Ура! Я больше не Властелин!

***

В те далёкие дни Третьей Эпохи, когда тени Мордора густо вились над Арнором и Гондором подобно дыму из трубки чрезмерно усердного хоббита, а вулканический чад Ородруина восходил к небесам, словно вздох утомлённого великана после подъёма по лестнице Барад-Дура (а ступеней там было без малого десять тысяч, ибо лифты Саурон полагал недостаточно зловещими), Саурон, Враг Всего Сущего, Повелитель Мордора и Некромант Дол Гулдура (визитная карточка его занимала целый свиток), претерпел великое изнеможение. Не ярость бури, не пламя мести терзали его душу — нет! Сия была тяжкая, почти телесная усталость, что наваливается на странника после бесчисленных лиг пути без отдохновения. Или, точнее говоря, на управляющего, что провёл три тысячи лет без единого дня отпуска, ибо злу, как известно, выходных не полагается. Он восседал в чертогах Барад-Дура — той башне грозной, выкованной из чёрного камня и обсидиана (архитектор был эльф-отступник с депрессией, и сие чувствовалось в каждой детали), где каждый камень дышал повиновением и страхом, а также слабо попахивал серой, что весьма досаждало обонянию. Око его, великое и ужасное, взирало на реки расплавленного камня, что лениво извивались в пропастях, словно змеи в агонии, или, если быть честным, словно Саурон по утрам до первой чаши крепкого напитка из толчёных костей (на самом деле — травяной настой, но для репутации приходилось врать). И в сердце его — вернее, в том месте, где у обычных существ располагалось бы сердце, а у него находилось нечто вроде вечного генератора злобы — шевельнулось сомнение, древнее, как корни гор, и столь же неудобное. «Ещё один доклад», — подумал он с тоской, которую не испытывал даже при виде рушащихся планов. Перед ним громоздились свитки — отчёты от назгулов (весьма многословные, ибо бывшие короли любили пышные обороты), доклады от орочьих военачальников (краткие до безобразия: «Убили. Сожгли. Ушли»), и особо раздражающие послания от Уст Саурона, его главного дипломата, что каждое письмо начинал со слов «Осмелюсь доложить Господину нашему Преславному и Ужасному». «Ещё одно «Господин наш, крепость людей пала, народы порабощены», — продолжил он мысленный монолог. — Ибо я — Саурон из Мордора, повелитель орков и назгулов, и нет мне ни передышки, ни конца этой вечной войне. Тысяча лет одно и то же! Разрушай, порабощай, вселяй ужас. А отпуск? О нет, Тьме отпуск не положен. Мелькор уходил на покой — и посмотрите, что вышло: заперли его в Пустоте Вечной. Вот вам и пенсия». Он отодвинул свиток с летописями — те страницы, где числом были отмечены разрушенные твердыни, сожжённые нивы и души, сломленные волей его. Статистика впечатляла, но радости не приносила. «Разгромлены, истреблены, подчинены. О, сколь мы грозны! И что же грядущего? Тысяча лет — одно и то же, и ещё тысяча за ней. Неужто я обречён вечно править Тьмою, как бессмертный страж, обложенный бумажной работой?» Око его пылало — не гневом, как обычно (гнев требовал усилий, а усилий не осталось), но лихорадкой переутомления. Целители — да, у Саурона были целители, ибо даже бесплотному духу злобы случались мигрени — шепчущие в тенях, вопрошали почтительно: «Господин наш, вам надобно реже взирать в дали далёкие. Постоянное напряжение Ока ведёт к… ну, к отслоению сетчатки и нервному истощению». Саурон пытался. Клянусь, пытался! Пять мгновений — целых пять! — он не следил за Гондором. И что же? Едва отвернулся, а эти герои уже воздвигают знамёна, речи провозглашают у стен Минас Тирита, надежда вспыхивает, как искра в сухой траве! Пришлось срочно посылать назгулов, те налетели с криками, люди разбежались, но осадок остался. «Никакого упокоения, — вздохнул он. — Стоит на миг расслабиться — и вот уже пророчество новое, герой юный, меч древний. Будто сговорились!»