цыплячье-желтый

      Майк даже охает от неожиданности, когда в него врезается что-то, тяжело вминаясь в ткань свитера — цыплячье-желтого, смешно-солнечного — где-то на уровне грудной клетки, где бьется такое же смешно-солнечное, цыплячье-желтое сердце.       Об этом говорит Уилл. Конечно, он не говорит так, но этот желтый Майк представляет именно таким.       Тонкие, определенно еще детские ручонки впиваются ему куда-то под ребра, хотя с учетом его роста он неожиданно понимает — Холли взрослая.       Уже такая взрослая.       — Так нечестно! — почти вопит она, сильнее цепляясь за него пальцами. Где-то поодаль хмыкает мама, Майк узнает ее сердцебиение и усмешку из тысячи, из миллионов — так часто она в последнее время совсем не скрывает эту улыбку в своем голосе. — Я рада тебя видеть, но так нечестно!       — О чем ты, Холли? — мягко спрашивает Уилл, отцепляя ладони Холлс от его ребер, сам мягко обнимает по привычке, и от этой совсем уже привычки внутри как-то щекотно и тепло, точно от пива в вечер пятницы, пить которое они берут в привычку на посиделках с Макс.       — Ты! — вдруг грозно восклицает она, обычно радующаяся звонкам от них из-за Уилла, пожалуй, даже больше, чем из-за Майка.       — Я? — весело переспрашивает Уилл, в этот момент — Майк уверен — комично приподнимая брови в наигранном изумлении. Майк любит в такие моменты тянуться к нему и опускать их пальцами, попутно разглаживая чуть ершистые брови, после опускаясь к длинным лучикам ресниц и до боли знакомой родинке над верхней губой.       — Ты должен был быть моим женихом! Ты обещал, Уилл! И ты — ты, Майк, тоже обещал! — в голосе Холли сквозит требовательность и — действительно — обида. — Папа мне все рассказал, — почти горько произносит она, вдруг все же хватая его теплыми тонкими пальцами за ладонь.       И правда — скучала.       Его — с мороза холодные, паучьи-длинные — сплетаются с ее крепкой хваткой, и по лицу растекается предательская улыбка.       Конечно же, он тоже скучал.       Хочется переспросить, что же рассказал папа, но мама — все такая же мягко-цветочная, щекотно-кудрявая — подступает вперед, обнимая сразу их троих.       — Холли, милая, я думаю, вы сможете обсудить все позже. Давай впустим мальчиков домой, посмотри, какие они замерзшие, — ее дыхание согревает промерзшую кожу, и его сердце на секунду хватает судорогой, оно замирает и — вновь бьется с утроенной силой.       Майк на это мгновение невольно усиливает хватку, крепко жмурясь. Он помнит ее улыбку, мазок помады, расслабленные брови цвета шоколада, кудри выбеленных волос.       Спустя полтора года — но Майк помнит.       Это выжжено на обратной стороне его век, на замутненной сетчатке.       Джейн — теперь Джейн — предлагает ему попробовать снова, сделать их маленькой традицией — раз в год раскрашивать темноту яркими красками, из которых складываются ухмылка Макс, мамины глаза и руки, родинка Уилла над верхней губой, взрослеющая Холлс и гранатово-пряная Нэнси, все-таки поступившая на журналистику в Колумбийский и уже почти закончившая обучение, его пестрая мозаика, его семья.       Но Майк отказывается.       Пока что.       Он только приучил себя к этому — звуки и прикосновения ярче красок, знает наощупь улыбку Уилла и морщинку между бровей Макс, он всех их знает, и в его воображении — все они цыплячье-желтые, яркие и живые.       Чувствовать не равно видеть, но сейчас ему и не нужна эта замена.       — Уилл, как вы добрались? — ловко отвлекает мама, позволяя Майку самому поговорить с Холли, но та уже обиженно убегает куда-то вглубь дома, пока он выпутывается из зимней скрипучей куртки и длинного шарфа, насильно натянутого на него Мэйфилд.       — Я не переживу еще одной твоей простуды, Уилер. Как и звонков Байерса буквально каждый час! У меня тоже есть личная жизнь, знаешь? — ворчит тогда она, и Майк уверен, что она хотела проронить что-то вроде «я тоже хочу трахаться», но постеснялась кричать именно эту формулировку на весь их чертов квартал.       Майк выстукивает тростью наизусть выученные углы собственного дома точно в первый раз, находит вешалку не на своем месте и новый комод в гостиной, усаживается на все тот же скрипучий диван, едва не падая, когда слышит отцовское:       — Здравствуй, Майкл, — слишком неожиданное и слишком ожидаемое.       Непривычная теплота в голосе почти убивает его — сердце сводит судорогой вновь.       Они не звонят друг другу и неловко обмениваются приветствиями через маму или Уилла, с которым Тэд Уилер почему-то обсуждает новости, вызнает, какая у них погода и чем питается Майк.       Не у самого Майка — у Уилла.       — Привет, — неловко бормочет Майк в ладонь, опираясь рукой на подлокотник дивана.       И они молчат.       Чертовы бесконечно долгие сто ударов сердца.       — Ну, — отец неловко прокашливается, шурша страницами какого-то журнала или газеты, натужно скрипят пружины его старого кресла, громко отдавая болью сразу Майку в висок. — Как вы добрались?       Майку хочется усмехнуться — как будто в его семье не знают других вопросов, но еще больше — спросить, что же именно он рассказал Холли. От неприятной догадки по спине ползут ленивые капли холодного пота.       Они не говорят об этом.       Мама догадывается об их с Уиллом отношениях сама и сама же заводит об этом разговор на кухне еще прошлой осенью, когда все мысли Майка занимает выбор университета и как скоро они с Уиллом смогут поцеловаться в классе рисования, ключ от которого ему выделяют, потому что он любит засиживаться там допоздна. Отчасти — потому что тогда Хоппер подбирает Майка из лаборатории, и они вместе заезжают за Уиллом к школе.       Он слишком сильно любил эти ужины в доме Байерсов-Хопперов, летающую тарелку с лазаньей через весь стол от Эл-Джейн и ворчание Хопа, после которых обязательно следовали несколько часов в комнате Уилла, в новом доме всегда запирающейся на замок, мокрые поцелуи с обещаниями на Брайле, выколотыми шершавыми акриловыми пальцами поверх его грудной клетки, с неловким быстрым сексом всегда в страхе быть услышанными кем-то, кому еще потом придется смотреть в глаза.       Ну, Уиллу смотреть.       У Майка есть огромное преимущество в этом вопросе. Хотя слышать ускоряющееся нервно сердцебиение, чему виной смущение и стыд, — так себе альтернатива.       Но, тем не менее, Майк очень любил эти ужины в доме Байерсов-Хопперов, его почти-что-семьи, а теперь — без «почти что», островок спокойствия и безопасности, в котором ему рады, в котором он — не поломка и не ошибка.       И все-таки жизнь в их собственной квартире сейчас нравится ему куда больше — хотя бы потому что теперь он может разбирать стоны Уилла на составляющие, вздрагивая от вибрации, прокатывающейся под пальцами, и ломкого надрыва, прошивающего густой липкий воздух.       Мама наверняка догадывается и об этом, как и том, почему он куда чаще оставался ужинать у Байерсов-Хопперов, а не дома, изменяя этой привычке только в редкие приезды Нэнси и в выходные, когда после долгих уговоров Уилл мог остаться ночевать у них.       Было странно от того, что уговаривать теперь приходилось чаще Хоппера, нежели собственных родителей, как было когда-то в детстве.       Хоп ворчал, но всегда исправно подвозил Уилла ко входной двери, угрожающе дыша на Майка при встрече.       Он тоже наверняка догадывался обо всем.       О чем-то — даже раньше самого Майка.       Мама тогда, в то странное осеннее утро, запинаясь, подбирает слова, а его щеки идут огненными пятнами.       Но больше они к этому разговору не возвращаются, только лишь «Уилл и Майк» в обращении неожиданно меняется на «наши мальчики».       Они наверняка обсуждали это с отцом, до или после переезда, Майк не знает, но теперь знает наверняка — обсуждали.       «Папа мне все рассказал».       Майку хочется надеяться, что ему папа говорить будет абсолютное целое ничего, иначе он провалится сквозь пол. К тому же, даже представить страшно, что именно отец может сказать.       Сердце вновь заходится в судороге, но ему наконец удается выдавить из себя хрипло-неловкое:       — Да как-то… нормально добрались. Только Макс, ну, ты ее помнишь, наверное, всю дорогу мешала спать, бубня под нос билеты к экзамену.       — Конечно, я помню твоих друзей, Майкл. Но разве вы не сдали все еще до начала каникул? — приятно удивляет отец, и ему становится теплее, а мир вновь окрашивается в цыплячье-желтый, как его свитер, цвет.       — Мы с Уиллом — да, но Макс завалила один из предметов, и теперь ей придется пересдавать его в начале семестра.       — Да, кажется, Уилл говорил о чем-то таком, точно, — задумчиво бормочет отец, вновь удивляя его своими словами, своей внимательностью. От неожиданности Майк даже замирает, как натянутая струна или ткань на холстах Уилла, сжимая в пальцах шершавую ткань джинсов. Внутри чешется и свербит от желания задать хотя бы один из мучающих его вопросов — почему ты мне не звонил? почему звонил Уиллу? о чем ты говорил с Холли? почему мы сейчас разговариваем? что вообще, черт возьми, происходит? — но Майк молчит, кусая губы.       Уилл потом будет ругаться и осторожно смазывать подсохшие корки заживляющей мазью.       — Экономику, да? И как она, подготовилась?       Майк отчаянно старается прислушаться к происходящему на кухне, где Уилл уже явно помогает маме что-то нарезать-смешивать-сервировать, судя по звукам, но все равно не может сосредоточиться на чем-то, кроме гула копошащихся в голове вопросов, от которых внутри чешется и свербит.       — Э-э-э, честно сказать, понятия не имею. Но она учила ведь? Наверное, да, — неловко бормочет он, пальцы стерты от бесчисленных исколотых Брайлем строчек, написанных билетов, в голове мерный гул — Макс бубнит их уже третий день, отвлекаясь только на приемы пищи и в редком случае сон, и то, и другое — благодаря заботливому Уиллу. Учила. Это точно трудно забыть.       Мысли Майка вдруг прерываются привычно холодно-строгим:       — Майкл.       — Д-да?       — Что с тобой? Ты хорошо себя чувствуешь?       — Эм, я…       — Может, тебе лучше отдохнуть наверху? Спустишься к ужину? — в голосе отца сквозит какая-то почти неуместная забота, слишком непривычная и чуждая тут — в его родном доме, но Майк не позволяет себе отвлечься на нее, потому что внутри что-то чешется и свербит.       Чешется и свербит.       Он стискивает зубы, с силой сжимая челюсть —       — Почему-ты-со-мной-не-разговариваешь? — и выплевывает на выдохе скороговоркой.       — Майкл? — он уверен, что сейчас отец недоуменно выгибает бровь и смотрит на него снисходительно, как в детстве, когда он не мог решить простую задачку по математике. — Мы разговариваем. Сейчас.       — Нет! — Майку кажется, что он восклицает это так громко, что даже смолкают голоса на кухне. Ему чудится топот ног по лестнице заинтересовавшейся происходящим Холли и решившей спуститься вниз.       Или не чудится — он уже ни в чем не уверен.       — Нет, я не про это. Почему ты никогда не звонил нам в Нью-Йорк, почему ты никогда не звонил мне? — …пап. Еще мгновение, еще не стиснутые вовремя зубы, и он бы добавил это глупое, неуместное обращение, которое проскальзывало пару раз перед самым отъездом, когда Майк осознавал, что не сможет прислушиваться к их шагам, ругани, дурацкой бессмысленной болтовне за завтраком еще целых полгода.       И если маму, Холлс и Нэнси он за год до этого хотя бы смог увидеть — совсем ненадолго, но этого было достаточно, то отца — и тут в горле всегда застревает предательский комок, а глаза начинает печь солью.       — Майкл… Майк. Я звонил, но на звонки всегда отвечал Уилл, и я думал, что ты занят. Не хотел мешать.       — И поэтому общался с моим… с Уиллом? — едко тянет Майк, даже не скрывая горечь в голосе.       — Он всегда охотно говорит, как у тебя дела, — он уверен, что сейчас отец пожимает плечами, словно не видя никакой проблемы.       — Ясно… ясно. Знаешь, ты мог просто спросить об этом у меня. Спросить, правда ли я занят, — хмыкает Майк, нащупывая трость. Неловко поднимается со скрипучего дивана, планируя отправиться на кухню к маме и Уиллу и наконец выяснить, о чем они могут так долго болтать, когда его бьет в спину неожиданное и откровенное:       — Я думал, что ты не сильно будешь этому рад, Майкл, — затылок опаляет холодом. — Когда нам удавалось поговорить, ты в лучшем случае передавал телефон Нэнси.       А внутри разливается горечь, потому что Майк знает — да, отец вообще-то прав, он тоже ему не звонил почти. И до этого практически никогда не разговаривал с того самого момента, как открыл свои уже незрячие глаза.       Внутри больше не колется и не болит, Майк отпускает эту боль той странной весной, в которую он едва не умер и наконец ожил, в ту весну, что усеяна осколками и испещрена терпким ароматом сирени.       — Ты мог хотя бы попробовать. Снова, — пожимает плечами Майк, не оборачиваясь — все равно его мир цыплячье-желтый, смешно солнечный, стоит ему пойти на кухню, где Уилл вполголоса что-то рассказывает его маме, ловко орудуя ножом, что ритмично отстукивает по дереву.       Внутренности сжимает от того, что он так, на полуслове заканчивает разговор с отцом, но у них никогда не клеится, и это слишком привычно — уходить и избегать, даже если порой по старой памяти снова хочется протянуть руку, схватить, зацепить, чтобы рядом.       Тоже рядом.       Рядом с ним — Уилл, и Майк от этого цыплячье-желтый.       — О чем болтаете?       Он хочет неловко нащупать какой-нибудь стул и сесть, имитируя деятельность, как вдруг его оплетают уже теплые знакомые акриловые пальцы, Уилл щекочет дыханием шею, а Майк чувствует, как вскипает закатная кровь, приливая к щекам от мысли, что где-то рядом стоит его мама.       Каждый раз ему неловко и непривычно точно в первый.       — Уилл рассказывал мне о том, как ему приходилось практически волочь тебя в кровать, потому что ты учился до самой ночи! — в голосе мамы звучит возмущение вперемешку с тревогой, и Майк едва удерживается от желания закатить свои незрячие глаза.       — А он случайно не рассказывал тебе, как я несколько раз наощупь искал его среди холстов и ватманов, потому что он засыпал за очередным заданием? Думаю, Джойс тоже оценит эту историю! — в отместку хмыкает он, роняя голову на плечо Уилла и нагло усмехаясь приблизительно в его сторону.       И все же чужие пальцы мягко цепляют его подбородок чуть левее.       — Не смей, предатель! Ты думаешь, у меня не наберется еще историй про тебя?       — Вы ругаетесь? — вдруг с интересом восклицает Холли, и Майк вздрагивает, не заметив ее шагов. — Вы расстанетесь? Уилл мой?       Майк знает, что Холли давно не интересен Уилл, ей интересно его раздражать в отместку за то, что уехал так надолго и созванивался, в основном, с мамой.       Холли такая взрослая. У нее уже нет необходимости читать ему комиксы, но Майк был бы рад. Прятаться с ней под одеялом и вместе злиться, переодевать кукол на свидания и в кино, слушать скрип карандашей по альбомному листу, когда Уилл проводит очередной урок по рисованию котят миссис Хэндерсон, вместе выгуливать Рози, прыгая по лужам, как в его последний год старшей школы.       По губам украдкой ползет улыбка, и Майк прячет ее в вороте Уиллова свитера.       — Милая, — мама тоже не может удержать усмешку, и та все же предательски проскальзывает в ее словах. — Мальчики шутят. Чуть позже они посмотрят с тобой какой-нибудь фильм или, может, ты прогуляешься с Майком и Рози. Кстати, где она, Майк?       — Мы оставили ее у Хопа и Джойс, она так по ним соскучилась, — внутри теплится что-то шипуче-солнечное, когда он вспоминает звонкий собачий лай и нежный шепот — кто бы мог подумать — Хоппера, играющегося с его собакой.       — Я завтра приведу ее, мис… Карен, — в последний момент исправляется Уилл, наверняка замечая грозный взгляд его матери. Майк скорее чувствует, чем слышит, как Уилл продолжает резать что-то, позволяя ему прижиматься острыми лопатками к груди, сквозь кожу и ребра — к сердцу.       Майку хочется застыть в этом мгновении, игнорируя свербящее и чешущееся внутри, прислушиваясь к разговорам Холли и мамы, греясь в объятиях Уилла и чувствуя себя в абсолютной безопасности.       Но стоит ему услышать знакомую поступь и почувствовать горько-терпкий аромат отцовского одеколона, сердце сводит судорогой, и ему приходится вырваться из этого теплого солнечного кокона, счастливой иллюзии, нащупать потерянно запястье Холли, которая, словно все понимая, не возражает и сама же тянет его в сторону второго этажа.       — Майк, я хочу тебе рассказать о картине, которую я нарисовала! А еще у меня комиксы новые!       — Да, мам, мы пойдем… Уилл?..       — Я скоро подойду, — мягко, но твердо отвечает тот на незаданный вопрос.       Майк делает вид, что не избегает отца, конечно, он просто хочет провести время со своей такой уже взрослой младшей сестрой и его совсем не разбивает от того, насколько непривычен теперь этот дом.       В квартире, которую они снимают втроем, есть свой порядок, свои правила. Макс приводит парней только после предупреждения, они же с Уиллом всегда — всегда, Уилер! — запирают дверь в комнату, поскольку в их случае идея с носками на дверной ручке абсолютно провальная. Иногда они все вместе готовят ужины, и Майку отлично удается запомнить расположение кухонных приборов, в какой координате должна быть рука, чтобы не подпалить огнем пальцы, где в холодильнике овощи, в каком ящике ножи, каждый — в своем пластиковом чехле.       В этом доме не так. Маме проще исключить его из уравнения, нежели приобщить к готовке, и Майк не обижается, правда, он понимает. Это от заботы и тревоги, но все-таки тут он снова будто бы бесполезная тумбочка.       Холли отвлекает его от деструктивных мыслей, непрерывно болтая обо всем — оценках в школе, кружках рисования и танцев, которые она посещает, общении с Джейн, когда та возвращается из очередной поездки, «Русалочке», на которую мама водила ее в кино, подружках, с которыми она обменивается наклейками. Майк с удовольствием проваливается в эти нескончаемые рассказы, периодически прерывая воспоминаниями о том, как это было у него, — комиксы, ночевки с Уиллом, «Подземелья и драконы».       Не к месту вспоминает и про «Черепашек-ниндзя», марафон которых предложила устроить Джейн.       — А меня пустят к Уиллу с ночевкой? — спрашивает Холлс, сваливая с грохотом со своей кровати книги и игрушки.       — А зачем к Уиллу? Можем посмотреть у нас, в подвале или гостиной? Или ты хочешь в гости? — задумчиво спрашивает Майк, скользя пальцами по вновь незнакомым стенам. Конечно, за полгода у Холли появляется огромное количество новых игрушек, постеров, книг, происходит очередная перестановка, и вот уже ее комната — когда-то его — совершенно чужая для его восприятия.       Он забывает трость на первом этаже, там, где оставляет отца, и теперь приходится расплачиваться за это, вновь осторожно высчитывая шаги.       — Папа сказал, что вы останетесь у него. Я просила уговорить вас пожить с нами, но он сказал, что ты будешь против. Ты больше не хочешь со мной жить? — наивно спрашивает Холли, цепляя его пальцы своими и самостоятельно утягивая в сторону кровати.       Майку удается ни разу не споткнуться.       — Холли, что? Конечно, нет! — Майк кутает ее в свои объятия.       Они с Уиллом долго обсуждают, как проводить праздники. Майк точно уверен, что жить вдвоем у его родителей — самая отвратительная в мире идея, будто мало Хоппера, ворчащего про закрытые двери. Страшно даже представить, что сказал бы его отец, застав их с Уиллом хотя бы обнимающимися.       Майк помнит, как остро тот реагировал, когда им было не больше, черт возьми, пяти лет! А сейчас — какое это влияние на Холли, это неправильно, Майкл, этого не будет в моем доме, Майкл — что-то вроде этого?       Но, конечно, он не может остаться в доме Байерсов-Хопперов насовсем, значит, им придется разделиться.       — Я планирую жить у нас дома на каникулах и иногда ночевать у Уилла. Конечно, мы можем вместе пойти к нему в гости, если захочешь.       — Захочу, — уверенно отвечает Холли, для верности рассекая своим кивком воздух. — Но мне все равно нельзя в твою комнату?       Майк задумчиво хмурится, не понимая, откуда такой запрет. В этом доме уже полгода как нет его комнаты, по крайней мере, в привычном ему понимании. Он представляет, во что та могла превратиться за время его отсутствия.       Наверняка мама освобождает ее для гостей и прячет его вещи в подвале. Да и не то, чтобы их много, этих вещей — поскольку с самого начала речь идет о съемной квартире, а не общежитии, коробки делятся между машинами Джонатана и Хоппера, места хватает и на Уилла, и на Майка, и даже на Макс.       — Можно, если будешь стучаться. А почему должно быть нельзя?       — Папа запрещает заходить, потому что это твое личное пространство, — явно цитируя, отвечает Холлс.       И у Майка нет готовой инструкции, как реагировать на такое, он мнется и хмурится, внутри что-то чешется и свербит, но к обсуждению его комнаты они больше не возвращаются.       До самого вечера, когда горячечно-пьяный, практически насквозь прожигающий его темноту Уилл, цепляет его в объятия. Весь ужин он мило болтает с его родителями, оставляя на него Холли, вспоминает забавные истории из их новой взрослой жизни — о неудачном походе Макс в прачечную, потому что она сметает в один ком все рассортированное Уиллом, и ему приходится идти на занятия в розовой после стирки рубашке, о соленых панкейках, приготовленных Майком, еще не запомнившим, что справа — соль, а слева — сахар, о редких ужинах с вечно занятой Нэнси и даже о том, как Майк не дает ему спать, слушая аудиокниги полночи.       Теперь Майку становится очевидно — ни для кого в его семье не секрет, кто они с Уиллом друг другу. И почему-то не проблема тоже.       Его отец никак не комментирует тот факт, что они спят в одной кровати, никто не реагирует на то, что Уилл в порыве чувств, горячечно-пьяный от вина, клюет его поцелуем в щеку, только Холли ворчит, что Майк отбирает у нее жениха.       И почему-то винит в этом Уилла.       От смеха спирает дыхание, он вырывается изнутри неровными искристыми клочками, Майк вдогонку запивает их терпко-сладким вином, хвалит мамину утку с овощами, перешептывается с Уиллом и снова видит их — яркие искрящиеся звезды.       Не только с Джейн.       Теперь он видит их всегда. Как солнечные вспышки, плавящие его темноту прикосновениями Уилла.       Так и сейчас, когда они стоят почти что в дверях, пространство прошивает колкими искрами, пальцы Уилла — в его волосах, потом на затылке, сползают к шее, он опаляет дыханием кожу, и Майк готов застрять в этом моменте навсегда.       Они как раз собираются прощаться до завтра, решая, что сразу после приезда Майку лучше остаться со своей семьей, как вдруг:       — И еще, Майк… — Уилл щекочет улыбкой его висок.       — Мм?       — Должен признаться, что прямо над нами висит омела.       Майк, весело хмыкая, разбивается поцелуем о его губы. Где-то на кухне шумит вода, звенит посуда — наверняка родители заняты уборкой после ужина, а Холли еще час назад унесли наверх, уснувшую прямо за столом.       От этого кожа совсем идет мурашками — Майк у себя дома целует Уилла под омелой, своего Уилла, чьи губы уже выучены наизусть, но ему никогда не надоест изучать их вновь и вновь.       Однажды он не стерпит и попросит Джейн показать ему — их всех. Снова раскрасить темноту яркими красками.       Но сейчас достаточно, даже слишком, — этих мягких касаний, расцвечивающих темноту мерцающими звездами, этих влажных липких поцелуев, в каждом из которых прячется такое огромное количество любви, что лопатки Майка прорезают крылья.       Отпускать такого Уилла, теплого, мягкого, выученного наизусть — совершенно не хочется, но с подъездной дорожки уже сигналит Джонатан.       — До завтра, — в губы Уилла шепчет Майк, прохаживаясь пальцами по намечающейся колкой щетине у скола челюсти.       И когда он по привычке считает ступеньки, поднимаясь наверх, на его коже все еще горят прикосновениями эти колкие мерцающие звезды. Майк даже не сомневается, что он весь, с головы до ног, горит ярче рыжей ведьмы, румянец жжет даже уши.       И, конечно, он рассеянно сбивается со счета, неожиданно сталкиваясь с препятствием на пути к комнате.       Его опаляет морозным холодом, и Майк не может понять — это эффект от ментоловой зубной пасты или от отца в целом.       — Ты разве не уехал в дом шерифа? — и в голосе отца неприкрытое изумление.       — Мы с Уиллом… я решил, что хочу провести время дома.       — Ясно, Майкл. Уилл тоже остался?       — Нет, Уилл… мы… мы завтра будем у него. Ну, ночевать, — тяжело сглатывает Майк вязкую слюну, не понимая, как реагировать. Отцу дается это так просто — говорить об Уилле, об их с Майком отношениях, будто в этом нет ничего странного и удивительного.       — Да, — кивает отец будто бы своим мыслям. — Проводить время с семьей важно. Но Уилл же знает, что может оставаться у нас столько, сколько захочет?       — Я… не думаю, что это хорошая идея, — осторожно отвечает Майк, пытаясь уцепиться пальцами хотя бы за темноту, если не за шероховатую стену.       — Майкл, что за глупости? Никто не будет заходить к вам в комнату, мы все уже взрослые люди. Холли тоже вас не потревожит, — добавляет Тэд Уилер так, будто нет ничего удивительного в том, что его сын будет спать в одной комнате, в одной кровати с… с Уиллом, его Уиллом, прямо перед их глазами.       Чешется и свербит внутри.       Чешется и свербит.       — Ты-же-знаешь-что-мы-с-Уиллом-встречаемся? — выпаливает он на выдохе. — Мы только что целовались под омелой у входной двери, и будем целоваться все каникулы, и если это увидит Холли, то…       Его несвязную речь прерывает колко-морозное прикосновение к плечу, расцвечивающее темноту синим, — это эффект от ментоловой зубной пасты или от отца в целом.       В последний раз отец прикасается к нему перед самым отъездом. Жалкое неловкое объятие на прощание.       Майк застревает в пространстве натянутой струной, сильнее впивается пальцами в шероховатую стену — по его воспоминаниям до комнаты примерно четыре шага, четыре шага — и он за спасительной дверью, где его не достать Тэду Уилеру, за дверью, где все просто и понятно.       — Все в порядке, Майкл. Майк. Как я и говорил, — подавляя вырывающееся раздражение с тяжелым вздохом. — Мы все уже взрослые люди. И мы с твоей мамой говорили с Холли об этом. Она может слышать разные мнения о… таких, как вы с Уиллом, но знает, что вы — это вы. Такие же, как и всегда. Но не будет заходить к вам, чтобы…       — …не нарушать личное пространство, — договаривает за отцом Майк.       Его кожа наверняка идет пятнами, по спине ползет холодный пот, он не знает, куда деться из этого непривычного разговора, он чувствует, как       внутри расцветает что-то липко-теплое, чуть колкое, отчего сердце бьется почти что в глотке, а в ушах пенится и шипит газировкой кровь.       — Я… Мы… спасибо, — выдыхает Майк неловко.       — Спокойной ночи, Майкл, — кивает ему отец, видимо, посчитавший на этом проблему исчерпанной. Майк уже дергает спасительную дверную ручку своей комнаты, когда на лестнице замирают шаги. — И да, Майкл… мы не вешали омелу в этом году.       Когда Майк наконец захлопывает дверь, в глотке все еще бьется сердце, а в ушах шумит кровь. Кожа идет стыдливыми мурашками, и все же в этот момент щеки горят не от смущения и неловкости, а от возмущения, потому что —       — какого черта, вот же… Уилл! — нет у них никакой омелы!       И Майк завтра выскажет ему все, что думает по этому поводу.