ЛИНЧЕВАТЕЛЬ ПО СОСЕДСТВУ

Нью‑Йорк ночью — это не просто город. Это отдельный организм. Днём — суетливый, громкий, нервный; ночью — вязкий, внимательный, как будто сам наблюдает за каждым, кто посмел остаться на его улицах после полуночи. Светится неоном, переливается фарами, где‑то глубоко гудит метрополитен, в подворотнях переговариваются шёпотом, в окнах мелькают силуэты. Шум не исчезает — он меняет октаву. После особенно тяжёлого дня в детективном бюро, когда на столе лежали дела о пропавших, обманутых, преданных и тех, кто «куда‑то ушёл, но, кажется, не сам», Джули почувствовала, что если сейчас просто поедет домой, помоется, поест, уткнётся в ноутбук или сериал, то сойдёт с ума. Ей нужно было сменить плёнку внутри головы. Не просто отвлечься, а переключиться. Идея пришла внезапно — та самая, которая у нормального человека рождает мысль «ну нет, спасибо», а у Мёрдока — «почему бы и да». Поиграть в ночного детектива. Не в том смысле, как её брат — не влезать в драки, не ловить наркоторговцев на крышах, не искать похищенных детей в логовах. А в своём, странном, почти детском: пойти в парк ночью, смотреть на мелочи, слушать звуки, собирать «улики», которых нет, и делать вид, что она в романе. Просто ради игры. Она любила наблюдать. Это была не поза. С детства ей было проще смотреть и слушать, чем лезть в центр внимания. Она замечала то, что другие пропускали: как кассирша пересчитывает мелочь три раза, прежде чем отдать сдачу; как мужчина в костюме каждый день в 8:15 покупает в киоске один и тот же журнал; как девушка в метро цитирует вслух книжку, потому что боится тишины. Для Джули ночь всегда была временем, когда её голова хотя бы немного замолкала. Хотя бы теоретически. Сегодня ей хотелось наблюдать не людей, а мир. Землю под ногами, деревья, тени. День и правда выдался тяжёлым. Клиентка, которая три часа рассказывала одно и то же разными словами, и в каждом предложении врала. Один «коллега»‑детектив, который пытался списать с неё отчёт. Два случая супружеской неверности, один особенно мерзкий. К вечеру всё внутри гудело, как перегоревший трансформатор. В обычный день она бы дошла до метро, доехала до дома, ввалилась бы на диван, заварила чай и уткнулась лицом в плечо Мэтта, параллельно отвечая на письма. Сегодня — нет. Переодеваться она пошла не домой, а в уборную на своём же этаже — там, где никто из соседей уже не задерживался в это время. Надела то, что считала «универсальным костюмом для ночного приключения»: чёрные облегающие леггинсы, короткий чёрный топ, куртка — тоже тёмная, кожаная, мягкая, не сковывающая движений. Высокие кеды, в которых можно было и бегать, и лазить. На плечи — рюкзак. Внутри — фонарик, несколько блокнотов, ручка, пара маленьких зип‑лок пакетов «для улик», по факту для шишек, листьев и прочей ерунды, пачка влажных салфеток и шоколадный батончик на случай внезапной философской голодовки и, на всякий случай, складной нож. Она не была самоубийцей до конца. Всё это выглядело, как набор городской сумасшедшей, но для неё — как комплект для маленького квеста. Она взглянула в зеркало. В отражении — миниатюрная девушка с приподнятыми бровями и тенью усталости под глазами. Волосы собраны в высокий хвост, несколько прядей обрамляют лицо. При свете тусклой лампы она казалась младше, почти девчонкой. Взгляд, правда, выдавал и возраст и усталость. — Ладно, — сказала себе. — Это игра. Просто игра. Не лезь в жопу мира, не будь Мэттом. — Итак, — пробормотала она, — Детектив Мёрдок, выпускной курс шизофрении выходит на ночное дежурство. Она выключила в офисе свет, закрыла дверь на два оборота, спустилась вниз, к стоянке. Её новый любимый звук — электронный щелчок сигнализации. Парковка возле здания сегодня была особенно насыщенной. Пара старых седанов, какой‑то минивэн, чья‑то ржавая «Тойота», и — её. Чёрный матовый Ford Mustang 1968 года стоял так, будто город его не касался. Мутная, но нарочито грубая красота. Перед — как хищная морда. Линии — уверенные. Глубокий, спокойный зверь среди старого металлолома. Она до сих пор не верила, что это её машина. Она выхватила его на аукционе, где десять мужиков в возрасте спорили, кто будет покупать «настоящую машину, а не пластмассовую коробку». У неё ушла львиная доля накоплений. Она потом неделю считала, сможет ли платить по счетам. Но когда она первый раз завела двигатель и услышала этот низкий рык — внутри что‑то просто щёлкнуло. Да, это было безумие. Но это было её безумие. Сегодня мустанг стоял покрытый тонкой пылью недавнего дождя. Матовая краска глушила блики, делая его ещё более хищным. Она подошла, провела ладонью по капоту — нежно, как по живому. — Ну что, красавец, — хмыкнула, — поиграем сегодня в «Шерлок Холмс и природа»? Из кармана куртки достала ключи, блеснувшие в свете фонаря. Щёлк — сигнализация, звякнула дверь. Она села за руль. Запах старого салона, кожи, бензина и чего‑то ещё — почти как запах старых книг. Насыщенно, приятно. Она вставила ключ в замок зажигания, повернула. Двигатель ожил низким рёвом, вибрация прошла через руль, через её ладони, по рукам, вниз по позвоночнику. Она улыбнулась сама себе. Вот это — терапия. Она включила фары. Ночной свет выхватил из темноты кусок улицы, асфальт, отблеск на чужом капоте. Мустанг плавно выехал со стоянки. На миг ей показалось, что где‑то на другой стороне улицы, в тени, мелькнул знакомый массивный силуэт. Но она списала это на паранойю. Она включила радио на какой‑то рок‑станции. Музыка вплелась в рык мотора. Город потянулся перед ней — перекрёстки, витрины, редкие прохожие. И — где‑то позади — тяжёлый свет фар другой машины. Фрэнк заметил её ещё до того, как она подошла к мустангу. Он сидел в своём старом массивном внедорожнике, одном из тех, что не бросаются в глаза на улицах Нью‑Йорка, но достаточно крепкий, чтобы выдержать все его «поездки по делам». Фрэнк приехал к её офису минут на двадцать раньше, как делал в последнее время. Просто чтобы убедиться: она вышла, она идёт, она есть. Он не ожидал новой детали в виде чёрного матового мустанга. Когда она уверенно подошла к этой машине, он даже чуть удивился. Его мозг пробежал по базе: чья? Кто? Опасно? И только когда она достала ключи, щёлкнула, мягко открывая дверь — пазл сложился. Фрэнк едва не выругался вслух. Уголки его губ сами чуть приподнялись. — Чёртов мустанг, — пробормотал он. — Шестьдесят восьмого, мать его. — Конечно, — сказал уже почти беззвучно. — Конечно, у тебя будет такая тачка. Маленькая, упрямая, с раритетной тачкой, — ворчливо отметил он про себя. — И Красный ещё удивляется, что ты внимание притягиваешь. Это была не «тачка, чтобы ездить на работу». Это была легенда. Стоящая здесь, в этом грязном куске города, как часть другого мира. Он обожал такие машины. Они были — как он сам: старые, громкие, не вписывающиеся в новые нормы, но всё ещё живые, мощные. Не глухое шипение электрического мотора, а рык зверя, которому дали возможность снова бежать. Он смотрел, как она проводит ладонью по капоту, словно по чему‑то живому, как наклоняется к двери, как садится за руль. И поймал себя на мысли, которая, будь он честен с собой до конца, была далеко не самой приличной: Слишком сексуально, Мёрдок. Неприлично с твоей стороны. Он фыркнул, отгоняя мысли в этом направлении. Не туда, солдат. Не туда. Но от этого меньше смотреть не стал. Мустанг мягко выехал. Он завёл свой внедорожник позже, на перекрёстке, присоединившись к потоку. Держал дистанцию. Не подпирал. Просто ехал. Ты завела себе зверя, — хмыкнул он мысленно. — Железного. Молодец. Силуэт её фигуры слился с креслом, но он всё равно видел: как она аккуратно садится, как проверяет зеркала, как трогает руль — с тем же выражением лица, с каким она проверяла его рану. Сосредоточенность и удовольствие. Мотор завёлся с низким, густым рыком, от которого у него у самого внутри что‑то дрогнуло — он всегда любил этот звук. Не громко, но низко, с тем басом, который невозможно перепутать. Не шумно‑визгливый звук современных коробок, а уверенное «я здесь». Фрэнк физически почувствовал, как от этого звука у него под кожей пробежала дрожь. Это было как услышать старую боевую песню, которую давно не включали. Ночной город обволакивал её. Мустанг ехал не слишком быстро — она ещё прислушивалась к нему, изучала реакции. Дворники лениво смахивали редкие капли — дождя как такового не было, но чуть моросило. Из колонок фоном тихо играла какая‑то старая рок‑баллада. Она иногда подвывала вполголоса, но чаще молчала. На светофорах покусывала губу, щёлкала пальцами по рулю. Джули ехала в сторону парка — не самого благополучного в районе, но и не самого мерзкого. Парка, который днём был полон мам с детьми и бегунов, а ночью превращался в странную смесь романтики и потенциального пиздеца. Идеальное место для ночного «сыщика», сказала бы она сама. Фрэнк, тронувшись чуть позже, держался на дистанции. Он двигался так, как привык — часть потока, никакой показухи. Несколько раз, когда она меняла полосу, ему приходилось чуть замедляться или ускоряться, но он всегда держал дистанцию так, чтобы видеть её задние фары. Джули иногда бросала взгляд в зеркало заднего вида. Пару раз она отмечала: — «Огромная тачка позади. Едет давно. Хм». Подумала, скривившись: Если это маньяк, надеюсь, он хотя бы с приличным вкусом на фильмы. Разок даже чуть повернула голову, чтобы лучше рассмотреть. Но ночью, в отблесках фар, все машины становились просто силуэтами. Она фыркнула: — Паранойя. Привет, старая подруга. И поехала дальше. Если бы она только знала, — с мрачным юмором отметил Фрэнк, — что её маньяк — это я, и я же за неё и переживаю. Ночью — деревья гудели ветром, дорожки казались коридорами в другом мире, фонари — отдельными островками тёплого света. Она припарковалась у тротуара, заглушила мотор. На секунду просто посидела в тишине машины, слушая себя. Сошла ли я с ума? Может быть. Но я же не лезу в заброшенные здания, не прячусь в кустах, наблюдая за наркоторговцами. Я просто… гуляю. С фонариком. В пяти минутах езды от дома. Она забросила рюкзак на плечо, вылезла из машины, закрыла дверь, щёлкнув ключом. Мустанг блеснул в свете фонаря, будто понимая, что его хозяйка отправляется на личную идиотскую миссию. Она усмехнулась. — Жди, — шепнула. — Я быстро. Ночной воздух был влажным, но не холодным. Тёплый ветер трогал её хвост, выбивая отдельные пряди, которые падали на лицо. Вдалеке слышался шум города, но здесь — у входа в парк — было спокойно. Она повесила рюкзак на одно плечо, поправила куртку, подошла к табличке у входа, прочитала правила, хотя и так их знала: не мусорить, выгул собак на поводке, парк открыт до полуночи. Усмехнулась. — Ну, формально я ничего не нарушаю, — пробормотала она. — Я очень тихо собираю шишки. Парк встретил её странной тишиной. Не мёртвой — просто сдержанной. Вдалеке слышались отзвуки города, но здесь они притихали за счёт деревьев, кустов и дорожек. Лампы редкими огнями выхватывали из темноты куски дорожки, скамейки, урны. Тёплый ветер играл с волосами, поднимая те пряди, которые вылезли из под резинки. Листья слегка шуршали. — Так, — сказала сама себе. — Правила. Проверила рюкзак. — Не лезем в кусты, если оттуда кто‑то рычит. Не идём за странными звуками. Не приходим домой без улик. Усмехнулась. — Ладно, последнее — опционально. Фонарик пока не включала — глаза и так неплохо привыкали к темноте. Фрэнк встал в тени деревьев. Фары выключил. Сидел, слушая мотор, пока тот не стих полностью. Он видел, как она вышла из машины. Как закинула рюкзак. Как шагнула под арку из деревьев, ведущую в парк. Тот самый внутренний голос, который последнее время слишком часто вмешивался, тихо сказал: Нет. Ты не оставишь её одну. Он вышел из машины. Не хлопнул дверью. Закрыл мягко. Ночь обняла его, как старого знакомого. Фрэнк зашёл с другой стороны парка. Он не любил входить там, где входят все. Нашёл боковую калитку, давно расшатавшуюся, тихо её открыл, прошёл, прикрыв за собой. Его ботинки почти не издавали звука на мягкой земле. Он привычно отмечал укрытия, линии обзора, возможные точки выхода. Ночь была спокойной, но он никогда этому не верил. Он увидел её не сразу. Сначала — движение: тень, наклонившаяся к земле. Потом — очертания: знакомая фигура, леггинсы, куртка, хвост. Она стояла на коленях возле одной из клумб, рюкзак рядом, фонарик зажат в локте, но не включен. В одной руке — маленький блокнот, в другой — пластиковый пакетик. Она что‑то подбирала с земли, разглядывала, записывала. Ты шутишь, — только и успел подумать он. Он подошёл ближе — тихо, как всегда. Шаги у него были тяжёлые, но поставленные. Он мог идти совершенно беззвучно, но сейчас не пытался быть невидимкой для неё. В его голове тем временем бешено носился табун вопросов: Почему она одна? Где Мёрдок? Что за хернёй она занимается среди ночи в парке? Есть ли поблизости кто‑то ещё? Параллельно — проверка: звук, запахи, воздух. Он выделял всё, что могло означать угрозу: шорохи в кустах не от ветра, разговора в стороне, запах дешёвых сигарет, бензина, травы. Пока — ничего серьёзного. Только пара подростков дальше по тропинке, шепчущихся и хихикающих. Собака с хозяином далеко. И она. Джули шла по одной из тропинок, не торопясь, оглядываясь вокруг. Не потому, что боялась. Потому что смотрела. Она остановилась у дерева, присела на корточки, провела пальцами по земле. — Здесь явно кто‑то устроил вечеринку, — пробормотала она, заметив сигаретный бычок. — Курильщики, блин. Она достала блокнот, ручку. 23:47, парк. Возле старого клёна. Бычок от дешёвых сигарет. Следы человеческой субкультуры. Засмеялась сама себе. Запись была полным бредом, но ей нравилось оформлять даже глупости. Пошла дальше. Там — шишка. Здесь — отпечаток подошвы, явно из тех, что оставляют подростки на скейтбордах. В другом месте — маленькая ямка, как будто кто‑то пытался что‑то закопать. Она аккуратно, двумя пальцами, достала то, что было закопано — пустая упаковка от жвачки. — Ну да, — вздохнула она. — Криминал. «Дело жвачки и унылой цивилизации». Каждый раз, когда она наклонялась, её топ чуть приподнимался, открывая полоску кожи на спине. Ветер касался этой полоски, заставляя её слегка поёжиться, но не настолько, чтобы натянуть куртку. Фрэнк шёл параллельно, оставаясь в тени. Он видел её профиль, освещённый слабым светом фонаря, когда она поднимала голову. Видел, как волосы время от времени бьют её по щеке, и как она раздражённо отдувает их. Видел, как её рюкзак слегка подскакивает на плече при каждом шаге. В нём боролось всё сразу. Где‑то в глубине — искренняя, почти детская радость: она здесь. Она жива. Она смеётся одна в парке над своими же записями. Боже, какая она идиотка. И какая же она… живая. А на поверхности — нарастающий, холодный страх. Ночью. Одна. В парке. Он видел достаточно тел в парках, чтобы знать, чем такие игры могут закончиться. Для неё это был квест. Для него — потенциальная сцена преступления. Он ускорил шаг, стараясь не шуметь. Внимание расползлось по периметру: кусты слева, тёмный силуэт лавки справа, тени на дальнем конце тропинки. Он уже составлял карту потенциальных угроз: если кто‑то выйдет отсюда — перекрою там, если сверху — услышу заранее, если сзади — успею перехватить. В одном месте она свернула с главной тропы, пошла по узкой дорожке вглубь, туда, где фонари были реже. Там было темнее. Ветер поднимал листья, они шуршали под ногами. Где‑то в кустах что‑то шевельнулось — скорее всего, енот или кот, но её ухо уловило звук, она обернулась. Никакой паники. Просто любопытство. Луна пряталась за облаками, но фонари давали достаточно света, чтобы видеть дорожки. Она двигалась не по центральной аллее, а чуть в сторону, где было меньше людей даже днём. Она любила слушать. Сухой шорох листвы. Тихие какие‑то исходящие от земли запахи — влажная трава, чуть прелая хвоя, чей‑то свежий дымок издалека. Редкие звуки: где‑то щёлкнула ветка, прошмыгнула ночная зверушка. Она медленно сошла с дорожки, на мягкий грунт. Присела на корточки, глядя вниз. Кто‑то здесь недавно проходил — след кроссовок, ещё не размазанный. Рядом — след лапы собаки. Она улыбнулась и достала из рюкзака блокнот. — Объект номер один, — прошептала сама себе, записывая. — Человек в спортивной обуви и собака. Вероятнее всего, одинокий бегун с хаски, который считает, что бегать ночью — круто. — Нарисовала схематичный отпечаток. — Время приблизительно… — она глянула на часы, — не знаю. — Хмыкнула. — Вот поэтому я не криминалист. Рядом, у ствола сосны, валялись маленькие шишки, хвоя. Она подняла одну шишку, покрутила в пальцах. — Улика номер один, — серьёзно сказала, доставая маленький пакетик. — Шишка, подозрительно похожая на все остальные, но именно эту я кладу в пакет. — Засмеялась чуть‑чуть сама над собой. Положила внутрь ещё пару иголок хвои. Снова присела. В этот момент, когда она была максимально увлечена «исследованием», сзади, на тропинке, послышались шаги. Тяжёлые. Уверенные. Не прячущиеся. Джули замерла. Не от страха — от интереса. Её сердце чуть ускорилось, но не прыгнуло в горло. Она медленно поднялась, не делая резких движений, развернулась. — Парк закрывается через... — начала она, припоминая табличку, и осеклась. На неё смотрел Фрэнк Касл. В тени, в тёмной куртке, массивный, с тем же тяжёлым, внимательным взглядом, который она помнила до боли. Для него это был совсем другой кадр. Он увидел её так: в узкой дорожке, освещённой одним фонарём; в коротком топе, с рюкзаком за спиной, с фонариком в руке. Лицо чуть вспотевшее от ходьбы, волосы растрёпанные тёплым ветром. И — она здесь одна. Его первая реакция была не: «Рад тебя видеть», а: какого чёрта ты здесь делаешь?! Но под этим — да. Где‑то глубже — открылось то, что он тщательно прятал все эти месяцы. Она. Живая. Передо мной. Чёрт. На секунду он просто смотрел. Она тоже смотрела. Время будто сжалось. Несколько месяцев, пролетевших после того поцелуя в лоб, схлопнулись в одну линию, в которой было только «тогда» и «сейчас». Она первой разорвала тишину. — Ну, — протянула она, медленно улыбаясь. — Либо я очень сильно переоценила свою больную фантазию, либо мне действительно ночью в парке явился Каратель. Голос её был чуть хрипловатым — от ветра и прогулки. Он сделал шаг ближе. Не быстро, но решительно. Лицо — напряжённое. — Какого… — начал он, и сдержался. Проглотил грубое слово, хотя оно всё равно прозвучало в интонации. — Что ты здесь… забыла? Одна. Ночью. Он подошёл вплотную. Его рука резко, но не грубо, схватила её за запястье. Запястье — тонкое, тёплое. Его пальцы почти полностью его обхватили. — Ты что, с ума сошла? — прошипел он, понижая голос, но от этого он стал ещё более жёстким. — Джули, какого чёрта ты ночью одна бродишь по парку? Он не был зол на неё в классическом смысле. Его злило не то, что она осмелилась «нарушить правило». Его охватил ужас. Физический, очень конкретный, знакомый по тем самым сценам, где он оказывался поздно: лавка, тело, сумка в стороне. В его голове уже мелькали сценарии, в которых он не успел. Сердце билось чаще, чем он позволял себе признавать. Мышцы напряжены. Он держал её так, будто боялся, что если отпустит — она растворится. Другой человек на её месте, возможно, сжался бы от такой хватки, но Джули не сжалась. Во‑первых, она почувствовала под пальцами его дрожь. Едва заметную, но настоящую. Не от злости. От адреналина и страха. Во‑вторых, она знала, кто он. И понимала, что если он трясёт её сейчас за запястье, то не для того, чтобы доминировать, а чтобы удержать от пропасти, которую он видит. Она ответила смешком. Не нервным. Настоящим, звонким. — Господи, Касл, — выдохнула она, качнув головой так, что хвост подпрыгнул. — Ты как мой брат. Только с пушками. И, не выдёргивая руку, просто повернула ладонь так, чтобы показать, что она держит в ней. Маленький прозрачный пакетик. Внутри — несколько шишек и веточек хвои. Она подняла пакетик повыше, чтобы он увидел. — Вот, — с самым серьёзным видом сказала она. — Реальное доказательство массового заговора белок и елей. Я его почти раскрыла. Он моргнул. На секунду его мозг, привыкший видеть в пакетиках шприцы, наркотики, пули, не нашёл сразу место для шишек. Она рассмеялась ещё сильнее. Смех вырвался из неё так легко, звонко, что с ближайшей ветки вспорхнула испуганная птица. Этот смех ударил по его страху, как тёплая волна. Было что‑то в этом смехе, что давало самый простой, но самый важный ответ: «Со мной всё нормально. Я в порядке. Я здесь». Он не сразу улыбнулся. Сначала его челюсть всё ещё была сжата, брови — сведены. Но постепенно жёсткость поползла вниз. Губы дрогнули. Он всё ещё серьёзно смотрел на неё. В его взгляде читалось: Ты что, совсем ебанутая, женщина? Ночью в парке бегаешь, шишки собираешь? Но на фоне этого — другое: Боже. Я тебя вижу. Ты не труп в траве. Ты стоишь. И ты смеёшься. И ты… чертовски прекрасна. Он выдохнул. — Шишки, — хрипло повторил он, чуть ослабляя хватку на её запястье. — Ты ночью… в парке… одна… собираешь… шишки. — И веточки, — уточнила она серьёзно. — Не умаляй масштабы расследования. Он закрыл глаза на секунду. — Ты… с ума сошла, — сказал он, но в голосе уже не было прежней ярости. Было что‑то между отчаянием и… восторгом. — Да, — легко согласилась она. — Иначе как я могла бы вытащить пулю из Карателя, когда он на тебя ворчит? Нормальные люди так не живут. Он хрипло фыркнул. Его пальцы всё ещё держали её, но уже не как наручники, а как что‑то… более мягкое. Из хватки это постепенно превращалось в прикосновение. Где‑то в глубине его души всё ликовало. Факт: он видит её. Не в бинокль, не через стекло, не со спины. Прямо. На расстоянии вытянутой руки. Она жива. Она здорова. Она стоит перед ним и показывает ему пакетик с шишками, как трофей. И да, чёрт подери, она прекрасна. Чёрные леггинсы обрисовывали её ноги, короткий топ открывал полоску живота, куртка подчёркивала талию. Лицо — освещённое сбоку фонарём, с тенями под скулами, с блеском в глазах. Волосы, взлохмаченные ветром, хвост, который хотелось взять в руку. Он поймал себя на том, что задерживает взгляд на ней чуть дольше, чем сам себе позволял. Ни одна женщина за последние годы не вызывала у него такого… одновременного сочетания: «хочу защитить» и «хочу прижать к себе». И тут же — вторая волна — с оглушительной силой: ярость. Не на неё как таковую. На то, что она упрямо — сама того не понимая — лезет туда, где тонко. Мёрдоки, — мелькнуло в голове. — Они всегда лезут туда, где опасно. — Ты хоть понимаешь, — тихо, сдавленно проговорил он, — что здесь… — он обвёл рукой темноту вокруг, — творится ночью? Она вскинула бровь. — Насколько я вижу, — сказала она, оглядываясь демонстративно, — здесь творится я, пара белок, три бомжа и один очень нервничающий психопат. — Я серьёзно, — рыкнул он, делая шаг ближе, нависая над ней. Она не отступила. — Я тоже, — спокойно ответила она. — Я знаю, где живу, Фрэнк. Я знаю, какой этот город. Я не идиотка, которая думает, что тут бегают единороги и все злодеи строго соблюдают режим до десяти вечера. Она выдернула запястье из его руки — не грубо, но твёрдо — и отступила на полшага, чтобы выровнять дистанцию. — У меня фонарик, — подняла она его. — Нож, — кивнула на карман. — И голова на плечах. Я тут не ребёнок на школьной экскурсии, я просто играю. — Ты играешь… — он резко рубанул воздух ладонью, — в месте, где люди… заканчивают неигровыми способами. Он подошёл ближе ещё на шаг. Теперь между ними было каких‑то тридцать сантиметров. Его дыхание касалось её лица. Его запах — порох, немного пота, кожа, ночной воздух — ударил в нос. Её сердце подскочило. Но не от страха. — Я видел… — он понизил голос почти до шёпота, — чем заканчиваются такие прогулки. Я находил девчонок вроде тебя… — он кивнул на тропинку вдаль, — там. В кустах. С разорванной одеждой. С пустыми глазами. Ты хочешь, чтобы… — он на секунду запнулся, глядя ей прямо в глаза, — кто‑то другой нашёл тебя так? Её улыбка погасла. Слова ударили. Она знала — теоретически. Она читала сводки, она жила с братом, который приносил домой чужую кровь на костюме и чужие истории в голове. Но когда это говорил именно он, с этим голосом, в котором слышалось не назидание, а память, — это звучало иначе. Она молчала несколько секунд, глядя на него. Потом заговорила тише: — Я не хочу, чтобы вообще кто‑то нашёл меня так. Ни ты. Ни брат. Ни Махоуни. Никто. — Она вздохнула. — Но если я перестану жить, бояться всего, что может теоретически случиться… тогда я уже была бы… — она крутанула пальцами возле виска, — наполовину трупом, только ходящим. Она выдержала его взгляд. — Я не хочу становиться трупом заранее, только потому, что статистика говорит: «иногда девочек находят в кустах», — добавила она. — Я хочу гулять. Я хочу собирать шишки. Я хочу иногда быть идиоткой. Потому что иначе этот город меня сожрёт даже без выстрела. Он стиснул зубы. В нём боролось: «она права» и «мне страшно». — Твоё право — быть идиоткой, — выдохнул он. — Моё… — он чуть наклонился к ней, — право — быть тем, кто встанет между тобой и тем, кто решит использовать твою идиотию против тебя. Она вскинула подбородок. — Ты не можешь быть везде, Касл, — сказала она. — Ты не можешь меня носить на руках двадцать четыре на семь. — Уголки губ дрогнули. — Хоть я и не против иногда, если что. Он фыркнул. Напряжение чуть отпустило. — Я и не собираюсь, — хрипло сказал он. — Но когда я есть поблизости… — он кивнул на тропинку, — я точно не собираюсь стоять в кустах и смотреть, как ты вляпываешься во что‑то. Она усмехнулась. — Вот видишь, — сказала она. — Мой ночной квест автоматически проапгрейдился до уровня: «играем с дополнительным NPC в виде вооруженного психа». Мне повезло. — NPC? — переспросил он. — Непись, — пояснила она. — Персонаж, которым нельзя управлять, но который помогает. Иногда. — Она чуть наклонила голову, оценивающе глядя на него. — Хотя насчёт «помогает»… — прищурилась. — Ты именно помогаешь мне жить, а не наоборот? Он посмотрел на неё долго. — Если бы я хотел, чтобы ты умерла… — тихо сказал он, — я бы остался дома. Она моргнула. И за этой грубой фразой услышала: я здесь, потому что мне не всё равно. Они замолчали. Ветер шевелил листья над их головами. Где‑то в глубине парка заухал филин. Вдалеке прошёл поезд, вибрация его глухого грохота докатилась до них, как далёкий гром. — Ладно, — вздохнула она. — Давай так: ты перестаёшь смотреть на меня как на ребёнка, который идёт под грузовик, а я… — она подняла пакетик с шишками, помахала им, — обещаю, что если вдруг увижу что‑то даже отдалённо похожее на реальную угрозу, а не на еловую ветку, я не полезу сама туда носом. Он прищурился. — Ты… врёшь, — произнёс он. Она хмыкнула. — Да, — честно призналась. — Но мне приятно, что ты всё ещё отличаешь мои «да» от моих «нет». Потом она вдруг спросила: — А ты? — Чуть наклонила голову. — Как твой бок? Он моргнул. — Мой… что? — не сразу понял. — Бок, Касл, — терпеливо повторила она. — У тебя там, знаешь ли, дырка была некоторое время назад. — Поморщила нос. — Я понимаю, у тебя там, вероятно, уже новая коллекция, но та — моя. Я за неё переживаю. — Смотрела прямо. — Болит? Тянет? Была ещё кровь? Вопросы сыпались спокойно и деловито, как будто они обсуждали не его — живую машину для убийств, а какого‑нибудь рядового пациента. Он опешил. Не на шутку. Сколько времени прошло, когда кто‑то задавал мне этот вопрос не из медицинской необходимости, а… из человеческой? Он отвёл взгляд, сжал пальцы. — Нормально, — выдавил. — Зажило. — Зажило, — повторила она. — Это по твоей шкале или по человеческой? Он издал тихий, хриплый смешок. — По… общей, — нехотя сказал. — Швы на месте. Боль тупая, только когда сильно напрягаюсь. Никакого воспаления. — Супер, — кивнула она. — То есть мою работу ты ещё не обесценил. Радует. — Её глаза на секунду стали теплее. — Честно? — тихо добавила. — Я рада, что ты стоишь сейчас тут и орёшь на меня за шишки, а не лежишь где‑нибудь в подвале. Он почувствовал, как горло на миг перехватило. Слов не находилось. В такие моменты — тем более. — Мне… — он чуть напряг плечи, — …тоже… лучше так. Она улыбнулась, чуть криво. — Смотри‑ка, — сказала. — Можешь, если хочешь. Он вскинул бровь. — Что? — Говорить что‑то человеческое, — пояснила она. — Не только «нормально», «зажило», «я знаю, что делаю» и «ты ебанутая». Уголки его губ дёрнулись. — Я… тренируюсь, — буркнул. — Я вижу, — кивнула. — У тебя уже почти получается. — Чуть смягчилась. — И да. Я тоже скучала. Он поднял на неё глаза. — Ты… — начал. — Не надейся, — перебила. — Я не буду сейчас устраивать слезливую сцену в парке, бросаться тебе на шею и говорить: «где ты был, я так переживала». — Усмехнулась. — Это не мой жанр. Но внутри — да. Она скучала. По его хриплому голосу на кухне. По его тяжёлым шагам по коридору. По тому, как он смотрел на её утренний бардак с видом: «вы все ненормальные, но я, похоже, тоже». И, глядя сейчас, как он, такой же упрямый и живой, стоит перед ней ночью, она чувствовала это так же отчётливо, как и в тот момент, когда он поцеловал её в лоб до того, как ушёл. Он, похоже, увидел что‑то в её лице, потому что отвёл взгляд первым. — Я… — он чуть качнул головой в сторону, — …увидел, как ты в парк свернула. — Скрестил руки на груди. — Не мог… — Он сжал челюсть. — Не мог не проверить. — Я заметила тачку, — призналась она. — Огромную, мрачную, которая едет за мной так, будто хочет, но стесняется. — Усмехнулась. — Подумала: либо маньяк, либо знакомый. Ты угадай, кто победил? — Маньяк побеждает всегда, — сухо отозвался он. — Я же не мог так просто подойти. — Мог, — возразила она. — Но тогда я бы не испытала этот прекрасный адреналиновый всплеск, когда ты схватил меня за запястье. — Посмотрела на него снизу вверх. — Ты хоть понимаешь, как это всё со стороны выглядит? — Очень плохо, — честно признался он. — Я знаю. Он не удержался и чуть усмехнулся. Напряжение в воздухе стало чуть менее жгучим. Не исчезло — такого с ним не бывало. Но приняло другую форму. Они двинулись дальше не так, как раньше — она впереди, он в тени. А рядом. Она перевела дыхание, сделала вид, что вернулась к своим «делам». Присела снова на корточки, покопалась в земле. — Вот, — сказала деловым тоном. — Смотри. Тут кто‑то копался до меня. — Показывает линию в земле. — Может, крот. Может, ребёнок с палкой. Твоё профессиональное мнение? — Моё… профессиональное мнение, — он тоже присел рядом, рука автоматически легла ему на колено, — что ты… — посмотрел на неё, — занимаешься хуйнёй. Она прыснула. — Спасибо за экспертное заключение, — сказала. — Очень ценю твой вклад, мистер Касл. Он наклонился чуть ближе, понизив голос. — Джули, — тихо, резко, — серьёзно. Здесь… опасно. — В его голосе не было привычного «я лучше знаю». Там было: «я видел то, что ты не видела, и не хочу, чтобы ты это увидела». Она ответила тоже спокойно. — Фрэнк, — так же тихо, — серьёзно. Я… понимаю. — Вздохнула. — Я знаю, что в твоём мире в каждом кусте — враг, а в каждой тени — ствол. — Повернула голову к нему. — Но если я буду жить только по твоим правилам… — улыбнулась печально, — я перестану быть собой. Он сжал челюсть. — И если ты… будешь жить только по своим правилам, — парировал, — ты можешь… не дожить до следующего парка. — Шансы есть всегда, — пожала плечами. — Но, знаешь, — поднялась на ноги, — пока я здесь, а не в каком‑нибудь подвале, — я выбираю иногда быть идиоткой с фонариком. — Улыбнулась мягко. — Зато… с тобой поболтаю. Он тоже поднялся. — Болтать… — пробормотал, — не входило… в мои планы. — Да ладно, — прищурилась. — Ты уже ведёшь себя почти как нормальный человек. — Показала пакет. — Критикуешь чужие увлечения, хватаешь за руку, делаешь страшные лица. Ещё пару лет — и ты сможешь стоять в очереди в супермаркете, как все. Он фыркнул. — Очередь — страшнее войны, — заявил. — Тут спорить не буду, — согласилась. — Я тоже ненавижу очереди. Он смотрел на неё — эту девушку, которая стояла ночью в парке с рюкзаком и пакетом с шишками, и понимал: Она не видит мир, как я. И, может быть, слава богу. Его ярость — та, что вспыхнула, когда он увидел её идущей в темноте, — уже не была направлена на неё. Она была направлена на город. На всех тех, кто мог бы использовать такую беспечность в своих целях. Он глубоко вдохнул. Фрэнк не отпускал её далеко. Они шли бок о бок по тропинке. Она рассказывала ему, почему вообще сюда приперлась. Он слушал. — У нас сегодня было дело, — говорила она, перескакивая с ветки на ветку, — где женщина уверяла, что её муж ей изменяет, потому что стал слишком тихим. — Она закатила глаза. — И я весь день рылась в его переписках, распечатках, камерах и так далее. Оказалось, что он просто тайком от неё готовит ей сюрприз на годовщину: купил ей кота. И теперь обсуждает с друзьями, как этот кот будет срать ему на подушку. — Она вздохнула. — Я, конечно, рада, что там нет измены. Но после восьми часов чтения чужой бессмысленной болтовни мне захотелось… — она развела руками, — выйти к живому миру. Вот. К деревьям. К шишкам. К ебучим белкам, которые честнее людей. Он слушал, иногда кивая. — Люди… часто… хуже, чем то, что о них думают, — хрипло сказал он. — Или, наоборот, лучше. В любом случае — тяжёлые. — Вот именно, — согласилась она. — А шишка — она… — подняла одну, подбросила в руке, поймала. — Она просто шишка. Вся честная. Без секретов. — Ты… странная, — резюмировал он. — Ты только сейчас это понял? — фыркнула она. — Сколько месяцев ты за мной шляешься, Касл? Он замер. Она бросила ему это почти между делом, но он почувствовал, как в нём всё сжалось. — Что? — осторожно спросил он. Она посмотрела на него. — Думаешь, я совсем слепая, как мой брат? — спросила она спокойно. — Я не Мэтт. У меня нет суперслуха. Но я… — она коснулась пальцами виска, — кое‑что умею. Она остановилась, повернулась к нему. — Пару раз, когда я шла по улице, — сказала она тихо, — у меня было очень странное чувство. Как будто за мной смотрит кто‑то… не из тех, кого я привыкла считать угрозой. Не этот липкий, мерзкий взгляд, от которого хочется ускорить шаг. А… — она поискала слова, — как будто кто‑то стоит за углом, проверяет, дошла ли я до дома. Он молчал. — Я могу быть идиоткой, но не до такой степени, чтобы не сложить два и два, Фрэнк, — заключила она. — Так что да. Я знаю, что ты иногда рядом. И нет, меня это не пугает. Он вдохнул глубже, чем обычно. — Ты… не сказала… Мэтту, — констатировал он. — Нет, — ответила она. — Почему? — спросил он. Она усмехнулась. — Потому что он начнёт тебя искать, — сказала она. — А потом вы снова будете меряться, у кого мораль выше, и я опять останусь посередине с бинтами. А мне этого не надо. — Она подняла бровь. — И потому что… — её голос стал мягче, — мне приятно знать, что где‑то там, в тени, иногда есть кто‑то, кто смотрит не на меня, а за мной. Эта формулировка вошла в него, как пуля. Только без боли. Он отвёл взгляд. — Я не… — начал он. — Не говори, — остановила она. — Ты лучше умеешь стрелять, чем разговаривать. Это не преступление. Она бросила шишку в ближайший куст. Та ударилась о ствол, отскочила, исчезла в траве. — Давай так, — сказала она, — я буду иногда продолжать свои идиотские ночные походы. Ты будешь иногда случайно оказываться там же. Никто никому ничем не обязан. Но мы оба будем спать чуть спокойнее. — Я не сплю, — буркнул он. — Тогда ты будешь ходить чуть спокойнее, — поправила она. — Договорились? Он посмотрел на неё. В его глазах были и усталость, и страх, и нечто, что он сам себе всё ещё отказывался называть. — Договорились, — тихо сказал он. Они прошли ещё немного по парку — вместе. Она продолжала играть в своего «детектива» — записывала в блокнот «улики»: «под деревом следы лап — видимо, собака», «здесь пахнет травой и чьими‑то дешевыми духами, скорее всего, парочка целовалась», «ветка сломана — либо ветер, либо очень неуклюжий подросток». Он иногда комментировал. — Это не собака, — кивал он на отпечаток. — Это ребёнок. Кроссовки. Смотри, размер. — Да, мистер Касл, — кивала она, делая пометку. — Это не просто ветка, — говорил он о другой. — Её недавно дернули. Видишь, сок ещё не высох. Кто‑то здесь прятался. Или вырывал себе палку. — Ты умеешь убивать даже мои романтичные теории, — вздыхала она. — Вместо невинного подростка теперь тут псих с палкой. Она не спрашивала, чем он занимался до этого вечера. Не спрашивала, на чьих руках у него сегодня осталась кровь, и осталась ли. Он не спрашивал, что у неё действительно внутри — кроме шуток. Не копался в её личных страхах. Они оба инстинктивно сохраняли друг другу небольшую зону, где можно было просто быть. — Если… — сказал он наконец, — ты… хочешь играть… в ночного детектива… — поморщился, — делай это. — Пауза. — Но… не одна. Она приподняла бровь. — Ты предлагаешь свои услуги? — с интересом. Он отвёл взгляд. — Я… — он искал слова, которых не говорил уже… никогда? — Если я… рядом… — поднял глаза обратно, — я хотя бы… могу… — он сжал пальцы в кулак, — стрелять… по тем, кто… полезет. Она чуть не засмеялась, но удержалась. — Романтичное предложение, — заметила. — «Пойдём гулять в парк, если что — я пристрелю твоих поклонников». Он не улыбнулся, но по глазам было видно: шутка попала. — Я… серьёзно, — сказал. Она тоже посерьёзнела. — Я знаю, — кивнула. — И… — на секунду отвела взгляд, потом снова встретилась с ним глазами, — честно? Я не против. — Уголки губ дрогнули. — Мне как‑то спокойнее с человеком, который уже доказал, что умеет оставаться живым в худших местах. Он вздохнул, как будто принял на себя ещё один фронт. — Тогда… — медленно произнёс, — в следующий раз, когда… захочешь… бегать по ночам… — посмотрел жёстче, — звони. Она усмехнулась. — У меня нет твоего номера, — невинно. Он помолчал. Достал из внутреннего кармана куртки маленький блокнотик и карандаш. Оторвал страницу, нацарапал что‑то коротко, протянул. — Здесь… — буркнул, — номер. Не светишь. Не записываешь никуда, кроме головы. — Взгляд стал опасным. — Ни под каким предлогом. Она взяла, посмотрела. «Фрэнк» и набор цифр. — Ты… серьёзно даёшь мне свой номер? — приподняла бровь. — Серьёзнее… не бывает, — ответил. — И не… злоупотребляй. — Пауза. — Только… если… реально… — не смог подобрать слово, махнул рукой, — ты поймёшь, когда. Она кивнула. — Окей, — сказала. — Я запомню. — Поднесла бумажку к лицу, ещё раз пробежалась глазами — и… демонстративно порвала пополам, потом ещё. Он чуть дёрнулся. — Ты… — начал. — Расслабься, — она постучала пальцем по виску. — Я уже всё записала. — Улыбнулась. — У меня отличная память на опасных мужиков с пушками. Он прикрыл глаза на секунду. — Ты… сводишь меня с ума, — прошептал почти беззвучно. — Взаимно, — легко ответила она. Когда они вышли к краю парка, к тому месту, где виднелась стоянка, на которой её Мустанг выделялся, как чёрная акула среди пластиковых рыбешек, он остановился. — Ты… поедешь… одна? — спросил он, хотя ответ был очевиден. Она улыбнулась. — Я же теперь под присмотром большого злого мужика с пушкой, — поддела. — Значит, город обязан быть со мной помягче, а значит обратно я тоже доеду. Не везти же меня в багажнике, Касл. — Открыла дверь, потом замерла. — Фрэнк. Он поднял бровь. Она потянулась вперёд — не сильно, не быстро — и легко коснулась кончиками пальцев его щеки. Тёплая, живая кожа под её пальцами. — Не исчезай навсегда, ладно? — тихо, почти шёпотом. Он непроизвольно задержал дыхание. — Не… обещаю, — честно ответил. — Но… — пауза, — постараюсь. Она кивнула — будто это был самый честный договор из возможных. Он прищурился, оценивая её. — Я… поеду за тобой, — сказал он. — До дома. — Конечно, — кивнула она. — Ты же мой NPC. — Она улыбнулась. — Но, Фрэнк… — её голос стал серьёзнее, — не вздумай больше хватать меня так, словно я уже умираю. Ладно? — она коснулась своей руки, показывая место, где его пальцы оставили лёгкую красноватую полосу. — У меня ещё есть синяки, которые я сама себе ставлю. Он посмотрел на её запястье. На свои пальцы. На её глаза. — Я… — выдохнул он. — Постараюсь. — Это максимум, что я от тебя жду, — сказала она мягко. — И да, — добавила она, чуть улыбнувшись. — Я рада тебя видеть. Даже если ты мой внутренний голос в образе вооруженного маньяка. Он усмехнулся — по‑настоящему. — Я… тоже, — хрипло сказал он. — Рад видеть, что ты… всё ещё собираешь шишки. И не даёшь этому месту превратиться… — он обвел взглядом парк, — в то, что я обычно вижу. Они обменялись коротким, но полным смысла взглядом. — Спасибо, что решил поиграть со мной в ночного детектива, — улыбнулась. — Надеюсь, твоя душа может выдержать ночной сбор шишек. Он чуть ухмыльнулся. — Ты… — усмехнулся, — самая странная… «мишень», за которой я когда‑либо следил. — Я не мишень, — поправила мягко. — Я… — поискала слово, — человек, на которого тебе почему‑то не всё равно. — Пожала плечами. — И это взаимно. Он вскинул взгляд. — Тебе… — начал, — важно… что со мной? Она смотрела на него в упор. — Да, Фрэнк, — сказала без обиняков. — Мне важно. — Улыбка ушла, оставив серьёзность. — Я думаю о тебе, когда читаю сводки. — Вздохнула. — Когда слышу выстрелы вдалеке. Когда Бретт в очередной раз орёт в трубку про «Каратель, опять этот ублюдок». — Глянула на него сверху вниз. — Я надеюсь, что это ты стреляешь, а не по тебе. Понравится тебе это или нет. Он смотрел на неё, и в его взгляде было всё: изнурённость, неверие, тихо поднимающееся в груди нечто очень тёплое и очень опасное. — Я… — глухо, — отвык… от такого. — Привыкай, — ответила. — Я не обещаю, что буду спасать тебя каждый раз. — Криво усмехнулась. — Но если ты опять придёшь ко мне на диван с дыркой, я снова полезу за пинцетом. — Подмигнула. — И опять буду ругаться. Он выдохнул что‑то вроде смешка. — Буду… стараться… не приходить, — сказал. — А я буду стараться не бегать по ночам одна, — ответила. — Но давай не будем друг другу обещать невозможное, ладно? Он кивнул. Джули взялась за ручку двери Мустанга и открыла её. Села за руль, затем опустила стекло. — И да, — крикнула ему напоследок, уже улыбаясь, — если будешь опять следить — хотя бы возьми с собой термос. Я не против ночного кофе с видом на парк. Он хмыкнул. — Учту, — ответил. Она выехала с парковки, он — следом. На дороге, в свете ночного города, впереди ехал мустанг, а сзади двигалась его тень — два силуэта, два мира, два способа смотреть на этот город. И где‑то между деревьями в ночном парке осталось эхо её смеха и его сдавленного, но настоящего облегчения. Он думал: Ты что, совсем ебанутая, женщина? Ночью в парке шишки собираешь? И тут же — другое, тихое, но упрямое: Не смей исчезать. Пожалуйста. Хотя бы пока я могу ехать в тени за твоей машиной. Ночной Нью‑Йорк снова ждал его. Пули, кровь, тени. Но теперь, где‑то на окраине его внутреннего фронта, был маленький, упрямый, светлый остров — девушка с пакетиком шишек, чёрным мустангом и номером его телефона в голове. И это меняло всё больше, чем он был готов признать.