Весна после долгой зимы

Это был 2022 год. Тогда они были на подъёме. Туры, альбомы, бесконечные съёмки. Всё, о чём они мечтали, сбывалось, а впереди их ждали все новые и новые совершения и победы. Это не могло не вдохновлять, давать сил и энергии для работы. Но внутри Хонджуна творилось что-то неладное. Бессонные ночи, когда он смотрел в потолок и думал о ней. Взгляды, которые он ловил на себе и боялся в них поверить. И это было не связано с их детищем — ATEEZ. Это было связано с внутренними, личными переживаниями. С ней. Репетиции проходили по десять часов в сутки — они готовились к осеннему камбэку. Воздух в зале стоял плотный, пропитанный потом и энергией, от которой некуда было деться. Менеджер Ким гонял их безжалостно, даже жёстче, чем обычно. Требовал идеала, выматывался сам. Впрочем, как и все в компании — начиная от стажёров, которые только устроились осветителями на съёмки, и заканчивая менеджерами с продюсером. — Ты видел, да? — спросил Юнхо как-то вечером, когда они сидели в студии после репетиции. — Что именно? — Хонджун даже не поднял головы от микшерного пульта. — Бёнмин. Из E.Lover. Он уже третью неделю подвозит Сонхву после репетиций. Пальцы Хонджуна замерли над фейдерами. Всего на секунду. Но Юнхо заметил. — И что? — голос остался ровным. — И то. Она с ним в кафе ходила. Два раза. — Юнхо говорил спокойно, будто о погоде. — А вчера он ей кофе принёс. Сам. В зал. Ты разговаривал по телефону, не видел. Хонджун промолчал. Внутри всё закипало, но он научился это прятать — за годами работы, за бессонными ночами, за маской идеального лидера. — Слушай, Юно, ты почему такой сплетник? — Хонджун приподнял бровь и всё же кинул в него недовольный взгляд. — Потому что кто, если не я? — Юнхо вальяжно забросил свои стройные ноги на стол, а руки за голову, улыбка отразилась на его лице. — Она взрослая, — выдавил Хонджун наконец. — Пусть делает, что хочет. — М-м, — кивнул Юнхо, но промолчал. Затем он ещё недолго посидел в телефоне, проверил все рабочие чаты и начал собираться в общежитие вместе с пришедшим к ним Ёсаном. Хонджун остался сидеть в темноте студии, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри разгорается что-то, чему он не мог дать названия. И на это что-то он точно не имел права.

****

Чхэвон появилась в его жизни в мае. Одна из их команды художников-модельеров отдела стиля, разрабатывала эскизы и шила сценические костюмы. Чхэвон была весёлой, лёгкой, с короткой стрижкой и заразительным смехом. Она быстро вписалась в его режим жизни, не требовала постоянного внимания, была понимающей и ласковой. Сама готовила кофе, помогала с расписанием, если Хонджун её спрашивал, смеялась над его шутками и делилась своими предпочтениями в музыке и фильмах, из которых Хонджун каждый раз черпал что-то новое. А сама Чхэвон смотрела на Хонджуна так, как смотрят на человека, в которого уже успели влюбиться. Она была почти одного с ним роста, чуть ниже, но на каблуках могла с ним сравняться. Приносила ему американо с миндальным сиропом, который сама приготовила, потому что однажды заметила, что он пьёт именно такой. Садилась рядом на съёмках, тихо шептала забавные наблюдения. И однажды, когда он был особенно вымотан после ночной записи, она взяла его за руку и сказала: — Ты слишком много на себя берёшь. Он не отнял руки. А через месяц Хонджун не знал, зачем согласился на первое свидание. Наверное, потому что Чхэвон была простой. С ней не нужно было ничего усложнять, только улыбаться, кивать, слушать её рассказы о мире животных и дорамах. Она не требовала от него больше, чем он мог дать. Не лезла в душу. Не смотрела так, будто видела его насквозь. Всё было легко. Идеальная девушка для него. Была бы, если бы не Сонхва в его жизни. А потом когда месяцы слились в однообразную череду свиданий и разговоров ни о чем, эта лёгкость начала душить. Потому что, когда он смотрел на Чхэвон, он не чувствовал ничего. Ни бабочек в животе, ни дрожи в пальцах, ни желания. Просто... пустоту. Мысли утекали куда-то в сторону, к той, что сейчас, наверное, снова улыбается Бёнмину. Но Чхэвон, кажется, ничего не замечала. Она, казалось, строила планы на будущее, рассказывала, как было бы здорово съездить вместе на море, выбирала рестораны для свиданий. Он кивал и думал: «Как я вообще до этого дошёл?»

****

Сонхва действительно общалась с тем самым айдолом Бёнмином. Хонджун не был уверен, встречалась ли она с ним, потому что в прошлых её отношениях она выглядела и вела себя иначе, она была мягче, спокойнее, будто светилась изнутри. А Хонджун чувствовал себя как последний дурак на Земле, умирая от тихой ревности. Но поделать ничего не мог. Сейчас же он не видел этого света. Может, просто не хотел видеть. Он старался жить свою жизнь и не мешать. Если она счастлива — пусть делает что хочет. Пусть Хонджуну больно. Пусть ревнует и ненавидит себя за это. Если она счастлива... Пак Бёнмин был из довольно популярной мужской группы. Он был моложе, наглее, смелее. Высокий, в меру накачанный, с идеальной улыбкой и манерами сердцееда. Хонджун видел их пару раз вместе — на общих занятиях по вокалу, в столовой, один раз даже на парковке. Сонхва улыбалась ему. Смотрела на него. Это жгло изнутри калёным железом. С каждым разом всё сильнее. С каждым новым «случайным» взглядом. Хонджун злился на себя. На Чхэвон, которая была слишком хорошей для того, чтобы её так бездарно обманывать. На Сонхву, которая даже не знала, что он чувствует. На Бёнмина, который имел то, чего Хонджун боялся даже пожелать. Всё лето прошло в этом липком, тягучем напряжении и раздражении.

****

Они закончили репетицию не так поздно, но все равно очень устали. Сонхва собирала вещи у зеркала, когда в зал заглянул Бёнмин с улыбкой, с этим своим идеальным видом супер модели, от которого у Хонджуна сводило челюсть. — Привет, красотка, — Бёнмин подошёл к Сонхва, чмокнул её в щёку. — Готова? Заказал столик в том ресторане, про который ты говорила. Сонхва улыбнулась, вежливо, но как-то... отстранённо. — Да, сейчас, только переоденусь. Хонджуна всего передёрнуло. Он сидел за пультом и сжимал наушники так, что пластик жалобно скрипел. — Сегодня поздно, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Завтра с утра съёмки. Все обернулись. Сонхва посмотрела на него с недоумением. — Я говорю, поздно уже, — он встал, подошёл ближе, стараясь держать лицо ровным. — Менеджер Ким просил выспаться. Завтра сложный день. Бёнмин усмехнулся: — Капитан беспокоится о своём бойце? Мило. — Я беспокоюсь о работе, — отрезал Хонджун. — А ты, кажется, к нашей команде не относишься. Так что, может, не будешь вмешиваться в расписание? — Хонджун... — Сонхва шагнула между ними. — Ну что? — он перевёл взгляд на неё. — Я поняла, — тихо сказала она, в упор смотря на него уставшими, но невозможно прекрасными глазами. Бёнмин не понял. — Но... Мы же хотели... — Сходим потом, — наконец сказала Сонхва, забрала свою сумку со стола и пошла к выходу из студии.

****

Хонджун не из тех, кто лезет в драку. Первым, по крайней мере. Если возникает конфликт, он предпочитает действовать словами, своим авторитетом, напором, жёсткостью. Давлением. Но не в этом случае. Они пересеклись в общем зале для танцевальных репетиций: Хонджун, Юнхо с Ёсаном, пара ребят из отдела маркетинга, которые зашли обсудить съёмки, их все считали своими, и Бёнмин со своими друзьями из группы. Хонджун старался держаться дружелюбно, но каждый раз, когда Бёнмин открывал рот, внутри всё сжималось. — А помните тот клип? — Бёнмин развалился, опираясь на руки. — Где Сонхва в том облегающем комбинезоне? Боже, она там была просто... Он мечтательно закатил глаза. — Извините, конечно, ребята, — выдохнул он, обводя присутствующих снисходительным взглядом. — Но такая фигура... Я каждую ночь об этом думаю. Юнхо с Ёсаном, кажется, не расслышали — они были погружены в диалог с маркетологами о современной k-pop музыке. Те, кто сидел ближе, неловко переглянулись, но промолчали. А Хонджун услышал. Он, как локатор, ловил каждое слово, каждый интонационный изгиб. И когда сделал очередной глоток воды — поперхнулся, услышав это откровение. Жидкость брызнула на его футболку и на сидящего рядом Юнхо, который дёрнулся и выругался себе под нос. — Ты чего, кэп? — Бёнмин уставился на него с недоумением, даже бровь приподнял. — Поперхнулся? Хонджун вытер подбородок тыльной стороной ладони, шумно выдохнул и впился взглядом в собеседника. Внутри всё кипело, но голос он заставил звучать ровно, хотя в нём звенел металл. — Ты охренел? — сказал он негромко, но от этого тихого тона воздух вокруг, казалось, загустел. — Что ты сказал? — Я... — Бёнмин опешил от такой реакции. Он даже колу отставил. — Эм, о чём ты? — Что ты сказал про Сонхва только что? — Я сказал, что у неё... — Бёнмин запнулся, на его лице мелькнула тень раздражения. — Ну, ты понял. Фигура, всё такое. А что такого? Хонджун вскочил, сжимая кулаки. В голове шумело, перед глазами всё плыло — он видел только одно: наглую, расслабленную физиономию Бёнмина, который даже не понимал, что перешёл черту. — Эй, эй, полегче! — Бёнмин спокойно поднялся, вскинув руки в примиряющем жесте, но в его глазах мелькнуло что-то насмешливое. Он не боялся. Или делал вид. — Ты чего так реагируешь, хённим? Она же не твоя девушка. Он не договорил. Кулак Хонджуна врезался в его челюсть. Бёнмин пошатнулся, но устоял, и мгновенно ответил — его кулак врезался в скулу Хонджуна. — Хён! — Юнхо попытался схватить его за плечо, но Хонджун, не замечая, отшвырнул его руку. Вместе с Ёсаном они бросились разнимать драку, но остановить разъярённого Хонджуна было не так-то просто. Завязалась короткая, жестокая потасовка: удары в корпус, в лицо, Хонджун пропустил удар в бровь и тут же брызнула кровь. Но он не отступил. С рыком он нанёс ещё один удар, на этот раз сбивший Бёнмина с ног. Тот рухнул на пол, а Хонджун навис над ним... — Ты с ума сошёл?! — заорал кто-то. Но Хонджун уже не контролировал себя. Адреналин вскипел в крови. Бёнмин лежал под ним и не верил своим глазам. «Ревнивый мудак. И что она в нём нашла?» — Ещё одно слово про неё, — процедил Хонджун сквозь зубы, — и я тебя убью. — Хён! — Юнхо и Ёсан схватили его за плечи, пытаясь оттащить. — Остановись! Ты что творишь?! Одумайся! Хонджун выдохнул. Разжал кулаки. Посмотрел на свои руки, они были в рваных царапинах, на костяшках проступила кровь, заливная глаз. Дыхание тяжело вырывалось из груди, в ушах шумело. Он медленно поднялся и, не глядя на Бёнмина, бросил: — Забудь про Сонхва. И держись от неё подальше. Бёнмин, сидя на полу, зло усмехнулся и вытер разбитую губу. — Ты ёбнутый псих. Хонджун ничего не ответил. Он развернулся и пошёл к выходу, чувствуя, как горит бровь, как саднят руки, как внутри всё ещё бушует этот слепой, животный гнев. И только когда он вышел на улицу через чёрный ход, и холодный ветер ударил в лицо, он наконец смог выдохнуть. По-настоящему. В кармане завибрировал телефон. Он не стал смотреть.

****

Сонхва узнала об этом от Юнхо. Они сидели в гримёрке после очередной съемки, когда он зашёл, непривычно тихий, без обычной улыбки. Сел напротив, помолчал, а потом сказал: — Хён вчера подрался. Из-за тебя. Сонхва замерла. Гребень, которым она расчёсывала волосы, застыл в воздухе. — Ч-что? — С Бёнмином. В танцевальном зале. Тот сказал что-то про тебя... про твоё тело. Хён взбесился. Они покатались по полу, пока мы не растащили их. Ну, мы пытались, по крайней мере. Она слушала, и внутри всё холодело. Бёнмин. Его слова. Хонджун, который не сдержался. Кровь, крики, разбитые стулья, которые она представила себе. — Его лицо? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как он? Синяки есть? — Бровь рассечена. Врач зашил, — Юнхо помолчал. — Но не в этом дело. Ему грозят проблемы. Менеджеры в бешенстве. Штраф. Могут даже контракт пересмотреть. Сонхва побледнела. Расчёска замерла в руке, пальцы сжались до побелевших костяшек. В груди смешалось всё: гнев на Бёнмина, обида на Хонджуна за его молчание и холодный, липкий страх за его будущее. — Он не имел права, — выдохнула она. — Это не его дело. Я сама разберусь с Бёнмином. Со своими отношениями! А он... он думает, что может решать за меня?! Что я какая-то... беспомощная?! — Он не думает, что ты беспомощная, — со вселенским спокойствием сказал Юнхо. — Он просто... он не мог слышать, как кто-то говорит о тебе такое. Ты бы видела его глаза. Я лично никогда не видел его таким. — И что мне теперь? Радоваться? — она встала, заметалась по комнате. — Радоватся тому, что его могут уволить? К тому же он влез в мою жизнь. Сделал вид, что знает, как лучше. А я даже не просила его об этом! — Он не делал вид. Он просто... защищал. — От чего? От слов? — она остановилась, глядя в стену. — Я сама могу за себя постоять. Я не ребёнок. — Я знаю, — Юнхо поднялся, положил руку ей на плечо. — Но иногда кто-то хочет защитить тебя не потому, что ты слабая. А потому, что ты ему дорога. Она промолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Где он? — спросила наконец. — В студии, кажется. Сидел один. Не отвечает на звонки. Она встала, положила расчёску на столик и направилась к выходу. В голове шумело, но одна мысль была чёткой, как удар: она должна увидеть его. Сейчас. Однако наткнулась лишь на закрую дверь. Студия молчала. Тогда она достала телефон, садясь на пол рядом с дверь, написала ему: "Пожалуйста. Мы должны поговорить." Когда мимо проходит менеджер Союн, она говорит, что Хонджун уже ушёл, но Сонхва не верит. Тогда женщина открывает дверь, за которой и правда никого не оказалось.

****

Словами не передать, как менеджер Ким ругался на Хонджуна и Бёнмина. Грозился выкинуть их обоих к чёрту на кулички, испортить всю карьеру, закопать живыми — и в этот раз в его голосе звенело такое, что шутить никто не рисковал. Все в компании ходили тише воды, ниже травы. Как мыши. Делали всё кристально идеально, чётко и быстро. Лишний раз не поднимали глаз, не перешёптывались, не задавали вопросов. Но через месяц всё поутихло. Скандал замяли, но менеджер Ким предупредил, что если это ещё раз повторится, то он доложит директору. Тем не менее, Бёнмина отодвинули с позиции главного вокалиста группы из-за чего он затерялся в тени более продвинутых коллег, а Хонджуну выписали огромный штраф и отстранили от промо на целый месяц. Ему велели держать себя в руках, если он не хочет потерять вообще всё — карьеру, группу, доверие.

****

Чхэвон позвала его в тот же парк, где они гуляли впервые. Хонджун пришёл, зная, что будет. Знал по её голосу, по тому, как она избегала смотреть на него последние дни. — Я всё знаю, — сказала она тихо. — Про драку. Про неё. — Чхэвон... — Не надо, — она подняла руку, останавливая его. — Я не дура. Я всё это время чувствовала, что между нами что-то не так. Что ты где-то далеко. Даже когда рядом. — Мне жаль. — Мне тоже, — она улыбнулась, но глаза были грустными. — Ты хороший человек, Хонджун-а. Просто не мой. Я надеялась, что это изменится. Но... не изменилось. — Ты заслуживаешь лучшего. — Я знаю, — она встала, поправила сумку на плече. — Прощай. — Постой, — Хонджун всё-таки окликнул её, преодолел эти несколько шагов и крепко обнял со спины, уткнувшись носом в макушку, вдыхая аромат её духов. Тёплый, ванильный, такой уютный. Совсем не тот, к которому привыкло его сердце. — Но... ты останешься с нами работать? Контракт же ещё не закончен, насколько я помню. — Не знаю, Хонджун-а, — прошептала девушка, обмягнув у его крепких объятиях. Голос дрожал, но она держалась. — Я подумаю об этом, — пауза. — Как жаль, что я не она. — Эй, — Хонджун резко отстранился, повернул к себе, взял её лицо в ладони, большими пальцами стирая дорожки слёз, которые она так отчаянно пыталась сдерживать. — Не надо так говорить. Это всё я. Я такой идиот и трус. Я тебя не заслуживаю, прости. И ты... ты правда... ну знаешь... как это... — Джун-и, — вдруг сквозь слёзы улыбнулась она, и этот звук был таким светлым, таким прощающим, что у него защемило сердце. Лёгкий ветер трепал её волнистые светлые волосы, и она была удивительно красивой в этот момент, красивой той особенной грустной красотой, которая бывает только у людей, отпускающих что-то важное. — Ну конечно, я знала. Это же так очевидно. Только вы двое как барашки. Ничего не хотите замечать. А делать шаги навстречу друг другу — тем более. Это же так страшно. Вот и встречаются не те люди на пути, — тихо закончила она, глядя куда-то в сторону реки. Хонджун хотел сказать ещё что-то, извиниться, объясниться, сделать так, чтобы ей было хоть чуточку легче, но слова застряли в горле. Он просто не мог выдавить из себя больше ни звука. Так они и пошли вдоль набережной — молча, держась под руку, слушая шорох осенних листьев под ногами и плеск воды где-то далеко внизу. Она не отпускала его локоть, и он чувствовал тепло её ладони даже сквозь ткань куртки. Осень была везде: в воздухе, в запахе прелой листвы, в низком золотистом солнце, которое пробивалось сквозь ветви деревьев. И в этой тишине было что-то правильное. Что-то, что не нуждалось в словах. У неё впереди будет кто-то другой. Тот, кто полюбит её по-настоящему, без остатка, без вечной оглядки на кого-то ещё. И он искренне хотел для неё этого счастья. В его сердце жила другая. И они оба это знали. Ветер шелестел листвой, где-то вдалеке лаяла собака, а они шли вперёд, в свои новые жизни. Каждый в свою сторону. Но сейчас, в эту минуту, они были вместе. Прощались. Прощали. Отпускали. И осень тихо играла им свой прощальный вальс.

****

Наконец-то Сонхва поймала его в коридоре компании. Она всё это время переживала за него. Бессонные ночи, когда она ворочалась с боку на бок, прокручивая в голове обрывки слухов. Она чувствовала себя, как за стеклянной стеной рядом с ним. Сонхва хотела ним поговорить, но ничего толком не выходило. Неловкие диалоги про работу, неловкое молчание, когда они оставались наедине. На съемках вновь заученные тексты сценариев при минимальной импровизации, которую им позволяли режиссёры. Вновь дистанция. Но только не сейчас. Она все обязательно вяснит. — Хонджун-а. Он не остановился. Продолжал идти к себе, делая вид, что не слышит. — Хонджун-а, я прошу тебя больше не влезать в мои отношения. Но он не обернулся. Только шаг чуть замедлился, но тут же стал прежним. — Ты меня вообще слышишь? — она не отступила, и в её глазах плескалась смесь злости и растерянности. — Ты устроил драку. Из-за чего? Из-за меня? — Из-за тебя? — он резко остановился, и Сонхва едва не врезалась в его спину. — С чего ты взяла, что это из-за тебя? — А из-за чего ещё? Он молчал, глядя куда-то в сторону. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — Хонджун-а, — голос её дрогнул. — Скажи мне. Что происходит? Я волнуюсь. Он молчал. Слишком долго. Слишком тяжело. — Он тебе не подходит, — выдохнул наконец, и в этих словах было столько всего, что она растерянно моргнула. — Что? — Бёнмин. Он тебе не подходит. Ты не с тем связалась. Сонхва растерянно моргнула. Секунду переваривала услышанное, а потом в её глазах вспыхнуло что-то острое. — Да? А может, скажешь тогда, кто подходит? Что-то ума не приложу! — Никто! — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. — Никто тебе не подходит! Повисла тишина. Гулкая, тяжёлая, как перед грозой. — А ты откуда вообще знаешь, кто мне подходит, а кто нет? — в её голосе зазвенела обида, смешанная с чем-то ещё... может, надеждой, может, отчаянием. — Что ты себе вообще позволяешь? — Я как раз себе ничего не позволяю, — он посмотрел на неё в упор, и в этом взгляде было столько всего, что она попятилась. — В отличие от некоторых. — Ты... — она задохнулась от возмущения. — Ты меня упрекаешь? И в чём же? Раньше тебе и дела не было до меня! Всё по барабану, да? — Я ни в чём тебя не упрекаю, — выдохнул он, отворачиваясь. Голос сел, стал хриплым, чужим. — Просто... просто не хочу больше, чтобы ты с кем-то была. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Окончательные. Такие, после которых уже невозможно сделать вид, что ничего не случилось. — Хонджун-а! — рванулась она следом, но он уже уходил. Слишком быстро. Слишком решительно. Плечи напряжены, спина прямая, он буквально заставлял себя двигаться вперёд, не оборачиваться. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги наливались свинцом, но он продолжал идти. Потому что если он остановится, то не сможет уйти от неё. — Самовлюблённый идиот! От бессилия крикнула Сонхва, и слёзы, горькие, обильные, давно сдерживаемые хлынули из глаз, застилая всё вокруг мутной пеленой. Она стояла посреди коридора, сжимая одну руку до боли, и ненавидела себя за то, что плачет. За то, что не может оставить его. За то, что так сильно любит. А он всё шёл. Не оборачивался. Не позволял себе даже взглянуть назад. В груди разрывалось что-то важное, то, что держало его последние годы. Каждый шаг давался через «не могу». Каждый новый метр коридора отдалял его от неё и от единственного шанса сказать всё. Выплеснуть всё, что копилось годами. Признаться в том, в чём боялся признаться даже себе. А этого нельзя было допустить. Или можно? Где-то на периферии сознания пульсировала предательская мысль, громкая, настойчивая, почти кричащая: «А что, если это твой единственный шанс? Что, если потом будет поздно? Что, если она больше не простит тебе этого молчания?» Он почти остановился. Почти. Ноги замедлили шаг. Плечи дрогнули. Внутри всё кричало: обернись, вернись, успокой. Но страх оказался сильнее. Страх услышать «нет». Страх разрушить то, что у них есть. Страх потерять её окончательно, не как возлюбленную, которой она никогда не была, а как человека, без которого он не мог дышать. И он снова заставил себя идти. Подальше от неё. Подальше от правды, которую не имел права произносить вслух. А она осталась стоять в пустом коридоре, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. В горле стоял ком, сердце колотилось где-то в ушах, слезы душили, а в голове пульсировала одна мысль: «Почему ты всегда уходишь о меня?» Но ответа не было. Только тишина и тяжёлый, давящий коридор, в котором она осталась совсем одна.

****

Потом позвонила мама. Хонджун сидел в студии, грыз колпачок ручки, когда экран телефона засветился знакомым именем. Он принял вызов, и голос матери разлился по комнате теплом, от которого всегда становилось легче. — Хонджун-а, сыночек, на Чусок приедешь же? Я соскучилась по тебе. Он откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу. — Приеду, мамуль. — И Сонхва привози. Ну, в какой-то из дней пусть приезжает. И остальных ребят тоже пригласи. Кто сможет. Но Сонхва обязательно. Она хорошая. Давно её не видела. Помню, вы в прошлом году вместе отмечали, так весело было. Хонджун замер. Он впервые в жизни почувствовал, что хочет быстрее закончить разговор. Ручка выпала из пальцев и покатилась по столу. Слова матери обожгли изнутри, так нежно, так больно, что он на секунду закрыл глаза. — Мам, она... она не... Мы не в тех отношениях в общем. На том конце провода повисла пауза. Хонджун замер, ожидая вопросов. Но мама только вздохнула и сказала мягко: — А что случилось? Я думала, вы дружите. Она занята? Тогда спроси, может, на пару часов заедет? Я пирожков напеку, её любимых, с фасолью. Он сжал телефон так, что побелели костяшки. В груди ныло так, что хотелось согнуться пополам. Настроение было ниже плинтуса. Он встал, подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. — Я спрошу, — выдавил он. — Вот и хорошо, — мамин голос снова стал светлым, будто она не заметила его напряжения. — А ты как? Высыпаешься? Ешь нормально? Опять худеешь... — Всё нормально, мам, — он заставил себя улыбнуться, хотя она даже не видела его сейчас. — Ем, сплю, работаю. Все, как обычно. Разговор плавно перешёл на другие темы, но мысли Хонджуна были далеко. Он отвечал, кивал в пустоту, а внутри всё сжималось от предчувствия. Когда мама наконец попрощалась, он ещё долго стоял у окна, глядя в одну точку. В голове пульсировало: «А если она скажет нет? А если вообще не захочет меня больше видеть?» Хонджун был на её месте послал бы себя куда подальше. И он прекрасно знает, что это справедливо по отношению к нему. Он убрал телефон в карман, провёл ладонью по лицу и вернулся за пульт. Но работать не мог. Вместо этого он просто сидел, смотрел на потухший экран и чувствовал, как неприятное чувство жжёт грудь.

****

— Мама зовёт на Чусок, — сказал он, поймав её после репетиции. Она как раз выходила из зала, на ходу вытирая шею полотенцем. В черной майке и спортивных штанах. Ещё разгоряченная, вспотевшая, немного уставшая, но такая притягательная. Хонджун очень старался не смотреть туда, где был вырез и вообще старался не блужать взглядом по фигуре. Чем же он тогда лучше того самого Бёнмина? Сонхва услышав его голос, остановилась. В её глазах мелькнуло что-то... удивление? Надежда? И тут же спряталось за привычной маской спокойствия. — Что? — переспросила она, чуть наклонив голову. — Моя мама. На Чусок приглашает. Говорит, пирожков напечёт твоих любимых. С фасолью, — он смотрел куда-то в стену, в потолок, на свои кроссовки, куда угодно, только не в её глаза. Будто стеснялся. Боялся встретиться с ней взглядом. — Если хочешь... Можем поехать вместе. Ну, то есть ты и ещё ребята. Не как... не знаю. Просто как друзья. Она будет рада. Он замолчал и принялся мысленно ругать себя. Зачем сказал «как друзья»? Зачем вообще спросил? Она сейчас посмотрит на него как на сумасшедшего, развернётся и уйдёт. Или, что хуже, вежливо откажется, и этот отказ повиснет между ними ещё одной стеной. Опять. Сонхва молчала долго. Он уже решил, что она отказывается. Успел придумать, как сделает вид, что пошутил, и как быстро уйти, чтобы не видеть её жалости. — Хорошо, — сказала она вдруг. Он поднял глаза. Не поверил. — Правда? — Да, — она улыбнулась ему - впервые за эти две недели. Улыбка была робкой, почти несмелой, краешками губ, но в ней было столько тепла, что у него перехватило дыхание. Она опустила полотенце, перекинула через плечо и посмотрела на него уже серьёзно, но мягко. — Это же твоя мама. Он выдохнул и кивнул. — Тогда... я скажу ей. Что ты приедешь. — Скажи, — ответила она и, чуть помедлив, добавила: — И пирожки с фасолью... Пожалуйста, передай, что я буду их ждать. Я их правда люблю. Он не сдержал улыбки. — Передам. Она кивнула и пошла дальше по коридору, но через несколько шагов обернулась. Посмотрела на него тем самым взглядом, от которого всегда становилось тепло внутри. — Джун-и, — сказала она тихо. — М? — Я рада, что ты спросил. И ушла. Хонджун остался стоять, прислонившись к стене, и чувствовал, как внутри, в самом глубоком месте, начинает теплеть. Будто кто-то зажёг маленький, очень хрупкий огонёк. И он боялся сейчас даже дышать, чтобы не задуть его случайно.

****

Не все, конечно, смогли приехать в гости к Хонджуну. Но, все же они были здесь. На пару дней. Пока шла неделя праздников. А потом они уедут обратно к себе, в свои родные города. Вечером, когда все разошлись, Хонджун и Сонхва сидели во дворике. Помимо девушки, к Хонджуну в гости приехали Чонхо, Минги и Уён. Но сейчас родственники разошлись, родители устало досматривали телевизор в доме, ребята были в своих комнатах, а они вдвоём устроились на тёплой и уютной качели-гамаке. Смотрели на звёзды, молчали. — Прости меня, — сказал вдруг Хонджун. — За что? — За ту драку. За то, что наговорил. За всё, в общем. Она повернулась к нему, заглядывая в глаза. В темноте они казались полностью чёрными, но она знала, что на самом деле они тёплые, карие, отливающие каштановым оттенком, который появлялся, когда он улыбался в лучах уходящего солнца. — Хонджун-а, ты... Всё в порядке. Наступила тишина. Очень уюная и какая-то нежная между ними. Нехотелось больше ничего говорить, только прижаться плечами друг к другу, попивать теплый чай в термосе. — Ты очень много значишь для меня. Я хочу, чтобы ты знал об этом, — добавила она вдруг, и голос её дрогнул. — И всё, что я делаю... я хочу, чтобы ты видел и гордился мной. Он замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Воздух вдруг стал густым, как патока, и каждое слово, которое она только что сказала, отзывалось где-то в груди, отдавалось теплом в кончиках пальцев. «Она хочет, чтобы я гордился ею?», — пронеслось в голове. — «Не чтобы я ревновал, не чтобы я решал за неё. А чтобы просто... верил в неё». Он смотрел на неё, и внутри, в том месте, где годами копился страх, вдруг образовалась трещина. Сквозь неё пробивалось что-то тёплое, давно забытое. Смелость. «Сколько можно бояться? — подумал он. — Бояться, что она скажет «нет». Бояться, что компания узнает. Бояться, что фанаты отвернутся. А что, если того, что между ними может быть никогда не случится? А жизнь так пройдёт в одиночестве. Что, если она ждёт? Она ведь приехала. Она ведь простила меня. Всегда прощает. Она всегда так добра ко мне. Что, если я просто... возьму и скажу?» Он посмотрел на звёзды. Одна из них упала, прочертив небо яркой полосой. «Я устал. Устал от бессонных ночей, от мыслей о ней, от этой вечной дистанции. Устал притворяться, что мы просто коллеги. Устал смотреть, как она улыбается другим, и делать вид, что мне всё равно. Я хочу, чтобы она улыбалась так только мне. Я хочу, чтобы она знала. Я хочу, чтобы она была моей. Не тайно. Не украдкой. А по-настоящему. Даже если это разрушит всё, что мы построили. Потому что без неё это всё не имеет смысла». Страх всё ещё был где-то на периферии, но он больше не держался за него. Хонджун вдруг почувствовал, что может дышать полной грудью. Сонхва посмотрев на синее небо, пряча улыбку. Но он видел, как дрогнули уголки её губ, как она закусила губу, чтобы не сказать ещё чего-нибудь лишнего. — Смотри, звезда падает. Она указала куда-то вверх, и он послушно поднял голову. Яркая вспышка прочертила небо и исчезла за горизонтом, оставив после себя только лёгкий светящийся след. Он вновь посмотрел на неё. Он смотрел на то, как лунный свет мягко ложится на её лицо, как ветер играет с прядками волос. «К чёрту всё», — подумал он. И сказал то, что думал. То, что хотел, чтобы она услышала, потому что его сердце горело любовью к ней и он ничего не мог с собой поделать. — Сонхва-я. Ты... очень талантливая. Я тоже хочу, чтобы ты знала об этом. Ты хороша во всем: если нужно спеть, ты сделаешь это идеально, станцуешь идеально, если необходимо, прочитаешь рэп безупречно. Чтобы ты не делала, — тихо сказал он. — Я тобой очень горжусь. Каждый день. Каждый раз, когда ты выходишь на сцену. Когда смеёшься. Когда злишься. Даже когда ты меня игнорируешь, — он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — И ты — самое прекрасное, что есть в нашей группе... и в моей жизни. Я больше не хочу прятаться. Не хочу, чтобы ты думала, что я равнодушен. Не хочу терять время, которое мог бы провести с тобой. Она повернулась к нему. В её глазах блестели слезы, которые потекли дорожками по щекам. — Правда? - она пыталась стереть слезы со своих щёк. — Да, — он взял её руку, его ладони согревали. — Я... Хва... я не знаю, что мне сделать, чтобы ты поняла, что ты мне нравишься, что я тебя... Очень давно люблю. И отдаю тебе своё сердце. Всё, что у меня есть. Всё, что я есть. Если ты, конечно, согласна его принять. Голос дрогнул на последних словах, и он вдруг испугался, что сказал слишком много, слишком романтично, слишком пафосно. Что она сейчас уберёт руку, встанет и уйдёт, оставив его одного на этой старой качеле под бесконечным звёздным небом. Но она не убрала. Её пальцы чуть сжались в ответ, и она посмотрела на него долго, внимательно, будто видела впервые. Или наконец-то по-настоящему, затем улыбнулась той нежной улыбкой, которую он любил видеть на её лице. — Ох... Хонджун-и, — прошептала она. — Мой милый, мой самый дорогой человек. Я... Конечно... Я так тебя люблю. В этой тишине, которая настала после этих важных слов, под падающими звёздами, между ними случилось что-то важное. То, что не требовало больше слов. Понимание. Вместо слов он притянул Сонхва к себе и обнял, прижимая к своей горячей груди. Сонхва ответила и тоже обняла его за плечи. Уткнулась носом, слезы опять побежали из глаз. Тогда Хонджун прижал её к себе чуть крепче, вздыхая запах её волос, загадал желание. То самое, которое боялся произнести вслух. Но теперь он знал, что оно сбудется. Потому что она была рядом. И это было главным.

****

В ту ночь Хонджун уснул быстро и крепко — впервые за долгое время. Бессонница наконец отступила. Будто камень с груди упал. «Я больше не имею права её терять». С этой мыслью он постепенно провалился в глубокий, спокойный сон. Впервые за многие месяцы без сновидений. Без тревоги. Просто сон. Пока за окном всё так же падали звёзды.