Дневники чистокровных

      Я бежала по лесной тропинке, кругом было светло и хорошо. Птицы порхали в небе, пели красивую мелодию, а деревья словно расцветали на ходу. На мне было пышное бордовое платье, и мне было всего пять лет. Я была чудесным ребёнком и ни в чём не нуждалась: красивые платья, украшения, сумки, сладости — всё это принадлежало мне, и мир казался ярче!       Но вдруг что‑то изменилось. Лёгкий ветерок стих, а небо вдали чуть потемнело. Птицы начали замолкать одна за другой, будто почувствовав приближение чего‑то недоброго. Тропинка впереди стала темнеть, и прямо передо мной нависли грозовые тучи. Дышать вдруг стало тяжело, словно воздух сгустился, а лёгкие будто сковало.       Я побежала прочь, пытаясь укрыться от надвигающейся грозы и первых всполохов молний. Но ливень настиг меня слишком быстро — он окутал меня со всех сторон, и бежать уже не имело смысла. Платье намокло и прилипло к телу, волосы — к лицу, а глаза, ещё недавно искрившие светом, потухли. Перед глазами начали всплывать страшные картинки — те самые, что в один миг разрушили мой детский мир.       Тот самый день, когда безоблачная вера в счастье разбилась, как стекло.       — Мамочка!

***

      Я проснулась в холодном поту и тяжело дышала, будто только что пережила этот сон наяву, а воздух по‑прежнему сковывал лёгкие. Во рту остался неприятный привкус. Я облизнула губы — желудок скрутило, будто вот‑вот вывернет наизнанку. Медленно попыталась встать с кровати, но в темноте мысли путались. Пошатнувшись, схватилась за тумбочку. Время — почти шесть часов. Я не понимала, что происходит, и вдруг почувствовала, что задыхаюсь. В следующий миг я упала на пол.       Очнулась уже в больничном крыле. Свет ударил по глазам, голова ещё гудела, но противных ощущений больше не было. Я огляделась — вокруг никого. Привстала на локтях, но тут же ослабла и опустилась обратно. Ненавижу чувство слабости. Сжала кулаки в простынях — я не должна быть такой уязвимой.       Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.       Почему каждый раз, когда я вижу этот сон, я просыпаюсь в таком состоянии? Раньше это случалось в одно и то же число — восьмого июня. Проклятое восьмое июня. Почему сейчас? Что происходит? Я не понимаю…       Собравшись с духом, я встала. На тумбочке стоял стакан воды — я щедро плеснула его себе в лицо, похлопала себя по щекам, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. И тут же начала корить себя за то, что кто‑то наверняка видел меня в таком виде.       Дверь открылась. Вошёл Рабастан с букетом роз и чем‑то сладким. И снова — момент слабости. Рабастан и пирожное. Он улыбнулся — не своей обычной хищной улыбкой, а мягкой, и взгляд был… нежнее? Чем одержимым.       — Здравствуй, Аделина, это тебе.       Рабастан подошёл, вручил мне букет и положил пирожные на тумбочку. Коротко обнял и поцеловал в щёку — я смутилась, но не подала виду.       — Тебе что‑нибудь ещё нужно? — спросил он.       Я оторвала взгляд от букета и посмотрела на него. Он выглядел спокойным и чуть улыбался. Слишком это всё странно. Его ведь только вчера выписали? Так скоро?       — Что случилось? — спросила я, решив не отвечать на его вопрос.       — Ты упала в обморок из‑за низкого давления. У тебя это не впервые, я правильно говорю? Поешь чего‑нибудь лёгкого — может, станет лучше. Не переживай, ты пролежала всего два дня.       Я широко раскрыла глаза:       — Два дня?! Сколько же я пропустила уроков? А ты меня подменял? Что происходило эти два дня? Всё ли хорошо?       Рабастан тихо прервал меня. Его лицо чуть помрачнело. Он взял меня за руку, погладил и заговорил тихим голосом:       — Всё было хорошо. Я отлично подменял тебя. Написал все конспекты и домашние задания. Всё в порядке, никто не умер, все живы. Ты просто в последнее время устала — вот и ослабла.       Я недоверчиво покосилась на него. То есть он не только подменял меня, но и писал за меня всё? Он хочет так помириться со мной? Я внимательно посмотрела на него и осторожно спросила:       — Рабастан, точно всё нормально?       Он слегка надулся, словно обиженный, но покачал головой. Я смягчилась и вроде расслабилась, но ощущение, то самое, из сна, не давало покоя. Может, из‑за перегрузок мне начали сниться неприятные сны?       — Тебе не стоило писать за меня… — я старалась не улыбаться, не подавать виду, как польщена его помощью. — Но… спасибо. Это действительно ценный поступок с твоей стороны. Я буду тебе должна.       Рабастан словно оживился, прищурился, и губы его поползли вверх — в той самой фирменной улыбке, которую я порой боялась. «Буду должна тебе…» Звучит как приговор. Приговор к чему‑то сумасшедшему. Я прикусила язык и отвернулась. Кто ж меня тянул за язык?       — Конечно, должна… — он протянул руку, чтобы заправить прядь волос мне за ухо, и его пальцы нагло скользнули по моей щеке. Неожиданно он схватил меня за подбородок, притягивая к себе. Рабастан уставился на мои губы. — Поцелуй меня.       — Рабастан… — договорить я не успела: в палату вошёл мой отец.       Я быстро отскочила от Рабастана. Высокая фигура отца, казалось, заполнила всё пространство, а холодные серо‑зелёные глаза отражали мои собственные эмоции. Его взгляд грозно вцепился в Рабастана, а мои глаза метались между ними. Меня окатил жуткий стыд: неужели он успел всё увидеть? И что теперь будет? Я никогда не говорила с отцом о своих отношениях, особенно с сыновьями его школьных друзей. Однако ничего такого не произошло.       — Здравствуйте, мистер Розье, рад вас видеть. Сочту за честь оставить вас с дочерью наедине, — Рабастан встал и отошёл в сторону, бросив на меня взгляд. — Выздоравливай, Аделиночка.       Рабастан кивнул моему отцу, тот ответил тем же, а я прикрыла глаза и вздохнула. Просто позор. Ещё и этот идиот вдруг стал таким вежливым и чересчур галантным. Перед кем он, чёрт возьми, притворяется? «Аделиночка»… Спасибо, что не «любимая».       Лестрейндж ушёл, а отец перевёл на меня взгляд — в нём читалось что‑то странное, похожее на недоумение и скепсис. Он подошёл и сел рядом со мной. Наступила минута молчания.       — Спрошу об этом потом, — наконец произнёс он холодным голосом. — Как ты себя чувствуешь?       — Плохо, — хрипло ответила я. — И то, что ты видел… Желательно об этом не спрашивать. Ты вовремя зашёл.       У него взлетела бровь, и он промолчал, хотя явно хотел спросить многое. Но всё же не стал настаивать. Отбросив мысли, он приступил к главному:       — Что на этот раз тебе приснилось?       — Всё то же самое, только почему‑то приснился он не как обычно — восьмого июня, а сегодня. Это странно, ведь в этот день… — я запнулась. Двадцать седьмое сентября. Точно. — Сегодня её день рождения… Маме могло быть сорок девять.       Отец тяжело вздохнул, и его взгляд устремился вдаль. Он погладил меня по волосам, как делал в детстве.       — Мне постоянно она снится, — сказал он. — Особенно те моменты, когда я встретил её в Хогвартсе, когда впервые познакомился с ней. День нашей свадьбы и… когда она была беременна вами.       Он сжал челюсть, пытаясь сохранить спокойствие, как делал раньше, но воспоминания о жене всегда были для него ударом в сердце. Отец никогда не говорил, как любил её или как дорожил ею, но и без слов было всё понятно — как же сильно он её любил.       — Мне действительно жаль, что ты увидела это, — тихо сказал он, прижимая меня к себе. — Мне не нужно было оставлять вас одних.       — Но ты не виноват в этом… Кто же знал, что так случится?       Я обняла его и почувствовала, как он напрягся — от непривычки. В нашей семье редко позволяли себе такие моменты, требуя холодного контроля. Однако иногда я могла себе это позволить, хоть и не любила тактильность.       Отстранившись, я посмотрела на него. Мы действительно очень похожи внешне, и раньше я ошибалась, говоря, что у нас разный характер. Умение признавать свои ошибки и винить во всём себя — явно я унаследовала от него.       — Аделин, я мог бы остаться ещё, — он посмотрел на часы, — но мне пора в Министерство.       — Конечно, — не стала возражать я.       Он встал и направился к выходу, но обернулся, словно что‑то вспомнил. Его взгляд снова стал мрачным, а голос — жёстким:       — Аделина, ты же помнишь наш уговор? Эван… Он нормально себя ведёт?       Я окаменела. В голове будто пронеслись кентавры — я совсем забыла про Эвана. Почти не обращала на него внимания, хотя никто на него не жаловался. Нужно было что‑то ответить, и я решила слегка соврать:       — Да, Эван как будто стал лучше. На уроках он тихий, и на него не жалуются. Думаю, он понял твои слова.       Отец одобрительно кивнул и уже собрался выйти, но на пороге обернулся:       — Будь осторожна с Рабастаном. Я ему не доверяю.       — Хорошо, — тихо ответила я.       Он скрылся за дверью, а я облегчённо опустилась на спину. Как же тяжело справляться со всем этим… Но Рабастану я всё равно не слишком верила: что происходило на нашем факультете эти два дня, пока я лежала в больнице? Вернусь — сразу всё проверю.

Два дня назад

      После того как Аделину унесли в больничное крыло, на нашем курсе всё пошло наперекосяк. Едва я вышла из спальни, как на меня набросились эти две стервы — Кэрроу и Яксли. Почему‑то вдвоём. Они вышагивали на высоких каблуках и были сантиметров на пять выше меня, но это не помешало бы мне поставить их на место.       — Ну что, Лестрейндж, — начала Яксли с тщеславной улыбкой, — давно не виделись. А там Катриночки случаем нет?       — Что вам надо? И если тебе нужна Мальсибер, иди найди её сама, — ответила я, пытаясь пройти мимо.       Но они преградили путь, и я остановилась, скрестив руки на груди. Внутри закипала злость.       — Может, разойдётесь? Или мне придётся вам рожи разбить? — мой голос звучал громче, чем обычно, и они брезгливо переглянулись.       — Лестрейндж, ты же аристократка, говори как леди, а не как вонючая магла! — бросила Кэрроу.       — О, леди! — я всплеснула руками с нарочитой почтительностью. — Будьте великодушны, пропустите меня, грязную и вонючую грязнокровку, пока я не испортила ваши аристократические лица!       Девушки мгновенно вспыхнули от ярости, а я с самодовольной улыбкой наблюдала, как их лица краснеют.       — Да как ты смеешь! — взвизгнула Яксли, топнув ногой. — Ты совсем страх потеряла? Быстро извинись перед нами!       Я рассмеялась:       — О да, сейчас упаду на колени и буду молить о пощаде. — Я подошла к ней почти вплотную. — Яксли, а ты немного ли себе позволяешь? Кто ты такая, чтобы так со мной обращаться?       — Я, в отличие от тебя, — она ткнула пальцем в свою грудь, — достойная, чистокровная волшебница!       — Не смеши меня, — прошипела я, понизив голос. — Своё достоинство ты потеряла давно — ещё когда твой отец униженно молил моего отца простить ему долги. И когда Маккиннон назвала тебя «проституткой» на глазах у всех в прошлом году. Помнишь?       Яксли замерла. На мгновение воцарилась тишина, а потом я увидела в её глазах слёзы гнева и стыда. Она отступила на шаг, затем развернулась и убежала. Но Кэрроу не собиралась так просто отступать. Она надвинулась на меня своей массивной фигурой и замахнулась.       Я молниеносно достала волшебную палочку и чётко произнесла:       — Ступефай!       Её отбросило к стене, но она не сдалась. Я знала, что Кэрроу крепкая соперница, — в меня тут же полетел Экспеллиармус. Я ловко увернулась и ответила тем же заклинанием. Разогревшись, уже собиралась применить что‑то посерьёзнее, но в этот момент на шум прибежали мой брат и староста школы.       — Димитра! — окликнул брат.       Я обернулась. Он стоял на пороге, хмуро глядя на меня и на Кэрроу, которая пыталась подняться. Малфой подошёл ближе и строго произнёс:       — Это что ещё за безобразие? Немедленно прекратите!       Кэрроу бросила на меня злобный взгляд, но подчинилась. Я же постаралась успокоиться, спрятав палочку. Внутри всё ещё кипело, но теперь нужно было получать от Родольфуса.       Родольфус грубо взял меня за локоть и увёл в комнату. К счастью, девочек там не было. Я встала перед ним, закатив глаза, готовясь выслушать очередную лекцию.       — Димитра, сколько раз мне уже нужно повторять, чтобы ты больше не ввязывалась ни в какие драки и авантюры! Ради всего святого, ты и Рабастан — одного поля ягоды! С меня хватит, сегодня же я отправлю письмо родителям. Пусть делают с вами, что хотят.       — Но Родоль, она первая начала! — жалобно воскликнула я, надеясь, что брат меня выслушает. — Мне что, нужно было стоять и ждать, пока она нападёт на меня?       Родольфус вздохнул, прикрыв глаза руками, пытаясь успокоиться. Затем повернулся ко мне и спокойно спросил:       — Из‑за чего вы начали драться?       — Ну слушай, — я положила руки на пояс, передразнивая Яксли. — Подходят ко мне Кэрроу и Яксли. Яксли такая: «Ну что, Лестрейндж, заскучала?» — Я понизила голос до противно нежного и скрипучего, прямо как у Яксли. — Я её осадила и попыталась пройти, она не дала мне прохода, я ответила, она — мне, а потом она заявила, что она, видите ли, в отличие от меня «достойная, чистокровная волшебница». Я ей напомнила о позоре её семьи, она вспылила, и на меня напала Кэрроу. И в чём же я здесь не права?       — Ладно, я поговорю с ними. Только чтобы больше такой… глупости не было, поняла?       Я слабо промычала что‑то в ответ, и брат ушёл, а я осталась в комнате с паршивым настроением. Как обычно, в нашей комнате пусто — все девочки снова куда‑то делись.       Спустя мгновение в комнату постучались. Я уже начала подозревать, что это белобрысый пришёл читать мне нотации. Однако в комнату зашёл Эван, и моё настроение резко поднялось. Не раздумывая, я бросилась к нему и обняла.       — Эван, это просто ужас какой‑то! Представляешь, эти девицы на меня напали… И ещё…       У меня оборвались слова: Эван внезапно отстранил меня от себя. В его взгляде читалось что‑то серьёзное и непонятное. Он взял меня за плечи и произнёс:       — Димитра, нам нужно расстаться.       Эти слова ударили мне прямо в сердце. Я, почувствовав острую боль в груди, отстранилась от него и одними губами прошептала:       — Что?.. Эван, это не смешно сейчас!       — Димитра, я не шучу. И на это есть особые причины… У меня сейчас много проблем: семья, учёба, конфликты…       Я его прервала и, уже не сдерживаясь, начала кричать на него:       — Я просто в шоке! Проблемы у тебя?! А у меня их, думаешь, нет? Нет, серьёзно, их у меня выше крыши! И даже несмотря на это, у меня ещё находились силы успокаивать тебя и проводить с тобой время! И вот твоя благодарность?!       — Я безмерно благодарен тебе за то, что ты была со мной… Но сейчас, правда, давай сделаем паузу, хорошо?       Я отвернулась, сделала вдох и выдох, собирая волю в кулак.       Лестрейндж не плачет.       Лестрейндж не плачет.       Лестрейндж не...       — Хорошо. Иди, — хладнокровно ответила я. И мой голос не дрогнул — я сдержалась.       — Спасибо, что поняла меня.       Дверь закрылась. И я швырнула в стену первый попавшийся предмет. Потом вазу, потом книги, потом стул… А потом упала на пол и разревелась. Не от осознания, что меня бросили, а от того, что позволила себе почувствовать боль и слабость. Такого не должно быть. Не должно.       В дверь вошли. Я не поняла, кто это. Возможно, кто‑то из девочек, но я просто смотрела в пол и позорно ревела из‑за какого‑то Розье.       — Димитра, с тобой всё хорошо?       Это был голос Нарциссы. Она подошла ко мне и опустилась рядом, но я не стала смотреть ей в глаза. Не люблю, когда кто‑то застаёт меня в таком состоянии. Нарцисса меня обняла, и я, не выдержав, обняла её в ответ. Мне было сейчас настолько одиноко, что я просто хотела почувствовать себя на мгновение пятилетней девочкой, которую успокаивает мама.       — Это всё из‑за Эвана, да? — тихо спросила Нарцисса.       — Как ты узнала?.. — пробормотала я ей в мантию.       — Я видела, как он вышел отсюда… таким, знаешь, подавленным. Вы поругались?       Я встала с пола, взяла салфетки с комода и начала вытирать лицо, на котором размазалась тушь.       — Он меня бросил, — глухо ответила я.       Нарцисса издала тихий вздох, полный сочувствия. Я же подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Передо мной была не Димитра Лестрейндж, а какая‑то незнакомка: опухшие глаза, расширенные зрачки, лицо, искажённое злостью и болью.       — Мне очень жаль… Эван не должен был так поступать, — сказала Нарцисса, подходя ко мне.       Я усмехнулась, и по щеке скатилась слеза.       — Должен, не должен… Он сделал свой выбор. И пусть Розье катится куда подальше.       Я выкинула салфетки в мусор и уже начала обдумывать план мести. Розье думает, что может меня бросить и так просто уйти? Он глубоко ошибается. Я не из тех, кто просто поплачет и отпустит. Я ему покажу, что будет, если обидеть Лестрейндж.