Познай Меня

— Джейс Талис. Джейс вздрагивает. Он, успокоившийся, словно бы пробуждается его сознание, начинает что-то понимать. Ноги в таком положении затекли, фантомная боль расходится по всему телу. Он начинает осознавать себя — ну, как минимум, живым. Как максимум — чем-то большим, чем религиозная жижа, способная только на экзальтирующие восклицания и благоговейные выдохи. Джейсу… было даже стыдно за то, как он себя вёл. Он ведь на самом деле учёный. Умный человек, поступивший в Академию, сумевший своими расчётами поразить самого бога — Джейс всё ещё не может сдержать свою восторженную дрожь от этого факта — так что он вполне себе рассудительный человек. Возможно, немного импульсивный, но это не отменяет других его качеств в целом-то, разве не так? Поэтому за то, что он позволил себе так выражаться, молить Бога, а после и вовсе разлечься на нем, едва ли не уснув — стыдно. Перед своим Богом хочется предстать в самом лучшем свете, пусть бог и может просто силой своей мысли прочитать всё о ком-то столь ничтожном, как человек. А Джейс? А что же Джейс? Мало того, что был грязным, израненным, не мог связать ни слова, так ещё и богу вместо того, чтобы вести с ним диалог, пришлось его успокаивать. Кажется, Вестник с ним что-то сделал, потому что то состояние, в котором он пребывал, сложно объяснить простыми человеческими возможностями. Спокойствие. Умиротворение. Вечернее море, на волнах которого ты дрейфуешь, наблюдая за закатом. Ни одной лишней мысли, ни одной тревоги, лишь безраздельная безмятежность, которая омывает тело. Тепло. Хорошо. И от этого тепла Джейс пробудился, слыша глас своего Бога. Джейс неловко переступил коленями, приподнимая голову. Он ощущает, как горят его щёки от неловкого стыда, как он отводит свой взгляд от бога. Вестник выглядит таким же, как и в прошлый раз — лишь лениво листает дневник Джейса. В другой его руке перо, которым он задумчиво поправляет записи. Кончик пера щекочет нос Вестника, но тот, кажется, вообще не обращает внимание на это, лишь периодически прикусывает мягкое навершие. На Джейса он не отвлекается — это логично, ведь у бога есть куда более важные дела. Джейс это понимает, Джейс из-за этого… расстраивается. Иррационально, но он пытается утешать себя тем, что для любого верующего подобные чувства нормальны. Всё же, Джейс был набожным — а ещё осторожно отстранялся от колен Вестника. Щека немного ныла, потому что он её отлежал; Джейс же сожалел, что пришлось прервать контакт. Как вообще ему позволили остаться в подобном положении? Голос Вестника расходится по комнате Джейса, пускай в ней негде отражаться эху; Джейс вздрагивает. Перо используется в качестве закладки, когда Вестник закрывает дневник. Обращает своё внимание на Джейса — и от этого Джейс выпрямляется, чинно складывая на свои колени руки. Кажется святотатством быть в другом положении рядом с богом, а Джейс уж слишком хочет и дальше купаться в милости Вестника. Желает дальше слушать его рассказы об устройстве мира, желает нести его волю, желает наслаждаться подобными привилегиями. Быть у ног Вестника, служить ему — в этом и должно быть предназначение верующего, не так ли? — Время утекает, Джейс Талис. Не бойся руки. Я приду к тебе во сне. И мир — растворяется. Распадается на мельчайшие частицы: сначала в местах, не доступных человеческому зрению, а после — прямо перед глазами. Словно мираж, вставший перед лицом, тает под жаркими лучами реальности. Джейс протягивает руку — отчаянно, жалко, ради того, чтобы ухватиться за своего Бога. Провести рукой вперед, вжимаясь пальцами о прохладную, мягкую кожу — кожа у Вестника гладкая. Будто бы мягкая, нежнейшая обивка металлического устройства. А лицо Вестника — удивленное. Мягкие дуги бровей соединились вместе; ассиметричные, тонкие губы приоткрылись — самое прекрасное, что Джейс видел в своей жизни. Самое желанное, о чём он только мог мечтать. Удивился. Вестник — удивился. Такой красивый. Можно ли так думать о своем боге? Джейс ощущает, как покалывает кончики его пальцев. Комната растворяется — Вестник не обращает внимание. Он моргает, но лишь для того, чтобы привести многочисленные мысли в порядок. Свои. Чужие. Мольбы, ложащиеся на плечи неподъёмным плащом. Вестник поправляет его, растекающегося по всей бескрайней вселенной. Она — вновь звездное небо; она вновь путы, что сияют, не скрытые боли, что облегают всё его тело, заключая в кокон. И Вестник сам — преображается. Тело его удлиняется, глаза загораются ярким светом. Лицо исчезает — маска, кажется, высвобождается из самых глубин. Вестник — Механический. Он закован в кандалы; лишь его третьей руки нет на теле. У неё другая цель, а бог ныне оборачивается в плащ. Его не было триста лет. Стоит посетить других богов, собраться. Поводов к тому нет, но Вестник исчезает из своего личного своего пространства. Общие сборища проходят в светлом зале. В сути своей, назвать пространство залом — неверно. Архитектурный орден — Равновесие полюбило такие строения. Вестник помнит, что они появились много лет спустя после того, как он стал богом. В то время, когда он был просто Виктором, о таких строениях не приходилось даже мечтать. Стен нет; лишь колонны. Безбрежное небо, облака, на которых располагается ордер, облака, проплывающие мимо. Не более, чем иллюзия. Голоса обрушиваются на Вестника с новой силой. Он не содрогнётся, он не сморщится, пусть и оглушён молитвами. Участь бога — слышать каждую. Участь бога — избрать одну из тысяч, из сотен тысяч, не нарушая Равновесие. Богиня притаилась на одном из постаментов. Она допускает нарушение субординации, она допускает отсутствие на своих местах, она допускает некоторые вольности, что состоят в отступлении от правил — но не более. Она — главная над остальными богами. Она избрала себе имя Блюститель. Женщина средних лет, сильная; она следит за всем, что происходит в мире. Она первая узнаёт о новом — потому что создаёт ко всему противовес. Равновесие правит миром, но мир правит равновесием. — Вестник. С пробуждением. — Вестник кивает; плащ его устилает постамент, на котором располагается бог. Блюститель кивает в знак приветствия; не осуждает уединение Вестника. Пока тот исполняет свои обязанности или делает так, чтобы эти обязанности исполнялись, Равновесие его не тронет. Теплота немногословен, как и всякое добро — тихое, молчаливое. Бог лишь моргает своими большими, голубыми глазами, часто-часто ведёт ушами-плавниками. Так он выражает радость, Вестник под маской не может выражать эмоции, но свет глаз становится нежнее. Теплота мягкий, он разводит пальцами, демонстрируя едва заметные перепонки, поднимает руку в приветственном жесте. — Наконец-то выбрался, решил выйти на свет, затворник? — Вестник фыркает. Они с Холодностью слишком похожи. И Барон оправдывает себя — тонкий, он демонстративно упирается тростью, которая является копией трости Виктора, о пол. Вестник мысленно закатывает глаза — когда же эти попытки его уколоть прекратятся? Лишь Равновесие старше Вестника, но все они равны. Кроме Равновесия — но это особый случай. — Вижу, здесь новое лицо. — Вестник задумчиво стучит посохом о пол — трость в руках Холодности исчезает. Изменчивость — Вестник знает, кто перед ним; он успел узреть мысли тех своих магов, с которыми связан. Изменчивость появилась относительно недавно — она прячется за Холодностью. Молодая; слишком молодая и лихорадочно-испуганная, кончик её синей длинной косы стелется по полу. — Тебе многое нужно наверстать. — Голос Равновесия спокоен, как и всегда. Изменчивость улыбается — облака меняют свой цвет.

***

Всё исчезает — а ощущения остаются. Джейс, кажется, всем своим существом и мыслями там, в том прекрасном месте. Мир продолжает оставаться темным, очертаний церковного зала не видно, но и Вестника рядом нет. Есть тьма. Она уютная, она не внушает страха — и в ней он видит… нечто. Проявление магии? Воля бога? Джейс не знает, но он — созерцает. Явление находится чуть выше его головы, по строению… напоминает руку? Полупрозрачную, переливающуюся от темного синего и до лазурного; от фиолетового и до розового. Поток крови — поток магии. Рука тонкая: кисть, предплечье и плечо, которое не назвать стандартным. Изящная, красивая, словно игрушечная, она таинственно мерцает, переливаясь нежными оттенками. Нереальная. Отбрасывает свет. Подвижная, живая; она расходится разными цветами; возникает из ниоткуда и пропадает в никуда. Растворяется в ночи, чтобы воссиять ярче звезд. В этом сиянии виден восторг Джейса. Хрупкая, внеземное — запястье узкое, Джейс мог бы обхватить его просто двумя пальцами. От запястья — изящная, длинная кисть. Музыкальные пальцы, вылепленные (возможно? созданные? рождённые?) с явным вниманием — островатые ногти. Из-за прозрачности совсем не видно, есть ли переход от пальцев и до ногтей; непонятно, рука лишь имитирует человеческую форму или является конечностью? Чьей? Джейс — не знает. Джейс не может думать; он запрокидывает голову, лишь бы узреть. Лишь бы познать. Лишь бы смотреть на золотистое свечение на внутренней стороне ладони — рука приподнимается над его головой. Рука перебирает пальцами, опускает их, словно те бескостны. Приподнимает. Меж пальцами мелькает искра. Одна. Две. Она голубоватым (золотым? фиолетовым?) свечением спускается от запястий, словно кровь. Словно кровь струится в сосудах; сущность магии. Она сверкает; она обвивает тонкий палец, проходится сиянием по тыльной стороне. Переворачивается — остаётся золотом на кончиках. Одна? Две? М н о г о? И с ч е з а е т. И Джейс испытывает детский страх — нет, совсем не перед рукой. Страх разочарования — когда красивую коробку подарка вручают другому, а она понравилась тебе. Когда собственные надежды, такие глупые, ничем не обоснованные, уходят от тебя — твое чудо, которое ты жаждешь всей своей наивной, детской душой. Дети всегда чувствуют искренне, и сейчас Джейс перед своей мечтой не более чем переполненный ожиданием ребенок. Джейс боится. Того, что больше не увидит. Не познает. Он видел лишь эту восхитительно прекрасную руку — сосредоточение благоговения. Он видел лишь смену золота; едва заметное, едва светлое. Нежные очертания мышц внутренней стороны ладоней — и вспышку. Золото, золото, но не роскошь — свет. Знание. Обещание. П р е д в к у ш е н и е. Джейс видит в золоте тепло. Джейс один. Но Джейс слышит — кажется, голос не звучит нигде. Всюду. Разносится по пространству, отражается повсюду; звучит везде. Из мира — из души Джейса. И она — содрогается.

— Прими мой дар. ᾿Εγώ εἰμι ὁ Ων. Эго́ ими́ го Он. Я есмь Сущий.

Джейс не слышит в голосе того рокота — лишь мягкость. Голос, кажется, звучит во всем его теле. Руку Джейс не видит — но чувствует. Искры трещат; воздух, воздух, воздух. Здесь нет ветра, но пряди его волос трепещут. Здесь нет ветра — но одежда Джейса развевается. Здесь нет ветра — но Джейс ощущает прохладу. Искры, искры, искры. Они — над головой. Рука не ощущается — никак. О ее существовании знаешь. Предвкушаешь. Чувствуешь искры над собой. Видишь вспышки. Расходятся, расходятся, расходятся — идут к кончикам пальцев. Кончики — ко лбу. Не трогают; сверкаются. Расплываются сиянием, вспыхивают и исчезают. О б е щ а н и е. И в миг, в этот блаженный, короткий миг Джейс погружается в свои мысли. Вспоминает своё восхищение магией. Купленную пачку благовоний, которые так и не успел занести в храм. Что-то о Поро, пушистом домашнем питомце ректора Академии. О магии. О том, что его собирается благословить бог. Его Бог. Единственного из всех живущих — Джейс Талис. Джейс Талис, избранный своим Богом. Впервые за триста лет. Впервые нарушая условия — благословляя в зрелом возрасте. Благословляя, благословляя, благословляя — слава, слава, слава. А-ах… Его мечта осуществится прямо сейчас — и Джейс дрожит. Касания он не чувствует — пальцы совсем не твёрдые. Они не обладают мягкостью — прохладой. Искрами. Собираются, собираются, собираются — и Джейс так хочет податься вперёд своим лицом, ткнуться, так жадно желая завладеть всем, что ему может дать Бог. Кусает губу. Пальцы — прозрачны. Пальцы мягкие, так легко передающие искры по коже. Не касаются — дарят. Небрежно над лбом — и Джейс запрокидывает голову. Не выдерживает. Желает впитать в себя всё — без остатка. Раствориться самому. Искры расходятся по телу — мало, мало, мало. И пальцы вздрагивают; на ощупь они — словно вода, облачённая в мягкую кожу. Прохладные; кажется, податливые: коснись — и примут форму прикосновения. Лёгкие. В л а с т н ы е. Джейс чувствует — пальцы замирают. Джейс чувствует, что где-то там, глубоко внутри него, на уровне самой бренной души, эти пальцы подгибаются. Будто — несмело. Будто — робко. Погружаются вместе со своими заострёнными ногтями внутрь — кажется, в само существование Джейса. Б л а г о с л о в л я ю т. К л е й м я т. И Джейс — задыхается. Джейс громко всхлипывает, широко раскрывая глаза — чувствует. Четыре отметины; он не видит, он не видит, он не видит — но знает. Переливаются. Следы пальцев. Магия.

Магия.

Магия.

А-а-а!..

— Надо же? Оказывается, ты можешь принять так много, Джейс. Такой прекрасный, восприимчивый жрец… Я дам тебе столько, сколько ты сможешь выдержать.

Он не помнит свои мысли — воскресает на своем имени. Джейс. Джейс. Джейс. Бог позвал его по имени — так пронзительно нежно, так удивлённо. Бог его хвалит — и Джейс будет всем, что только Бог скажет. Примет всё — даже смерть. Если на то воля Бога. Джейс запрокидывает голову — глаза его становятся золотыми. В цвет Бога — восторг, восторг, восторг. Он так близок — они едины. Джейс чувствует, чувствует, видит — бледное золото магии покрывает его лицо. Струится узорами, скользит по скулам, по щекам — как и слезы. Хорошо. Как же хорошо. Благословенно. Джейс всхлипывает. Слышит всё — как слёзы падают с его подбородка, устремляясь вниз. Как в Ионии щебечет птица. Как в Ноксусе падает молот на сталь. Как молится у алтаря Химена. В с ё. Джейс видит лишь свет; ослепляет, ослепляет, ослепляет. Расходится золотом — нити, нити, нити. Светлячки. Джейс узнаёт — себя. Других магов. Пространство. Множество звезд. Множество нитей. Каждая звезда — ты. И ты — лишь одна. Одно это всё, всё это одно. Каждый свет — человек. Нить — связь с богом. И Бог показывается — на мгновение. Как на фресках; Джейс не успевает рассмотреть; его несёт река. Золотая; она скручивается, она соединяется, она расходится на потоки — единение. Ты — ничто. Пылинка. Часть. Падающая звезда. Ты — всё. Все, всё, все. Мир. Вселенная. Закон. Ничто. Джейс — не справляется; падает на колени, часто дыша, ошеломлённый. Мир, мир, мир. Знания. Так много — он не справляется. Всё Сущее — его. И он — для всего Сущего. Его мечта; его реальность. С в я з ь. С богом, со жрецами. Джейс видит, как его руки готовят церемониальные одеяния на завтра. Его руки? Нет. Их руки — их мир. Джейс кричит — звучит, звучит, звучит. Эхом в своей голове, волной во вселенной — нити тревожатся. Нити расходятся, нити тянутся к богу — к Джейсу. Мир исчезает. Пальцы Бога скользят внутрь — не встречают сопротивления, нематериальные. Неосязаемые. Ощутимые. Кажется, они так глубоко в Джейсе, что могут сжаться в кулаке — но не сжимаются. Внутри что-то происходит — и Джейс не знает, что. Внутри он — меняется. Наполняется. Магией. Мечтой. Возможностью. Любовью бога. Она нежна. Ласкова. Безразлична — не к Джейсу, а к человеку. К человечеству. К жрецу.

— Как ты податлив и жаден. Неужели и этого недостаточно? Ты можешь вобрать больше, Джейс? Да будет так.

Вестник вежливо-равнодушен, но его Бог выражает мягкое изумление. Щекочет похвалой. Скользит пальцами дальше. Не просто лёгкое дуновение — касание. Кисть руки скашивается по диагонали, сквозь обжигающую, вибрирующую метку на лбу проступает теперь вся ладонь. Легкий, небрежный жест ладони, будто бы она не находится в Джейсе — вытянуть указательный палец, оттопырить мизинец, проскользнуть двумя пальцами внутрь — в душу. В ту материю, что доступна только богам — собрать пальцы. Джейс чувствует — лицо горит, горит, горит. Золотые узоры сияют, как и глаза, а пальцы медленно скользят вниз. Изучают Джейса изнутри — все его мысли. Помыслы. Желания. Джейс жаждет, чтобы сейчас сжали его шею. Привели его в чувства — перед Богом ничего не скрыть. Ладонь проходит сквозь горло, прямо на кадыке — нежная. Фиолетовая внутренняя сторона ладони по направлению к подбородку Джейса. Словно Джейс весь на ладони — всего лишь безвольное существо меж пальцев, которым можно распоряжаться. Джейс хочет молить о том, чтобы им распоряжались. Пальцы смыкаются — три из них вжимаются в горло, скользят вниз, к рёбрам, к беспокойному, жалко стучащему сердцу. Джейс чувствует — след. Сле-е-ед. На шее, тонкая, короткая полоска благословенного серебряного — такая же, как и отметины на лбу. А-а-ах, благословение. Сжать пальцами сердце — да, оно твоё, оно твоё, мой Бог; возьми его, вырви из груди прямо сейчас. Обожгись о горячечную любовь, дай мне излить её на тебя, посвятить себя всего тебе — вырви из груди, вырви из груди, вырви из груди, чтобы последнее, что я чувствовал, были твои касания. И пальцы — касаются. Нежно-нежно обхватывают сердце; Джейс чувствует. Изнутри, изнутри, хорошо; обдают лаской, нежно следят за изгибами — Джейс словно бы видит всё сам. Ведь он сейчас — всё и ничто; ведь он бог и пыль. Сердце сжимается — бережно. Оно бьётся, бьётся прямо на этой руке, суматошное, глупое, а Джейс готов молить — вновь, вновь, всегда. Грудь — горит; весь Джейс пылает, дрожит от магии, от того, как отзываются метки на его теле на магию — ещё четыре на груди. Обняли сердце — благословили его. Объяли. На пару мгновений его сердце стало единым с Богом. Единым, единым, е д и н ы м. Джейс всхлипывает — не может встать с колен. Рука нежная; возможно, даже в чем-то любопытная. Рука прослеживает линию плеч, погружаясь в правое — горячо-горячо, так, как надо — Джейс был для этого просто создан. Иного быть не может.

— Как же много ты можешь в себя вместить...

И здесь — эмоции. Живые. Человеческие; пальцы сжимаются на его плече. Стискивают, обжигая — метка, метка, метка. Ещё одна; они отпечатываются в сознании, они проступают на теле. Касания — не к телу; к тому, чему Джейс не может дать названия. Не может. Не может думать, не может понимать — лишь ловит отголоски ошеломляюще пьянящего ощущения силы в своём теле. Много, много, как же много!... Но он может и больше, не так ли? Бог так говорит — его Бог так хочет. Касания — не к коже; к чему-то более глубинному, и лишь жалкие крохи передаются телу. От этих жалких крох можно умереть — от желания почувствовать больше, от желания полноты; от всепоглощающих ощущений. Его трогает Бог — не бренное, жалкое тело, а само существование Джейса. Джейс с о д р о г а е т с я. Джейс дрожит своим телом, скребясь пальцами о пол, Джейс раз за разом дёргается, не в силах выдержать — свет, свет; золото. Наслаждение. Единение. Растворение. Сотворение. Он умирает прямо здесь и сейчас, чтобы собраться заново, в этих руках — пальцы проскальзывают сквозь живот. Вздрагивают. Останавливаются, вновь робкие — и Джейсу стыдно.

— Неужели? Это помешает. Я разберусь с этим для тебя.

Джейс — грешник. Богохульник. Джейс чувствует, как рука ненадолго исчезает — лишь для того, чтобы ребром ладони прислониться к его возбуждению. Джейс — отступник; его нужно отлучить от церкви за нечестивые помыслы; за его плоть, что не может не поддаться Богу. Ведь Бог так прекрасен — его спаситель. Его смысл. Его всё. Вот моё сердце в руках — вырви, забери, береди душу, делай всё, что ты желаешь, я твой, твой. Верующий. Жрец. Раб. На члене так красиво смотрятся нежные пальцы. Джейс опускает голову; его глаза всё ещё светлые, всё ещё переливаются золотом. Его член крупный, возбуждённый до предела; его обхватили пальцы. Они прохладные — они исследуют. Будто любопытно. Будто Богу интересен Джейс — большой палец ложится на головку. Гладит коротко, размазывая вязкую смазку; Джейс видит. Только кисть. Длинные пальцы. Они даже не обхватывают крепко. Сжимают едва ощутимо, словно желая проверить, как будет ощущаться кожа — член. Возбуждённый член. Кольцо пальцев скользит по плоти, поглаживает ствол — это даже не назвать дрочкой. Случайные, небрежные касания. А-!.. А-ах… Этого достаточно. Джейс кричит — вскидывает свои бедра, чувствуя, как всё его существование нивелируется в ничто; ничто, ничто, ничто. Джейс кричит — сперма его густая; она заливает красивые пальцы, она скапливается на полу лужицей — и Джейс чувствует себя униженным. Удовлетворенным. Растерянным. Всё его тело сотрясает дрожь. Душу. Два пальца перед его глазами размыкаются — сперма, тонкая ее ниточка, как паутинка, практически сразу лопается меж ними. Стекает по кисти — и Джейс скулит. Джейс сводит ноги, жалкий, жалкий человек, полный греховных помыслов. Бог благословил его. Бог довёл его до оргазма. Бог оставил свои метки на его плоти. Блять. Блять. Бля-ять… Завтра Джейс точно лишится жизни из-за этого святотатства — по гневу Бога. Но умереть — не жалко. Жалко — не испытать всего, что довелось ему сейчас. Джейс прикрывает глаза; дышать не получается. Ничего не получается — лишь дрожать, переживая сладкие мгновения. Джейса больше нет. У н и ч т о ж е н.