел, как она смеётся. Как делает глоток кофе из бумажного стакана. Как ругается по телефону с Махоуни. Как устало трёт переносицу, выходя поздно вечером из офиса брата. Каждый раз он повторял себе: Это… не слабость. Это просто проверка. Я должен знать, что с ней всё нормально. Я ей ничего не должен. Но я… хочу знать. И каждый раз какое‑то маленькое, мерзкое, честное «я» внутри отвечало: Ты уже должен. У тебя давно не было никого, за кем ты хотел следить не потому, что их нужно убить… а потому, что их нужно удержать в живых. Он ни разу не подошёл. Ни разу не написал. Не позвонил. Любое сближение казалось ему потенциальным началом конца для неё. Он знал, что то, что носит в себе, — не просто «опасность». Это — тотальная, хроническая война. И он не мог себе позволить принести её туда, где люди ещё умели смеяться и спорить о кофе. Он не понимал, что война уже давно живёт в этом доме. В виде его друга, который каждую ночь уходит в маске. И в виде самой Джули, которая каждый день копается в чужих тёмных уголках. Когда она вышла из офиса, улица уже успела сменить дневной шум на вечерний. Неоновая вывеска бара напротив мерцала, автобусы, такси, голоса, музыка из открытых дверей. Она завернула шарф потуже, засунула руки в карманы куртки и направилась в сторону метро. В обычный день она бы воткнула наушники, включила музыку, чтобы не слышать города. Сегодня — не стала. Ей хотелось слышать всё. Может, чтобы заглушить собственные мысли. Я рассказала. Теперь они знают. Теперь это не только моё. Она шла, глядя перед собой, и не видела того, кто шёл за ней… а точнее, рядом, но в тени. Фрэнк стоял в проёме тёмного подъезда через дорогу. Увидел её, выходящую из здания с табличкой «Нельсон и Мёрдок». Увидел, как Фогги махнул ей из окна. Как Мэтт на секунду появился в дверях кабинета за её спиной. Как она подняла голову, улыбнулась чему‑то и пошла по тротуару. Он не слышал их разговор, но нутром чувствовал: внутри там сегодня было громко. И странно спокойно от мысли: Она всё равно идёт. Она всё равно смеётся. Она всё равно здесь. Он мог бы уйти. Прямо сейчас. Развернуться, раствориться в толпе. Но остался. Ещё на пару минут. Смотреть, как она: останавливается у киоска, покупает газировку, перепрыгивает через лужу, передаёт монетку бездомному у метро, и, спускаясь вниз по лестнице, на секунду задерживается, будто чувствует что‑то… но всё равно идёт дальше. Как на секунду останавливается, поднимает лицо к серому небу, вдыхает холодный воздух. Она шла, как обычно — быстро, уверенно, с той лёгкой бравадой, за которой всегда пряталась её усталость. Он мог поклясться, что на секунду она замедлила шаг, будто почувствовала, что за ней наблюдают. Глаза её скользнули по улице, по витринам, по окнам. Но он был хорош в своей работе. Прятаться — он умел лучше, чем жить. Она не увидела его. И пошла дальше, в сторону дома. Он ещё немного стоял в темноте, слушая, как её шаги отдаляются. Как шум улицы снова всё заглушает. В груди у него медленно, но упорно росло то самое чувство, которое он старательно не называл. Не «слабость». Не «опасность». Не «зависимость». Но каждый раз, когда он думал о ней и о том, как она сидела на диване, зажимая его рану, как шутила о том, что ей «нравятся опасные парни с пушками», внутри всё равно звучало одно и то же слово: «Привязанность». И, сколько бы он себе ни повторял, что это — роскошь, которую он не имеет права себе позволить, — где‑то в глубине души уже знал: поздно. Он развернулся и пошёл в другую сторону — в свой, более тёмный Нью-Йорк. В котором всё равно, незаметной ниточкой, откуда‑то из соседних кварталов, тянулось одно: знать, что она есть. Что она живёт. Что она смеётся. И каждый из них, по‑своему, чувствовал: эта история ещё далеко не закончена. Он выдохнул. — Береги себя, — беззвучно сказал он ей в спину. И пошёл в другую сторону. За своими ночными делами, за своей войной. Она спускалась в метро, в голове всё ещё крутились голоса: «Ты вытащила пулю из Карателя?!», «Он поцеловал тебя в лоб?», «Просто убегай, если встретишь его». Она хмыкнула. Поздно, Махоуни. Поздно, Нельсон. Поздно, Мёрдок. Война уже была в их жизнях. Но в этой войне, помимо крови и боли, начали появляться странные, хрупкие вещи: забота, тихая благодарность, ревность, и то самое чувство, которое до смешного сложно признать даже самой себе. Тяга. К тем, к кому, по идее, тянуться нельзя. Она шагнула в вагон, нашла пустое место, прислонилась затылком к холодному стеклу. И на долю секунды позволила себе признаться: Если он ещё раз появится на нашем пороге — мы опять откроем дверь. Где‑то на соседней улице, в тени переулка, человек в куртке и со шрамами на сердце шёл, сжимая в кармане кулак. И, возможно, думал о том же самом: Если мне снова будет плохо — я опять постучу именно туда. Они шли по разным тротуарам, в разных слоях города. Но оба — в сторону новой встречи, о которой вслух никто из них пока не говорил. Она стала для него чем‑то вроде маркера: пока она ходит в свой офис, пьёт свой кофе и ругается с кем-то по телефону — мир ещё не полностью провалился в ту яму, которую он каждую ночь пытается выжечь.