Гуляй-город

Доложили, что демоны покинули город. Никаких накладок, ссор или жалоб. Они просто ехали вперёд. И везли с собой какую-то повозку, к которой никого не подпускали.        Верша провожал свои последние вольные дни, когда никто не ждал от него больших решений и обещаний. По мере того как за стенами нарастал шум, наследник всё реже высовывался на улицу. Он облюбовал этаж в южной башне крепости, где мало кто появлялся.        Гости съезжались со всех концов: с островов, дальних побережий, из-за гор. Воссоединялись на время семьи и целые рода, ведь выдавать девушек замуж полагалось как можно дальше. Воссоединялись в единый многоликий народ. Большинство заставало такое только раз или два в своей жизни.        Доезжали, конечно, только те, кто смог позволить себе лодку или лошадей, да ещё и отсутствие на хозяйстве, а это стоило немало.        Одно дело — призывать под свои стяги небольшие отряды, изо дня в день встречать людей только из ближних племён, и совсем другое — предстать перед теми, кто был предан не тебе, а твоим предкам и ждёт, что ты не хуже себя покажешь. Племена имели право выбирать сторону, присягать кому угодно. За их сердца ещё предстояло сразиться, не растратив доверие, полученное в долг.        Тимьян принёс ковш ледяного игристого мёда, и Верша на минуту вынырнул из своих мыслей.        Он тихо проговорил:        — Я будто не готов вообще.        — Смотреть на тебя больно, — Тимьян покачал головой. — Что тревожный такой? Ты же сын своего отца. Всё хорошо идёт. Гости прибывают. Выше нос держи. Хуже, если бы никто не приехал.        Припекало, что ли?... Верше было нечем дышать при распахнутых окнах, в которых искрилась слюда. Снаружи вечернее солнце тянуло тени скал в сторону моря. Он выпил ковш залпом, чувствуя, как капли падают за шиворот рубахи.        — Ты потише, а то медок по ногам бьёт, — предупредил Зябрей.        — Вам же лучше. Далеко не уйду. А голова работать мал мала будет.        Тут и Крёс не выдержал:        — Сказать, как отец твой держался? Он не думал ни о чём. Не сидел, как ты, по лавке не растекался. Надо воевать — воюем. Жить надо — живём. Надо умереть — умираем. А если в голове гонять одно и то же, только страдаешь, как девка, пользы никакой.        Верша кинул в его сторону короткий задумчивый взгляд.        — И то правда. Только вот не хочу я как отец дела делать. Нам больше союзников нужно.        — И отлично! — Зябрей всплеснул руками. — Люди перемен ждут! Ты не гляди, что Пару до земли кланялись, он же любого на колени ставил. Покажем тебя сейчас всему нашему миру. Молодой воин, пепельный весь от солнца — под крышей нежиться не привык, стало быть. Сухой, статный. Взглянуть приятно!        — Вы зорочей звали? — спохватился вдруг Верша.        — Этих можно было пропустить, — Зябрей прикрыл глаза. — Но звали, звали. Круча в Бор ездил сам.        Колючий мёд снова зашипел в ковше. Верше хотелось буйством, весельем, разгулом прикрыть своё волнение, как это делают на свадьбах, но случай был не тот.        — Кого тут только нет по твоей милости, — проворчал Крёс. — Я бы в их сторону не смотрел, пока не присягнут.        — Со временем, — отозвался Зябрей. — Дадим погулять им от души, посадим на хорошие места. Если Верша так велит, тому и быть. Плохого ничего не вижу.        — И всё же верные Пару могут недовольны быть, — проворчал Крёс.        — Ну так и довольных хватит. Всё переменилось. Если бы ещё ты нам волю дал, Верша...        Зябрей сцепил руки и стал беспокойно вертеть на пальце серебряный перстень.        — Волю? — удивился наследник. — А вы что, невольники?     Зябрей помолчал — примеривался к нужным словам.        — Да как бы сказать тебе... Мы жили как Пар скажет. И служить были рады, да только не отпускал от себя ни на шаг.        — Вы же дядья для меня, хоть и не родные. Ваша воля.        Приспешники переглянулись.        — Пожалеешь потом небось. — проговорил Тимьян со смешком, — Но мне вот ничего не надо. Служить тебе буду от чистого сердца, пока не прогонишь.        — Моё слово крепкое, — спокойно ответил Верша.        Крёс смущённо хмыкнул:        — Это я, получается, в Бор смогу возвращаться иногда? Ну, дела! А ты, Зябрей, чего удумал?        Тот разгладил усы и набрал полную грудь воздуха:        — Я, если так уж пошло, женюсь.        — Ишь! — удивился Крёс.        — Дают же боги другим жён да детей. Я всегда семью хотел.        — Завтра как раз присмотреть можно будет.        — Аж не верится. И народ весь наконец-то сплотится, и жизнь новую начнём!        Поначалу Верша слушал и радовался, но вскоре понял: смерть отца принесла его дядьям облегчение. До сей поры они не показывали, что сидели на цепи, а теперь сорвались и ничего не боятся. Вот и бочку себе притащили, допивают вместе.        Они вдруг забыли о наследнике, наперебой придумывая себе новые занятия. И с каждым словом крепость в скалах будто оставалась у них всё дальше за спиной.        Крёс, уже хмельной, размахивал руками, а Зябрей только уворачивался.        — Домище в два жилья! Весь на мне будет вроде как, хозяйства — не в проворот, но, по правде сказать, хочу! Есть во мне стремление.        — А меня и не ждёт никто, изроился род, — отвечал Зябрей, с печальной улыбкой растекаясь по резному стулу. — Сёстёр было, о-о-о! Всех замуж выдали. Я один остался. Пора уже мне своё поле сеять.        Верша внезапно нарушил своё сердитое молчание:        — Будто смерть отца моего празднуете.        Дядья замолкли, удивились. Зябрей поспешил ответить:        — Ты чего, сыновец? Это же мы тебя...        — И ты, лягва, громче всех! — перебил Верша. — Как тебе доверять?        Ещё чарка хмельного, и Зябрею не пришлось бы лезть в карман за словом. Он степенно встал и ровным голосом ответил:        — Я не лягва. Я из змей.        — Да мне одно, — огрызнулся наследник. — Лучше бы жил Пар Гейзер, а я бы венца ещё с десяток-другой лет ждал.             Досада обрушилась на Вершу. Он заперся на засов в закутке для стражи. Нашёл бы воск — залил бы себе в уши до утра.        Дед его к совершеннолетию подчинил острова Искалмы, отец воздвиг заставы на Керте и прогнал оттуда городских. Что сделал их единственный наследник? Потерял Кречета во время вылазки на татей? Другое время, другой человек и другое всё, но остаётся жажда свершений, которых не было. Добрых вех, отмечающих путь достойного короля.        Ночью Верша вернулся туда, где сам оборвал разговор — неудобно стало на узкой койке, сон никак не шёл. Огня зажигать не стал: в окно светила луна. Да и на что смотреть?        Взял со стола чей-то недопитый кубок и в три глотка его осушил, даже не подумав, что в нём за напиток. Будто щетину проглотил, закашлялся.        — Вино креплёное, — донёсся слабый голос.        На лавке у стены притаился Зябрей. Из-за тёмных волос и одежды его часто в сумерках и по вечерам упускали из виду. То ли так и не ушёл, то ли тоже не находил себе места.        — Прости меня, — обронил Верша, опустив голову.        — Ай, да... Ты не со зла. Лягвы тоже наши, даром что на болоте луб грызут. И тоже никого у них не осталось из молодых. Кроме Мжи, конечно.        — А сестра её старшая?        — А ты не слышал? В родах умерла уж три года тому. Младенец тоже. Вздели его тут же на дерево, чтобы легче душа отлетела, теперь там косточки белые рассыпаны.        Помолчали.        Когда приносишь богам жертву — отрубаешь красивой, сильной птице голову или бьёшь барашка в шею ножом, — всё и так внутри сжимается. Но кровь нужна богам и земле, она — ключ к силе, недоступной человеку. Мясо потом старательно готовят и делят на всех, и пируют с богами. А Мжа стала жертвой людям.        Заклали её совсем девчонкой, до первой крови. По всем признакам подошла: и волосы медные, и рождена в ледостав, и глаза ясные, не видевшие зла. В эти-то глаза ей и вонзили длинные иглы, чтобы она прозрела на тот свет, изнанку мира.        Пара даже жрецы отговаривали: наследник у него сильный, приспешники верные, не нужна пророчица, и так Гейзеры хорошо живут. Но он не послушал, повторил древний обычай. А теперь Мжа ещё и зло затаила вместо того, чтобы служить.        — Отец для тебя много... сделал, — проговорил Зябрей. — Кроме тебя, у нас троих не было детей. Воспитали как своего. Коль теперь даёшь волю, я своё желание всё-таки исполню. Но и в долгу не останусь.        — Ты у меня никогда в долгу не будешь, Зябрей, брось.        — Нет-нет, у всего своя цена, — он положил руку на спинку стула и подбоченился, качаясь над Вершей, как мачтовая сосна. — Поручи мне демонов. Я от них ни на шаг не отойду. Ничего лишнего не увидят, да и заскучать не дам.        — Не боишься?        — Ворон ворону глаз не выклюет. Я из змей, они из ящеров.        — Вот так просто? Валяй. Лишним не будет.             Утром Верша сходил с ума от головной боли. Хотел встать с постели, но никак не мог собраться. А встал — еле спустился и вышел наружу, к бочке с водой. Пить опасался, его мутило от всего. От своего отражения, от пронзительного солнечного света, от того, что кто-то рядом дразнил гусака, а тот хлопал крыльями под визги гусынь. А ещё от запаха пряников. Выкипающего на угли сладкого сусла.        — Совсем что ли? На кой пряники-то печь... — пробормотал Верша.        Надеясь, что от холода боль пройдёт, наследник сунул голову в бочку. Подержал, сколько смог, и вынырнул. Потом ещё раз. А потом почувствовал руку у себя на плече.        — Не двигайся.        Голос казался знакомым.        — Тимьян?        — Молчи.        Почему-то Верша послушался. В успокоившейся воде отразилось, как кто-то вытягивал из его виска невидимую длинную спицу. С каждой секундой становилось всё легче, только в глазах чуть потемнело. Наконец, боль с тошнотой совсем ушли, и даже сивушный яд во рту растаял.        Обернувшись, Верша остолбенел. Перед ним стоял белокурый парень. На вид чуть младше, худощавый. Только вот с тёмно-синими глазами и конским чёрным зрачком поперёк. На нём сидела как влитая вишнёвая свита с откидными рукавами, вышитая червонным трунцалом.        — Твой господин уже проснулся? — внезапно робко спросил демон.        — Уже да, — ответил Верша и сбежал за дверь.        Там он грохнул засовом, сполз по прохладной стене и замер то ли от страха, то ли от стыда. Перед распахнутыми глазами, как во сне, предстало круглое тёмное дно бочки, а шею, словно клещи, сзади сдавливали пальцы, сильнее которых нет на свете. И не давали сделать вдох. Наказывали издёвкой за издёвки предков.        А гусь всё шипел и всхрапывал, и плевать ему было, от кого защищать свой двор.