Познай Меня

Вместе с ночью тают откровения — растекаются меж пальцами как что-то незначительное; исчезают, будто что-то незначительное. Ночь — время искренности; обнажения собственной натуры. Время, когда ты сменяешь свой лик; в то время, которое тебе доступно. Ведь откровенность эта прикрывается сном; уставший дух не может противиться искушениям. Не может совладать с собой, беспомощный, честный — и ночью ты оборачиваешься. Собой. Другим. Чужим. Лелеешь свои самые смелые мечты, произносишь и делаешь то, на что не осмелился бы при свете — ведь тьма все скроет. Тьма останется полутенями на ладонях, оставит тайными лица, руки, мысли. Порочные, жалкие, греховные — но такие правильные в этой раскрепощённой ночи. И Джейс — совсем другой. Едва витражей коснётся первый луч солнца, едва разноцветные блики запляшут по главной зале, Джейс проснётся тоже. Пробудится от своих снов, от своих мечтаний, весь в лихорадке — тело горит. Тело отказывается слушаться, тело содрогается от холода, от того, как липнут одежды. Перед глазами — вспышки. Воспоминания. Нечёткие, словно ускользающее сновидение, лишь бред воспалённого болезнью сознания. Кажется, ему стало хуже. Пусть он и пережил темницу и пытки, заболеть решил именно сейчас. Перед освобождением — перед смертью. Впрочем, есть ли разница? Возможно, в тумане будет проще воспринять последние мгновения жизни. По щеке разливается тепло — витражи. На них — Вестник. Великий, закованный в броню, с едва заметными очертаниями лица и маской — посох. Плащ, что переходит рисунком к потолку, словно бы скрывая всю церковь — совсем другой образ. Не то, что приснилось Джейсу. Не то, что могло быть; Вестник. Конечно, Вестник. Стал бы он снисходить до какого-то преступника и, тем более, благословлять его? Джейс, кажется, действительно богохульник — даже во сне. И все его желания сделать мир лучше — лишь оправдания своей злостной натуры. Жалкое прикрытие желанию быть з а м е ч е н н ы м своим богом, жажды большего; того, что он не может хотеть, не избранный — но так жалко тянется. Даже перед своей казнью. Он не думает о том, каково будет его бедной матери, вырастившей его в одиночку; он не думает, каково будет его друзьям, каково будет преподавателям, которые в него верили. Он не сожалеет, он лишь глубже погружается в свой грех — и, наверное, судья, когда зачитывал ему приговор, был прав. Богохульник, который настаивает на своих учениях; который лишь дальше стремится их продвинуть. Джейсу тяжело дышать. Джейсу тяжело подняться — а он и не может. Наверное, и ничего не может? Пустой, пустой, пустое — всё. Вся его жизнь, все его устремления, которые он пытается оправдать; не испытывает вины, лишь оседающее, пережимающее воздух разочарование. В себе, конечно же — только в себе. Через пару часов его казнят. Возможно, ему было бы проще, считай он, что действительно совершил преступления — признай он, что магия не требует исследований. Законов. Но Джейс? О, Джейс не сожалеет — он твердо уверен в своих выводах. В своем желании — так неистов. Перед глазами не проносятся сцены прошлого, не мелькает жизнь. Лишь возникает вспышка — тогда, когда он пытается осторожно прислониться к стене спиной. Ему не следует делать резких движений, если он не хочет причинить себе дополнительную боль — раны дадут о себе знать. Пока они молчат, но это, скорее, эффект от сна, после которого ощущения притуплены. Зато воспоминания — ярки. Тогда он ещё не был пустым; вдохновлённым. Кажется, дышал самой жизнью, наслаждаясь ею — протягивая руку навстречу. Чуду. Магии. Кажется, он остался где-то там — восторженный, наивный. Джейс Талис, что впервые посетил фестиваль бога Магии — краски. Исцеление. Мама плакала, когда жрец благословлял её; когда её красивые, нежные пальцы, давно утерянные в буре, появились на глазах — под понимающим взглядом. Жрец был старым, беловолосым, с такой доброй улыбкой, что Джейс сразу понял: магия есть милосердие. Сосредоточие законов, которыми можно управлять по своим желаниям, по воле бога — магии. Мама плакала — Джейс плакал тоже. Утирал кулачком свои слезы, подставляя Химене платок, говорил о том, что когда он вырастет, тоже сможет делать такое. Жрецы смеялись, мама — тоже. Но Джейс был серьёзен. Джейс остался в том дне. Тогда на небесах распускались цветы — освещали, кажется, весь мир. Тогда в небе пылали мягкие, светящиеся шары — до самой, самой глубокой ночи, которая была освещена, как день. Тогда воспевался бог — пересказывались легенды о нём. Белоснежные ожившие статуи подносили фрукты и вино — на алтаре они оседали золотой пылью, поднимались вверх, к звёздам. И Джейс тоже хотел — подняться. Познать. Понять, почему на лицах жрецов столь блаженные улыбки, почему они в унисон горят золотом, почему из-под пальцев вылетают тонкие нити. Паутина — паутина, паутина, разлетающаяся по всем прихожанам, впитывающаяся в их тела — дарующая силу. Немного — лишь сделать пару вспышек, благословить на год. Магия в мире везде, в том числе и в простом человеке — если дать её немногим больше, непосредственно, то человеку не страшны болезни. Не исцеление, не укрепление — но благосклонность. И Джейс настолько эгоистично пытался купаться в этой благосклонности, что даже посмел мечтать о своём боге во сне. О том, что его Бог звал его по имени — хвалил, называя его исследования перспективными. Предлагал работать вместе — бескомпромиссно, будто то, что делает Джейс, действительно важно — нужно. Богу. Миру. Другим людям. Джейсу. Вестнику — о, важнее всего. Бог его хвалил, Бог его хвалил, Бог его хвалил — к а с а л с я. Так откровенно — Джейс помнит. Джейс рвано выдыхает, запрокидывая голову — у него был мокрый сон. С собственным Богом — квинтэссенцией того, что он считает привлекательным. Острые черты лица; резкость текстур. Искры, бегущие по телу от малейшего прикосновения — золото. Оно вплавлено в глаза, оно расходится нитями повсюду, оно так желанно будет на Джейсе, если нити решат его задушить, стянуть все его тело. Мокрый сон, как у подростка — и штаны тоже влажные. Неприятно липнут, как и вся одежда, но Джейсу почти не стыдно — смешно. Смех этот прорывается истерикой — сначала тихо, а после — громче и громче. Джейс Талис действительно сошел с ума; но он хочет сохранить хотя бы немного своего достоинства. Он не будет кричать о том, что видел бога во сне и что этот бог даровал ему помилование — нет уж. Ему… уже и так достаточно, его выпотрошили наизнанку, сломали всё, что только можно — почти добрались до духа. Джейс Талис хотя бы уйдет достойно — хотя бы это. Каждая мысль — приближение исхода. В лучах солнца летает пыль — и Джейс не может отвести от неё взгляд. Кажется, она — золотая; кажется, что наступит новый день. День, светлый — но не для Джейса; Джейс сидит у стены, скрытый тенью — ему не дотянуться до света. До благословения; он будет лишён даже возможности вознести молитвы, поставить благовония. Преподнести на алтарь фрукты, чтобы те испарились в мягком сиянии — подношение. Сейчас же подношением станет сама жизнь Джейса — за его богохульство. За его грехи. И Джейс… понимает? Принимает: он и сам истинно верующий. Он жаждет магии, он жаждет этой веры, он цепляется за неё, будто это единственное, что есть в его жизни — возможно и так. Просто его вера — другая; обрела не те формы, о которых вещают жрецы. И эта форма — греховна; Джейс понимает. Джейс не винит за то, что его наказывают — Джейс верует. Просто по-своему; вера у них одна. Методы — разные; и разве он может винить тех искренних верующих, как и он сам, что те возмутились?Вовсе нет; просто… пытается доказать. Показать, что бывает и н а ч е — так глупо, не так ли? Он вовсе не жрец, он не имеет доступа к храмовым книгам, не может читать судьбы и ловить частицы магии — просто верует. И думает, что его интерпретация верна — ну и бред. Возможно, он и заслужил казнь; возможно, перед казнью ему дано благословение. Тело разваливается от слабости, но это — нестрашно. К этому он привык за месяцы в камере; просто… ничего не болит. Хотя бы так — и это приятно. Последние мгновения, пусть и в тумане, пробудут без боли — без сожалений. Возможно? Возможно. Жалость к преступнику — но Джейс не против. Он примет, он встанет сам, как настанет его время, он не будет противиться — только расправит плечи. Уверенный. Грязный в своих лохмотьях, обросший, но — сияющий. Ведь в свое дело он — верит. Даже если ошибается, даже если бог Магии такое не приемлет — ну и что? Джейс набожнее кого-либо в своей вере, Джейс желает все во славу ее — и во время допросов отвечал так же. Во время того, как его дневники рассматривали, комментируя каждую страницу, высмеивая все мечты, что он записывал на листках — и пусть. Пусть его выпотрошили всего, пусть все его устремления для других не более, чем повод для смеха, Джейс не отступит. Возможно, у него нет сил и воли отстаивать свои взгляды, ну и что? Это не значит, что он от них отступит. Джейс Талис — не такой; и даже его отсечённая голова будет в покое. В умиротворении — ведь он делал то, что считает правильным. Остается только дышать — и ждать. Шагов; четких, резких. Так ступают инквизиторы. Рядом едва слышный звон, забивающий нос запах сладкого цветка — жрец. Один из них. У преступника Джейса Талиса эскорт — и ему даже смешно от этой мысли. Ведь он — не противился; никогда и не за что. Ведь Джейс лишь пытался доказать своё — и потерпел поражение. Впрочем, сейчас… Он лишь выпрямляется в своем положении. Отодвинется от стены, удивляясь тому, что ничего не болит — хотя уже он должен выть от боли от той огромной раны на спине — как минимум. Но — нет; спасения тоже. — Время на покаяние вышло. Божий суд ждёт тебя. В голосе жреца нет эмоций — всего лишь приговор. Жрец не злится — и Джейс тоже. Лишь на дне его души оседает горькое разочарование — он не смог убедить. Не смог стать тем, кто достоин внимания Бога; не добился возможности возносить молитвы в главном зале и остается здесь лишь из-за традиций. И происхождения, конечно — иначе не стали бы и разбираться. Запястья ноют — почему-то они кажутся нежными, натёртыми веревкой. Странно; должны уже давно огрубеть. Джейсу не нужно ничего говорить в ответ на заявление жреца — ни к чему. Ведь всё — простая формальность перед его казнью; но его не ведут. Останавливаются в тишине — и Джейс поднимает свой взгляд, растерянный. Смотреть — тяжело; будто на глазах пелена. Инквизитор — главный в расследовании дела Джейса — поднимает с пола книгу. Её здесь быть не должно — в главном зале вообще не должно быть ничего, кроме преступника, бога и свечей. Но — есть. Перелистывается инквизитором. Сияет в его руках — освещает лицо пожилого, усталого мужчины, который много раз пытал Джейса. Книгу открыть невозможно — она слепит, слепит, растекается золотым свечением; складывается в буквы. Джейс Талис узнаёт книгу — ведь книга его. Ведь она подписана его инициалами, ведь она — сожжена. Лично главным инквизитором, как перестала иметь значение для дела, ведь оставлять такие вещи — тоже грех. И Джейс — осознаёт. Золото, золото, золото — его глаза плохо видят. На глазах — пелена; вспышки магии. Тело — гудит; переполнено силой. Она растекается, выплёскивается наружу; пыль перед его глазами — вовсе не пыль. Горячий лоб — не температура; метки, метки. Вспышки воспоминаний — р е а л ь н о с т ь. Произошло чудо — как тогда, много лет назад; как тогда, когда Джейс у в е р о в а л. Тот самый маленький, наивный мальчик добился своего — и Джейс… Джейс чувствует свободу. Как глупо; он даже не попытался встать. Не попытался дёрнуть руками — ведь путы ослабли. Ведь они стекли с его рук, как стекла с него вина. Ведь он — может встать. Может вскинуть голову, улыбаясь — сначала робко. Несмело. Жалко, так жалко, будто он не может поверить в происходящее. Не слышит ничего. Не склоняет свои колени, как жрец и инквизитор. Надо бы — ведь было проявление бога. Его воля. Но Джейс — не может. Всё вокруг становится неважным, а в душе звучит у п о е н и е. Бог его принял — благословил. Бог его спас — вознаградил. И вот сейчас Джейс медленно, благоговейно опускается на колени — запрокидывает голову. На витраж — солнце не светит. Глаза наполняются влагой не из-за света — а из-за слез. Его горячечная, наивная мечта прямо сейчас воплощается в реальность — и Джейс весь дрожит. — Вестник… всё во славу Тебе, моя жизнь — Твоя. И молитвы более страстной никогда не звучало. На площадь Джейса выводят словно диковинную зверюшку — возможно, так и есть. Джейс сокрыт в плаще — ткань тёмно-синяя, с красной подкладкой. Вестник носит такой же. ВестникноситтакойжеВестникноситтакойжеВестникноситтакойжеВестникноситтакойже. Публичные казни — не редкость, но не каждый день казнят преступника в храме; не каждый религиозный преступник получает свой приговор от бога Магии. Чаще всего за обезглавливание преступников отвечает Равновесие и его жрецы; бог Магии считается наиболее лояльным. Свободолюбивым, прививающим своим последователям те же ценности — бог Магии… любит всех. А любить всех — значит не любить никого. Бог Магии ко всем одинаково безразличен. Кроме. Кроме. Кроме. Джейса. Джейс попытался использовать магию сразу же, в главном зале храма — чуть не потерял сознание. Немолодой жрец поднял его, кликнул прислужников, чтобы они принесли новому жрецу пищу и питье, чтобы отыскали плащ — стоит представить чудо господнее миру. Объявить, что бог наконец-то явил себя — свой лик; метки на лбу Джейса переливались. На груди — тоже; и ниже. Метки оставались там, где пальцы Вестника оставались дольше всего, сжимали; три области. Голова. Сердце. Пах. И Джейсу — сладко-стыдно. Его благословил Бог. Его касался Бог. Бог обещал ему новую встречу — работу. Совместную. С о в м е с т н у ю. В м е с т е. Джейс мысленно стонет, растирая ладонями лицо, когда поверх рванья на него накидывают плащ. Жрец спешит — время казни близится; но сейчас не казнь имеет значение, а чудо — Джейс Талис. Его метки. Его дневник, что восстал из пепла; рука, в которую впаян странный кристалл. Джейс заметил его не сразу — только после того, как на него указал жрец. Джейс, кажется, вообще потерял способность что-то замечать, ошеломлённый откровением — своей реальностью. Кажется, он всё ещё грезит — не могут же в жизни в один момент исполняться все мечты. Не могут же? В него верит сам Бог — тот, в кого верит Джейс; именно Бог д о в е р я е т ему, несёт высшее знание; просит продолжать. Говорит о том, что только Джейс с таким справится, что будет направлять Джейса — глас божий. Вот кто теперь Джейс; и трепет охватывает всё его тело. Он дрожит — кажется, всё ещё лихорадка; кажется, всё ещё тревога, волнение. Джейса подводят к эшафоту — но он не боится. Он замечает молчаливые, живые статуи — белое с золотом. Золотом, золотом, золотом — и Джейс видит. Паутину, что опоясывает мир, что рассыпается пылинками в воздухе — м а г и я. Так вот как видят мир жрецы; тонкие нити проходят сквозь каждого человека, в каждом существе, в каждом предмете; так легко схватить. Так легко потянуть, так легко коснуться, чтобы они разошлись волной, как вода — струна. Играть, высекая мелодии — и Джейс в восторге. Он не видит никого рядом — не понимает, что окружён жрецами, что они говорят — Джейс н е с л ы ш и т. Он п о г л о щ ё н. Вздрагивает, стоит ощутить на своем плече тяжесть — нежная, настойчивая хватка. Кажется, это главная жрица? Джейс не видит — зрение смазывается; в глазах мелькают блики. Блики, блики, блики. Золото, покрытое темным — как тело Вестника. Его сила — и, ах!... Она везде. Она всюду — Джейс чувствует. Джейс — задыхается в своем упоении, Джейс дрожит, стискивая до побеления рукава плаща. Джейс смотрит вниз. Море глаз. Море лиц. Золотые нити, что стремятся вверх; жрецы, жрецы, что, кажется, сотканы из света; магия.

М а г и я.

Как упоительно произносить. Джейс смотрит в толпу — откидывает со своей головы капюшон. Метки. Метки. Они сверкают, переливаются, они видны всем — смотрите, смотрите. Они едва заметно отличаются от меток других жрецов — красивые, серебристые. Они сияют — и Джейс тоже. На него смотрят сотни глаз — а Джейс не видит. Джейс ощущает лишь то, как ветер раздувает его отросшие волосы, как глаза вновь слезятся. Джейс будто бы не в себе — наблюдает со стороны. За собой. За восторженным завыванием толпы — за тем, как он поднимает руку. На руке — руна, она впаяна в кожу, она расходится узорами по телу. Интересно, остались ли ещё следы Бога? Надо будет проверить; но пока… Сияние. И все тело Джейса сотрясается от м о щ и. Кристалл — тьма; метки — свет. Они переливаются, переплетаются, образуя Вестника — и в Джейсе его частица. Частица великой силы, что способна на всё; и Джейс… Джейс должен был умереть. Прямо сейчас. Прямо в этом месте; но он — возрождается. Прямо сейчас. Прямо в этом месте. Джейс откидывает свою бренную оболочку, Джейс перестаёт быть собой — становится чем-то большим. Ощущает, ощущает — по телу прокатывается магия. Восторг, вера — и они не принадлежат Джейсу. Джейс ч у в с т в у е т — других жрецов. Магов. Каждый вздох каждого человека; каждый упавший листик. Мир Магии — весь мир. Джейс хранит его в себе — Джейс открывает себя для него. Вдохновлённый. Окрылённый — шаг, и он взлетит, взмоет в небеса. Шаг — и эшафот рушится. Джейс даже не поворачивается. Вокруг суетятся жрецы — не понимают. Джейс тоже — но он знает. Прямо здесь ему было суждено умереть — и прямо здесь было суждено воскреснуть. Стать чем-то большим; и само небо обрушит все препятствия. Сам бог — его Бог. Сотрёт преграды, как прямо сейчас стёр существование инструмента казни, осядет пылью, лишь бы Джейс видел мир — а мир увидел Джейса. Возвестит о своем прибытии. Бог Магии Вестник явился — так преклоните же свои колени. И Джейс — склоняется. Возносит свой взгляд к нему, видит, как склоняются все — единый порыв. Благоговение — сила. И она течёт ото всех жрецов. На мгновение день становиться ночью — ночью, ночью, ночью. Падают звезды — светлячки. Магия. Благословение; и возродится засохшее древо. Избавится от болезни умирающий. Бог Магии вернётся в мир во всём своём великолепии. И во главе славы — Джейс Талис. Неужели можно мечтать о чём-то большем? Ему не дают прийти в себя — стоит едва отойти от возвышенности в тень храма, Джейса рвёт. Он не знает, кто ему помогает, кто его придерживает — попросту не способен увидеть. Джейс давно ничего не ел, обречённому на смерть преступнику еду не дают — поэтому его рвёт желчью. Долго, долго, до выступившего пота, до дрожащих конечностей — даже смешно. Он не способен встать, он лишь пытается тяжело дышать. Так смешно — стоило оказаться в центре внимания, стоило получить всё, что он так жаждал, даже сверх того — как ему плохо. Голова кружится, тело не слушается, а сердце скачет так быстро, будто бы прямо сейчас протаранит грудную клетку. Наткнётся на метки. Метки, метки, метки. Так это всё — правда. Так он — избран Богом. Так он — благословлён. Обласкан вниманием — и не только им. Джейс удушливо краснеет — смеётся, перемешивая свой смех с рыданиям. Он жив. Жив. Ж и в. Бог не оставил его — поселился глубже, чем в сердце. Всё существование Джейса стало синонимом веры — его смыслом. Сторонние звуки Джейс не слышит совсем — не может. Кажется, с ним говорят. Кажется, его тормошат за плечо, пытаются что-то втолковать про то, что будет ещё один священный трибунал, во время которого Джейсу придётся во всеуслышание рассказать о том, что произошло — Джейс кивает. Заторможенно, глупо улыбаясь, потому что перед глазами теперь воспоминания так чётки. Они выжжены в его голове; он не забудет подробности встречи — захочет о ней рассказать. Не обо всей; жадный, жадный, желающий сохранить для себя хотя бы часть Бога — эгоистично. Чтобы было лишь между ним и Вестником — ведь он имеет на это право не так ли? Вестник ничего не запрещал, не давал никаких распоряжений — поэтому Джейс может. Джейс может всё — спасённый. Ему не дают отдыхать — лишь советуют плотнее завернуться в плащ. Официальный кабинет главной жрицы простой — лишён изысков. Сдержанная роскошь, обилие книг, дорогая мебель — вкус. Главная жрица словно бы сама является отражением своего кабинета — её плащ другой. Белый. Она сама — золотое на чёрном, золотое на чёрном, золотое на чёрном — как Вестник. Она сама — иная. Не такая, как все жрецы; по её коже переливается магия, кажется, она внутри неё вместо крови. Метки на её лице и теле — другие. Не небрежное касание пальцев, а строгая симметрия линий; обнажённые участки, что демонстрируют всё совершенство узоров. Жрецам бога магии надлежит обнажать места, на которых отпечаталось благословение — чтобы каждый видел принадлежность к богу. Главная жрица — сильнее всех; она опоясана метками вдоль и поперек. Они — другие. Как и Джейс. Мел Медарда ближе всех к богу Магии — и это рождает в Джейсе детскую, всепоглощающую ревность. На мгновение мысли затмеваются ею; потому как, обласканный своим богом, Джейс не желает делить это внимание ни с кем. Джейс так глупо и безнадёжно верует, что даже не может вспомнить, что бог лишь с ним вновь появился в мире — не с главной жрицей; Джейс сгорает от мыслей о том, что Вестник самолично высекал рисунки на теле главной жрицы. О том, что они так похожи — силуэтом лиц, ощущением с и л ы, что протекает в воздухе. Главная жрица смотрит не менее настороженно — и Джейс чуть хмурится. Прикусывает губу. Между жрецами бога Магии нет тайн — и Джейс это понимает сейчас прекрасно. Потому что каждый жрец связан с другим — ощущает его. И Джейс теперь — тоже. Неумело; но понимает отчётливо, что именно от Мел Медарды к нему исходит тревога. Она волнуется; она раздражена и она даже боится — она ощущает и его эмоции тоже. Хмурится. Между жрецами нет секретов — но Джейс эгоистично, эгоистично оставит при себе некоторую часть подробностей его благословения Вестником. Мел Медарда заставляет себя улыбнуться — повести рукой в сторону диванов, предлагая Джейсу сесть. Лоб её хмур, золото на лице сверкает с и л о й — и Джейс не понимает, что она хочет сделать с помощью магии. Ничего не чувствует. Присаживается на диван. — Видимо, ты и правда особенный, Джейс Талис. Я не могу ощутить тебя так же, как и других братьев и сестер. Мы заметили нового, странного жреца ещё ночью, но ни один из храмов не проводил обрядов… И тебя мы не можем чувствовать. Я поясню тебе, что это всё означает, позже — сначала мне надо послушать, что произошло во время твоей встречи с Богом, если, конечно, тебе дозволено об этом говорить. В связи с божьим благословением нам стоит снова созвать суд и обсудить твое помилование, как и многие бюрократические вещи. И не всё дано знать простым людям, далёким от нашего храма — надеюсь, ты это понимаешь. О, Джейс понимал. Джейс сам так тщетно и жалко пытался хоть что-то разузнать от жрецов бога Магии, когда был одержим ею — кажется, это было в прошлой жизни. Кажется, это было не с ним. — Конечно. Я прекрасно понимаю, насколько это всё важно для храма, ведь я сам, как было доказано во время судебного процесса, истинно верующий. Мне во сне явился Бог — и явил свои откровения. Благословил исцелением, посвятил в жрецы и вернул мой дневник, желая, чтобы я продолжил работу над всем, что было. Бог показал мне… свою суть. Голос Джейса фанатичен; медленный, мечтательный, а Мел Медарда смотрит на Джейса с неменьшим огнём веры в глазах. Бог Магии. Бог Магии. Бог Магии. Основа и закон всего сущего — и для Верховной жрицы имеющий куда большее значение, чем официальная иерархия богов. Разговор долгий — а Джейс почти не устал. Джейс хочет рассказать — поделиться, поделиться, поделиться, пока воспоминания не поблекли, пока живы эмоции — не всё, опять же. Но Джейс исполнил свою мечту — и просто не может не кричать об этом, не вываливать свой восторг. Кажется, за окном запела звонко ласточка. И душа Джейса вторит этому пению — возрождается. С этого момента Джейс начнет жить — не просто существовать. Сверкает золото на теле Мэл Медарды — и сам Джейс готов прямо сейчас по-ребячески рассказать ей всё. Но — сдерживается; он слишком долго был вне солнечного света; он слишком давно не вдыхал полной грудью. А ведь жизнь — так прекрасна.