Гуляй-город

Лес приветливо шелестел кронами деревьев и обволакивал сыроватой прохладой. На ветвях, как на стропилах, держалось усталое и выцветшее за лето небо.     Верша Гейзер шёл медленно, оглядывал мох под ногами в поисках грибных шляпок. Он ненавидел так похожие на них желтоватые листья, которых с середины лета становилось всё больше. До Ключа, замыкавшего собой череду праздников урожая, оставалось два месяца. Зима в такое время ещё кажется совсем далёкой, но, если не начать заранее готовиться, она вонзит ледяные клыки и когти прямо в голый зад. Пока погода была ещё хорошей, каждый норовил выбраться в лес за припасами, на этот раз почти вся дворня покинула крепость.     Треснувшая глина на берегах рек, поздние паутинки в лесу и дурманящий запах от бортей предвещали долгие морозы и бескормицу. А тут ещё и гости… Вроде бы Гейзеры и Бор с Рыбарями видали времена похуже, но в последние годы даже не уносили детей в лес на верную смерть. К хорошему быстро привыкаешь.     — Дядька, поди сюда, — бросил Верша через плечо.      Перешагивая через крупные ветки, к нему поспешил долговязый Тимьян с пестерем за спиной. Одна половина его лица оживилась, другая, со шрамом во всю щёку, хранила покой.     — Они какие хоть? — со вздохом обречённого спросил Верша.     — Обычные. Почти как мы.     — Все у тебя «обычные». Выглядят как? Я же маленький был, когда в последний раз гонцы приезжали.     — Глаза у них на солнце тёмно-синим заливаются, — силился описать Тимьян. — Ну и высокие очень, где-то до груди им моя голова будет. Оскал волчий. Вернее сказать, у кого волчий, а у кого рыбий, как у щуки. Это они двух видов бывают.     Верша смутно помнил, как порхали плащи, подбитые цветным шёлком, над дощатыми полами. Станы чужаков плотно обхватывали парчовые свиты. Он подумал, что пожаловали боги. Однако чувство от гостей было другим, странным. Между страхом и надеждой, что если эти вот встанут на твою защиту, то никто уже страшен не будет.     — Я слышал, в кабаках неделю кутят на одну пуговицу с рукава, — продолжил Верша. — Правда?     — Ну! Скажут тоже, — Тимьян отмахнулся. — У наших что ни лужа, то море.     — Представь, увидят они нас, — досадливо скривился Верша. — В пеньковых и крапивных обносках. Зверь ушёл, на столе кусать нечего, кроме рыбы да грибов. Хоть без червей бы набрать…     — Сидел бы дома, — в сердцах всплеснул руками Тимьян. — А то как корова загулящая тут мотаешься. Бабы справятся. Негоже.     — Сдурел я уже в четырёх стенах.     — А что до угощения, — продолжал дядька, — Рыбари мои выловят щук да осетров. Бор, говорят, увели у зорочей одного сохатого.     — Совсем с головой у них туго? — мрачно покосился наследник. — Потом их зорочи на сучках развесят.     — Зорочи в ответ выжгли строевой лес. Брешут, что деревья больные были, но, ясное дело, обиду глотать не захотели. Галица выздоровеет — наведёт порядок, а пока как есть.     Шаги прочих спутников растворились в лесной чаще. Верша со вздохом сел на ствол поваленной ели.     — Вот же не было печали, а! — с чувством выдохнул он, глядя на дядьку. — Какого лешего понесло сюда демонов?!     — А чего сам тогда звал их? — развёл руками Тимьян.     Глупо получалось. Страшно глупо. Верша достал нож из сапога и принялся нервно крутить его в руках. На клинке иногда отражалось его скованное тревогой лицо.     — Я не то чтоб звал. Ну да, письмо отправил. Но это же не значит, что надо приезжать.     Дядька не выдержал, тихо рассмеялся.     — Ну даёшь ты!     — Вот Новый Рай сразу от ворот поворот дал, даже во дворец не пустили, бумагу Круче сунули. Я из неё вообще ни слова не понял. Одни «соблаговоли» да «достопочтенный». Тау и Ревутта на словах отказались, далеко им. Демонам тем более. Это же так, из вежливости. Отец любил собачиться, а мне проще со всеми быть в ладу.     Тимьян привалился к старой осине и проговорил негромко:     — Демоны любопытные. В чужих мирах часто шастают. Лучше бы ты с нами посоветовался, прежде чем письма писать. С Зябреем хоть.     Немного помолчав, Верша велел:     — Скажи остальным, нагулялся я, домой пойду.     И тронулся к родным скалам.     Когда впереди уже показалась петляющая вверх каменистая дорога, Тимьян предложил:     — Слушай, а в сосновую рощу заглянуть не желаешь? Как раз мимо идём. Может, знатка тебе сердце успокоит?     — Хм, — Верша почесал висок. — А и правда. Я про неё с этими приготовлениями совсем забыл. У меня и денег-то нет, я кошель не брал.     На солнце блеснула ребристая серебряная палочка, от которой дядька отломил по насечкам два куска, каждый с вершок.     — Вот, на.     — А ей хватит?     — Да хватит, — махнул рукой Тимьян. — Куда ей деньги-то девать? Живёт в лесу ведь, украс никаких себе не покупает. Еду ей носят. Вообще-то бесплатно тебе служить обязана, не зря же Пар её... того. Для тебя и сделал. А если ещё серебром побалуешь, тем более будет рада.     Спутники забрали у Верши корзину с грибами и, охая, поплелись в гору дальше.     Через бурелом Верша перепрыгивал как молодой олень. Ему и страшно было, и любопытно, и серебро в навесном кармане с сухарями бедро жгло, точно уголь. Наконец у родника он различил сырую влазню, всю поросшую мхом. На крыше даже деревца завелись. Предыдущая знатка заперла Вершу в печи, когда он от осеннего кашля день и ночь стал лаять не переставая. Как бы страшно ни было, лечение помогло. Теперь у ручья обитала другая, Мжа. Молодая, но совсем сумасшедшая — как и положено.     Услышав шаги, она выползла на четвереньках из проёма влазни, и у Верши кольнуло сердце: лицо её было юным, а вот в волосы уже словно муки насыпали. Пряди тащились по земле и сору, такими они длинными отросли.     Страшные они всё-таки — знающие. Прямо на тот свет глядят их пронзённые коваными иглами глаза.     — Кис-кис-кис-и-ис! — протянула знатка и жутко улыбнулась, повернув лицо к Верше. — Кис-кис-кис, снежный котик!     Наследник вцепился в гроздь оберегов, висевших на шее. По запаху ведь узнала!     — Здравствуй, мать.     — Я здравствую. Заблудился? Или ты ко мне?     — К тебе, солнце золотое.     — Лезь! — задорно крикнула Мжа, и её словно втянуло назад в хижину.      Пачкаясь о чёрные грибы, выросшие от сырости на брёвнах, Верша протиснулся вслед за ней. Внутри во влазне можно было встать почти во весь рост. Гнилая трава, настеленная на пол для тепла, едва не чавкала. По ней осторожно бродили куры, хрипло кудахтая и вытягивая шеи.     — Ну что ты мне пода-а-аришь? — усевшись за маленький стол, спросила знатка на манер балованной красавицы.     Лучик солнца, проникший в волоковое окно, перечёркивал её лицо, на котором за миг сменялось по нескольку выражений.     Верша выложил на стол серебро, и его тут же схватила запачканная сажей тощая рука.     Голова знатки, и так чуть трясшаяся, сильно дёрнулась.     — Чего хотел?     — Через несколько дней мне брать власть над нашими родами. Спросить хотел, что меня ждёт. А особенно, как быть на пиру, как себя держать перед гостями. Демонами. Как всё пройдёт?     — Ты, что ли, Верша который? А я думала, холоп его, — Мжа стала подбрасывать на ладошке смехотворную серебряную плату. — Ну ла-а-адно.     Знатка схватила курицу, сидевшую в углу на яйцах, и мигом открутила ей голову. Зная, что бывает потом, Верша отскочил от стола.     Под ножом Мжи расступилась птичья кожа, хрустнул киль. Она запустила руку в ещё бьющую крыльями тушку, ухватила гортань и с треском выдрала внутренности. Тонкие окровавленные пальцы нащупали потроха и стали мять их, как зрелые сливы.     — Ага, ага. Склонят перед тобой головы, точно трава примнётся. И наши, и Город склонит. Ты не бойся ничего, родимый, на что белую ручку положишь — то твоё и будет. А пир-то, у-у-у, какой обильный! А гости-то, о-о-о! Один другого знатней!     Пригвождённые иглами веки дрожали.     — Ты уже там? Ты видишь? — спросил Верша.     — Вижу, как наяву! Косточки мозговые — те аж под стол летят, под скатерти белёные! А вино-то сладкое всё по скляночкам течёт! А мёд и пиво пряные…     — Кто среди гостей?     Локти Мжи опустились, и её лицо потемнело.     — Зря ты меня перебил, — сказала она упавшим голосом. — Не скажу теперь про питьё.     — Прости, родная, прости глупого, только дальше говори! — умолял Верша, а сам думал: «Как будто пива я не пил, зачем мне про него слушать?»     — Всё. Убирайся. Надоел, — с отвращением бросила Мжа на кучу кишок зажиревшее куриное сердце. — Платить хорошо не хочешь. Слушать не хочешь. Злишь только.     Как только Верша выбрался из влазни, на пути у него словно из-под земли выскочил Тимьян.     — Ну чего? — глаза дядьки горели жадным любопытством.     — Говорит, всё будет ладно.     — Значит, мир! Вот видишь! А ты извёлся весь.     — Не верю всё равно. Это не мир, а позор на весь мир. Да и не один.     К вечеру Верша решил выкинуть из головы все волнения, всех печёных осетров и знатных гостей. Воля у него была крепкой, и приказывать он умел уже так, что слушался его даже собственный мятежный ум. Набежало к нему портных с полотном, клялись, что цех к утру уже осноровит дорогую свиту, а там дело за малым останется. Дядьки придирчиво выбирали ткани, рассматривали набитых на ней проворных котов, цветы горных трав. То им было «не в обычай», то «цвет несчастливый». Наследник от этих разговоров утомился и велел разбираться без него, а сам лёг спать. Решать всё равно не дадут, но и плохо не сделают.     Ночью его разбудили вопли и невозможно громкое карканье снаружи. По балкам скользили блики огня. Верша учуял в воздухе беду. Он подбежал к окну и увидел зрелище до того дикое, что на миг лишился дара речи.     Чёрная туча птиц кишела внутри, в стенах крепости: бесчисленные галки, вороны, грачи — все они граяли, а ночная охрана с факелами металась по двору. Когда огонь приближался к той туче, она вздрагивала и отступала, но воины боялись подходить близко. Всем было ясно, что творится какое-то страшное колдовство, что падальщики налетели не просто так. Вдруг послышался удар хлыста, за ним ещё и ещё. Хлопки перемежались такой дикой матерной руганью, какой не поносят людей, только нечистую силу. Это выбежал Крёс, большой крестьянин из Бора. Бич в его руке свистел и хлопал, как ружьё. Туча от того стала распадаться, крошиться, часть птиц замертво осыпалась на землю. Верша ловко спрыгнул из окна на кровлю крыльца, с неё на землю. К тому времени последние птицы ринулись в сторону рощи.     Тимьян был среди тех, кто пытался прогнать птиц, да ещё там был Зябрей. Все трое побратимов Пара Гейзера теперь стояли перед наследником.     — Ты чего к Мже-то ходил? У вас, вон, храм с тремя дармоедами на что? — спросил Крёс, почёсывая живот, на котором переплетались синеватые наколки со змеями.     Зря Тимьян не удержал язык за зубами.     — Ага, спросишь их, как же, — потупился Верша. — Тут не договорят, там набрешут, чего надо. Мжа хоть врать не станет. Только, кажется, я разозлил её.     — Ох, влетит тебе от жрецов теперь! — покачал головой Зябрей. — Забыл, что они за старших, пока тебя не посвятили?     — Переживу. Давайте все под крышу.     Верша с дядьками той же ночью сели возле очага в пиршественном зале.     Роща от порывов ветра так и трещала, а птицы, хоть больше и не собирались в стаи, горланили издалека. Под этот жуткий рокот тяжело было решать, что делать, если Мжа захочет испортить ритуал или проклясть наследника.     Один из бывших городских тоже пришёл послушать. Растёкшись на лавке, попивал белый квас и вдруг поморщился:     — Вы меня простите, но бояться какой-то там бешеной из чащи… Вроде ведь взрослые мужики бородатые. Ладно Верша, ему пока простительно. У страха глаза велики.     — А это вот что, по-твоему, за окнами? — спросил Крёс.      — Ну, ветер поднялся. И посильнее ветра бывали. И вороны, бывает, с ума сходят, на людей кидаются. Я сколько живу, никакой магии сроду не видел. И никаких настоящих предсказателей. Кто почестнее — малахольные, другие за денежки выплясывают.     Речи городских Верша не любил. Его мир под их гнётом скукоживался, становился игрушечным, глупым, детским и дремучим. Но, может, и правда погода к осени испортилась?     — Зря ты, Верша, с нечистым играешь, — качал головой Крёс. — Призвать легко, а остановить сложно. Отец твой понимал, что всё из одного теста: и демоны, и смертная сила. А если не Мжа тебя прокляла, а гости дорогие на пороге? Вот и наползает зло на всё живое.     Крёс любил напугать лишний раз. Но всё же Верша спросил:     — Бор может нам сигнал рожками дать, сколько их едет?     — Утром спросим.     В гудящей голове всё смешалось. Верша велел принести мёду и пил большими глотками. Он быстро захмелел и успокоился, но без сигнала спать не шёл. С рассветом Крёс отправился на скалы, чтобы его рог было хорошо слышно. Через час отозвались не только Бор, но и Рыбари. Они наперегонки затрубили витиеватые мелодии-слова, над лесом и заливом понеслись пронзительные звуки и затихли, убежав за многие вёрсты.    Наследник свесился из окна, прислушиваясь. Зябрей взял его за ремень на всякий случай.     — Не разберу... Их три десятка?     — Просто три, — поправил Зябрей. — Три мужика.