Познай Меня

Перед Джейсом, всю жизнь пытавшимся познать суть жрецов бога Магии и их таинств, теперь раскрывается всё желаемое. Он ныне даже не просит о знаниях, даже не пытается — ему сообщают. Ему не оставляют выбора; рассматривают с восхищённым любопытством отметины на лбу, сдержанно бормочут о том, что когда-то почтут за честь узреть использование магии. Джейс растерян — Джейс откровенно устал и после этого бесконечно длинного дня ему требуется отдых. Он — обеспечивается. Сумбурный. Джейс не имеет никаких сил следить за тем, куда его ведут, о чем спорят, не понимает — слух улавливает едва заметные переругивания на тему того, в какую часть храма его разместить, споры об апартаментах и статусе Джейса в иерархии жрецов. Джейс сам никогда к власти не тянулся, а в этот момент подобные рассуждения его лишь раздражают — вместо отдыха он вынужден заниматься подобными формальностями. Джейс — устал. И он наконец-то забивается в одну из комнат при храме, отказывается от настойчивого сопровождения, отказывается от осмотра комнаты и сразу следует в ванную. Лучше назвать эту комнату купелью — круглая большая ванна сразу на полу. Горячий источник? Магия? Джейс не знает, Джейс сейчас даже не хочет думать — просто погрузиться в теплую воду. Забыться прямо в этот момент, позволить волнам нести его, позволить омыть собственное тело. Вода — горячая, Джейс — холодный и грязный. Он не мылся… год? Около того? Холодная вода, пущенная по его голове, чтобы он пришел в сознание, не считается. Во время пыток было всякое — но странно… Джейс не пытается о них думать, не пытается воскресить в памяти те мучения, а те словно бы и отсутствуют — не было. Не было боли, воспоминания сокрыты маревом — смутное, смутное. Он не помнит, но уверен — лишь день назад не только ощущал на себе, но и помнил в деталях. Нет, Джейс не злопамятный, Джейс не будет мстить, хотя с его нынешним статусом это было бы просто; просто Джейс… был чувствительным. Пускай у него огромное, сильное тело, пускай до всего расследования он следил за собой и шлифовал себя, душа Джейса… ранима. Чувствительна. Нежна. Даже удивительно — и ведь Джейс даже не скрывает свой характер; он отчасти наивный, отчасти совсем как ребенок. Со своими глупыми мечтами, со своими стремлениями и упрямством — тем, как он до сих пор живо воспринимает ту магию, которую видел ещё в детстве. Тем, что живет ею — своей мечтой. Она исполняется, а Джейс… Джейс растерян. Чувствительная его душа натерпелась мучений — не физических. Болезненно жёстко раздираемая насмешкой расследования, раздираемая пренебрежением инквизиторов — размышлениями над его дневниками, критикой. Джейс умеет справляться с ней — заталкивает глубоко в свою душу, сжимает зубы и упрямо идёт дальше. Но Джейс, прямо там, той ночью, когда отчаянно молил снизойти к нему своего Бога, был уже сломан — растоптан. А теперь? Теперь будто бы с волнами в купели, со сходящей с его тела грязью, с него смываются воспоминания. Тревоги. Кожа — не жжётся, даже когда Джейс использует мыльные средства, когда проходится пальцами по своему телу, по ранам, что он помнит. На их месте — кожа. Отметины. Не переливающееся серебро пальцев Вестника, а узоры. Они тоже — переливаются. Они расцветают едва заметным серебром, перекатываются в фиолетовый, нежно-розовый; как та рука вестника. Расходятся мыльными пузырями по коже — так причудливо. Магия. И с ц е л е н и е. И Джейс — благословлён. Приходится менять воду несколько раз — и Джейс будто бы не осознаёт себя. Не понимает. Все прикрыто дымом — и сознание Джейса тоже. Будто бы пелена обволакивает его, будто бы она расходится по мыслям, путая. Ослабляя. Все узлы. Исцеляя не только тело — но и душу. Джейс не понимает, не может осознать, лишь выливает на себя поверх тёплую воду — хорошо. Хорошо. Все невзгоды отступают — раны затягиваются. И Джейс — расслабляется. Только сейчас может вдохнуть полной грудью. Воздух влажный — логично. Пахнет ненавязчивой ванилью, едва заметно розами. Это не уют, это — роскошь, Джейс к ней не привык, но прямо здесь и сейчас, когда он сидит на бортике, когда опускает ноги в воду, а бёдра прикрывает влажным полотенцем, он может принять реальность. Его благословил Бог. Он теперь — жрец. Он может продолжить вершить мечту всей своей жизни, он может продолжить жить — ж и т ь. Одухотворённый. О боги. О боги. О боги. Надо будет связаться с матерью. С Кейтлин. С Кассандрой. Рассказать им всем, дать успокоиться, всё это… хлопоты. Хлопоты. Они там, за дверью — и Джейс ими обязательно займется. Чуть позже; ведь так приятно соскользнуть вниз, в теплую, чистую воду. Джейс рассматривает различные баночки на краю купели — великое множество. Он едва ли в них разбирается, поэтому пока отставляет в сторону — откидывается спиной о бортик. Спина не болит — по ней проходились хлыстами. Её терзали — но Джейс уже не помнит. Лишь смотрит на своё отражение — волосы и борода совсем неопрятные. Надо будет еще и подстричься — и он тем займется. В этой комнате есть всё необходимое. Большое зеркало запотело от пара. Вообще, достаточно глупо ставить зеркало там, где оно явно не будет выполнять свою роль или же будет постоянно загрязняться — но не Джейс же этим занимался. Возможно, эти покои раньше занимал человек, что любил самолюбоваться; зеркало в позолоченной рамке. Оно в полный рост, и Джейс может видеть себя всего. Вода стекает с волос вниз, скользит по телу — мышцы растеряли часть своих форм. Джейс не набрал вес, скорее похудел, но и от идеальных очертаний остались практически одни воспоминания. Фактически — легкие наметки, вернуться к форме возможно, но… наверное, это сейчас не в приоритете. Мозолистая ладонь укладывается на прохладную поверхность, ведёт по ней, чтобы открыть уставшее, заросшее лицо, облепленное волосами. В золотистом свечении выделяется серебро — метка. Она не светится, но, кажется, узоры внутри меняются — там течёт магия? Джейс не знает — ему многое предстоит познать, если он хочет управлять этой силой. Впрочем, пока это едва ли возможно, потому что для Джейса всего — много. Ему нужен отдых, и прямо сейчас он тем и занимается, лишь… Скользит взглядом ниже. Пальцы на лице — но такие метки обыденны для многих жрецов. Так Джейс — не выделяется. А ведь он хочет — быть особенным для Бога. Единственным? Но о том и мечтать не смеет, кто же он такой для этого? Джейс запрокидывает голову — скользит бритвой по шее, щёлкает после ножницами. Шея — обнажается. На шее — метки. Едва заметное серебро, что спускается нитями к ключицам, — будто бы ребенок озорной испачкал краской, — мимолётные следы. Не сравнить с теми явными отпечатками на лице, но… тем ценнее. Дороже. Джейс не видел подобные метки у других жрецов — а если бы они были, он бы знал. Все бы знали. Следы от бога Магии надлежит обнажать. Поэтому жрецы носят тоги, носят различные одежды, что обнажают места касаний — лица, плечи, руки. Иногда бока или ноги — все видели достаточно кожи. Пускай это и не одобряется храмом бога Магии, но о жрецах их и о свободной их одежде ходит множество скабрезных шуток — Джейс их смущённо поддерживал, похихикивая над ними в отвлечение от своего благоговения. А сейчас Джейс — понимает. Понимает. Он хочет обнажить свое тело, свою шею, свою грудь — показать, показать, хвастаться всем тем, что у него есть м е т к и от бога. Что его выбрал его Бог, благословил — показать. Ощущать зависть, направленную на него, ощущать благоговение и гордость от того, как сверкает на коже доказательство его принадлежности к чему-то большему. Отметины остаются там, где Бог касался его больше всего. Тщательнее. Лоб. Шея. Грудина. Член — и Джейсу стыдно. Джейс отводит свой взгляд от отражения, прикусывая губу, не может не смотреть на то, как сверкает нижняя часть. Его Бог действительно трогал и в этом месте — помогал снять возбуждение. Скользил своей (не своей?) ладонью по основанию члена, гладил большим пальцем головку — перед Джейсом вспыхивают воспоминания. Он прикусывает губу, неловко ведя плечами, отворачивается, задышав чаще — только от воспоминаний он становится твёрд. Только от воспоминаний его затапливает удушливая волна благоговейного обожания — ожидания. Его бог его обласкал. Его Бог его обласкал. Ха-а-а… Нет, Джейс не может — он не может вспоминать эти сладкие мгновение, он не может порочить Бога своими разнузданными мыслями и фантазиями. Бог не имел в виду ничего плотского, бог просто сосредоточился на том, чтобы избавиться от мешающего фактора. И Джейс не может считать, что Бог в нем заинтересован сексуально — даже если он этого хочет. Думать о Боге, как о чём-то, что может вызывать не религиозное, а иное желание — греховно. Но Джейса собирались казнить за его грехи, не так ли? Остаётся лишь надеяться, что Бог не будет читать его мысли — потому что делать это он может. Джейс об этом узнал. Так просто, после сна, полного смутных очертаний — видений. Они заполнили вместе с воспоминаниями мысли Джейса, вместо прошлых — тьма камеры сменилась светом благословения. Джейс не понял, что все горькое от него отступилось — осталась лишь сладость. Сверкающая магия; нежные, вплетённые в его тело узоры исцеления — кристалл с выгравированным знаком. От кристалла внутри запястья расходятся очередные узоры — круги, круги, словно разноцветная пена, отпечатанная на листе. Джейс не знает названия этому явлению, но знает, откуда оно. От Бога — и это слаже всего. Его эмоции, его восторг откликаются в других жрецах — оказываюеся, все они связаны. Кажется, те золотые нити, что видел Джейс, являются связями — от каждого жреца к богу, а бог — ткет единое целое. Сложноорганизованная структура, ве́домый только богу распорядок. Жрец связан с другими, жрец разделяет силу, веру — эмоции. Мысли. Чувства. За исключением некоторых личных — но жрецы редко вступают в отношения с кем-то вне храма. Возможно, специфика взаимоощущений? Запрета нет, но и пар, состоящих из жрецов и кого-то вне храма, очень мало — Джейс выяснял. А сейчас Джейс… не может понять. Он чувствует, — о да, отдаленно, — каждого жреца. Где они находятся, чем занимаются в общих чертах, какие эмоции ощущают. Даже ловит отголоски мыслей — и это запутывает. Сложно понять, где мысли его, а где — чьи-то другие. Сложно услышать в этом ворохе себя. Что-то в отдалении, что-то — ближе. А сам Джейс — отделён. Ото всех. Он чувствует, он ощущает, ощущается сам в этой сети — но жрецы не могут проникнуть в его искренность. Откровение Джейса остаётся с ним самим — и с его Богом. Это его воля? Возможно. Бог пожелал его выделить и здесь — и Джейс от этого млеет. Пускай подобная связь для других жрецов является спорной: можно ли считать, что Джейс благословен больше остальных? Меньше? Была ли эта встреча, так ли она прошла, как говорил Джейс? Оракула у бога Магии нет, а сам он слишком давно ни с кем не связывался — и никто не знает, почему. Не людям размышлять о делах богов. Растревоженное осиное гнездо, а единственное, о чём Джейс думает, так это о том, почему в эту ночь Бог не пришел к нему. Велел же не бояться руки — и Джейс не боялся. Говорил, что придёт во сне — но не пришёл. Джейс не обвиняет — Джейс просто ж а ж д е т. Увидеть. Поговорить. Просто дышать одним воздухом со своим Богом, пускай он и не уверен, что Богу нужно дышать. Джейс не смеет обвинять — но осмеливается ждать. Осмеливается не слушать ничего на собрании, пускай формально он и жрец. Чтобы смогли собраться старейшины-жрецы, понадобилось время, поэтому Джейс тогда отдыхал. Связался с матерью с помощью письма — к нему пока никого не пускали. Конечно, весть о том, что казнь сменилась на демонстрацию нового жреца (святого?), разлетелась по миру мгновенно, но что же от этой вести тревожной матери? Поэтому Джейс писал — и матери, и Кейтлин, и другим людям, что волновались о нём и защищали его во время процессов, навещали в темнице. Письма были доставлены, на них получены ответы — и Джейс обещал сделать всё, что он мог, лишь бы встретиться позже. Из храма пока выходить было запрещено, все решались вопросы внутри храма. Джейс узнал, что ему выделили гостевые покои одного из старейшин — как правило, старшие жрецы пребывали каждый в своем храме, и каждый заведовал своей областью. Об этом Джейс знал — а ещё неловко вёл плечами на вдумчивые, изучающие взгляды, которые скользили по нему. Сияющие отметины на лбу, и их обрамляют отросшие локоны; перекинутая через плечо тога, белоснежные складки, что обрамляют его тело. Грудь и шею Джейс решил не скрывать — и от того ловит ещё больше взглядов. Жрец, сумевший получить за раз четыре отметины от пальцев руки Вестника уже считается потенциальным кандидатом в большие посты. Считается, что больше человеческое тело выдержать не способно. Но жрец, получивший благословение не единожды, а трижды? Расцветающий своими метками — милостью? Взгляды обжигали Джейса — а он пытался изменить своё положение. Сесть так, чтобы не было так неловко; шуршала ткань. Она ниспадала по его телу, перевязанная где-то на груди, расстилающаяся на коленях — Джейс знал, что такие одежды жрецы избрали когда-то давно, когда подобный стиль появился в какой-то из стран. И храмы с колоннами и их барельефами построены в том же стиле. Джейс читал, что бог Равновесия повелел своему оракулу следовать этому стилю, а бог Магии вторил — но не повелел. Дозволил; с его благословениями подобная свободная одежда была лучше всего для жрецов. Джейс чувствовал себя неловко; казался самому себе полуобнажённым. Под пронзительными взглядами, которые так и норовят стащить Джейса с его места (во всех смыслах?), так и норовят снять с него кожу. Эти люди проголосовали за его казнь — Джейс помнит. Джейс знает, что никому он здесь не нравится, потому что он очередная переменная в этой структуре, желающей взять больше власти. Джейс далеко не наивен — не слеп, его восхищение магией не мешает ему видеть жестокость магов. Джейс познал её на себе, когда пытался добиться своей мечты, когда пытался добыть информацию — а теперь… теперь он поджимает губы. Отворачивает голову, сжимая пальцы крепче. Старейшины храма сомневаются — в силе Джейса. В том, что ему явился бог — потому что Джейс необычный. Джейс имеет в своём теле несколько благословений, Джейс не ощущается, как единое дыхание, как другие жрецы. Жрец ли Джейс вообще? В таком возрасте познавший магию, не способный её ощущать и проявлять. Джейса опасались обучать использовать магию, неуверенные, что с ним вообще делать; в идеальной системе возникла ошибка, нежеланная, никому не нужная. Джейс неуютно ведёт плечами. Даже сейчас, когда Бог благословил его, дал прожить эти сладостные мгновения и дал возможность жить, жрецы в этом сомневаются. Не верят. Спорят. Рассуждают о своем, глупцы, пытаясь цепляться за свои места, а Джейс… Джейс просто не хочет быть здесь. Ему милее собственные покои, девник, что теперь вновь лежит распотрошённым на столе. Ведь на нём — божья милость, божьи слова. И Джейсу… обидно; до боли. Это его дневник, это комментарии для него, они не должны быть выставлены на всеобщее обозрение. И дневник тоже не должны отобрать — а ведь хотят. Хотят сделать реликвией, священным орудием — и Джейс противится. Джейс спорит до хрипоты, Джейс забирает свой дневник — искрится, искрится. Едва заметно трещит магия, громко хлопает дверь — и Джейс уходит. Верховная жрица улыбается этой демонстрации раздражения и ставит точку в собрании. До божественного явления принимать слова нового жреца за правду. Выделить ему постоянное место, но воспринимать как почетного гостя. Ожидать божественного подтверждения, — или магии, — и выдать место для его исследований. Провести через обряд посвящения в жрецы, а миру объявить о чуде — возвращении бога. Джейс этого уже не слышит — узнает потом, вместе со служанками, приносящими ему еду. Решение по поводу его статуса не окончательное, спорное — но у Джейса немногим больше свободы. Возможностей встретиться с другими. И Джейс ими пользуется — лишь бы занять время своего дня. Лишь бы сделать всё, что возможно, лишь бы в суете ускользали часы. Джейс ждёт ночей — своего сна. Потому что Бог возвестил о своём прибытии во сне — и Джейс верил. Верил так же, как верил в его слова, как не боялся руки — принял безмятежно и её, и Божью волю. Но ночи — почти без сна. Ему не удаётся заснуть, тревожному, раздираемому множеством мыслей, не всегда связанных с Богом. Хлопоты дня — заботы; и Джейс, что не может уснуть до самого рассвета. И Джейс, что прикрывает глаза лишь на пару мгновений только для того, чтобы через час? два? снова начать свой тревожный день. В этот раз ничего не меняется — Джейс прикрывает уставшие глаза, Джейс чувствует жжение в них от того, насколько они сухие — кровать мягкая. Одеяло тёплое, утяжелённое чем-то — после долгих месяцев пыток это то, что нужно для измученного тела. Но сон не идёт — вновь; вновь и вновь, пока Джейс не погружается в него, в тревожный, поверхностный, длящийся мгновения. Мгновения. М г н о в е н и я. С Богом. Перед глазами — его комната. Прошлый её облик. Глупый плакат с полуобнажённой девушкой, любимая струнная мандолина, лёгкий беспорядок. Разбросанная одежда на стульях и кровати. Джейс знает, что сейчас его комната выглядит другим образом; знает, что этот образ — лишь воспоминания. Воскрешённые Божьей волей — и Джейс ощущает разливающееся по телу у п о е н и е. Богу Магии так легко проникнуть внутрь Джейса — в самую душу — чтобы вытащить его воспоминания. Чтобы бережно проникнуть, воссоздать то, что Джейс желает больше всего. Джейсу… нравится быть открытым своему богу. Нравится, что все его мысли — пускай это и смущает — в одно мгновение могут быть известны Богу. Нравится быть на ладони, нравится, что ему даже не нужно говорить — лишь смотреть. Смотреть, смотреть, смотреть, пытаясь взглядом передать весь спектр своих ощущений. Восхищение. Благоговение. Желание. Джейсу достаточно смотреть — и он смотрит. Находится в детском восторге от того, что отметины на голове связаны с Богом тянущимися золотыми нитями. С в я з ь, с тем, с чем Джейс мечтал быть связан всю свою жизнь — ликование. Л и к о в а н и е. Оказывается, золотая нить — его голос. Голос бога. И Джейс осторожно трогает её, касаясь самыми кончиками пальцев — не чувствуется. Пальцы проходят сквозь — а сквозь Джейса проходит дрожь. Он весь изнемогает, беспомощный, захваченный внезапным озарением. Вспышка? Искра? М а г и я. Она пробирает всё тело дрожью, она заставляет прикусить губу с выдохом. Первозданная сила. Необузданная мощь. И Джейс к ней прикасается. Ощущает, как она переполняет его тело, выплёскивается через край, край, край, край!... И Джейс будто бы теряет самого себя в этом потоке; слышит смешок. Поднимает глаза, смаргивая с них золотое свечение — натыкается на Бога. Он — другой; короткие волосы, что ложатся нарочито небрежной волной, тонкие черты неизменно изящного лица. Тонкие губы, пара родинок, кожа — обычная, человеческая кожа. Человеческое, обычное тело, облачённое в форму Академии. Вестник прислоняется бедром к столу Джейса, пока неспешно перелистывает какую-то книгу. Она в твёрдом переплете, Джейс не видит её названия. Страницы кажутся старыми, а сам Вестник — молодым. Моложе Джейса? Джейс не может понять. Просто думает о том, что форму Академии не ученикам носить запрещено — преступление. Введение в заблуждение. Можно ли считать Бога преступником? Призвать к ответу? Джейс подобное и не думает делать — он сейчас вообще не думает. Подобная способность у него сейчас исчезает, ведь перед его глазами его Бог, облачённый в одежды Академии. Стройный, тонкий, звонкий, такой похожий на человека — близкий к нему. К Джейсу. Будто бы просто его однокурсник пришёл к нему домой для совместных исследований — и у Джейса от этого кружится голова. Подгибаются ноги. Он не может оторвать своего взгляда от Вестика, голодно лижет каждую черту, будто бы пытаясь впитать. Это истинный облик Вестника? Почему он решил измениться? Для чего? Для Джейса? Но зачем? В глазах Вестника (Бога?) смешинки — ответов нет. Джейс и не желает знать ответы, он желает лишь прямо сейчас подойти к Вестнику, припасть к его ногам в молитве (в смятении? в жажде?). Бог вкладывает палец в качестве закладки в книгу, прежде чем закрыть её, отвлечься от своего перелистывания, чтобы взглянуть на Джейса. Кивнуть в сторону единственного стула таким небрежным жестом, будто приглашает Джейса сесть за свой же стул, пока Вестник будет над ним нависать. Короткие каштановые вихры трепещут от этого жеста, и Джейс не может оторвать от них взгляд. От легких покачиваний пальцами, от книги, что укладывается на стол. Подчёркнутая строгость. Тёмное под светлым жилетом, строгость линий — форма Академии. Чужеродная — но знакомая. Вестник, но… к т о? — Джейс Талис. И эха от голоса нет; он не разносится резонансом по всему помещению, не откликается глубоко в самом рассудке Джейса. Будто Вестник лишён божественного. Джейс прислушивается — но слышит только обычный, человеческий голос. Кажется, слегка растягиваются гласные; кажется, есть акцент — но Джейс не может понять. Не может ни о чём думать. Вздрагивает крупно, приподнимая голову, когда его зовут. Сейчас — глупый. Глупый, глупый, ведомый, и он не может стянуть с себя оцепенение. Впрочем, это — лучше, чем если бы Вестник пребывал в своем прошлом, внеземном обличье — сосредоточиться лучше. Мысли перекрывались тогда восхищением — обожанием, благоговением и верой, не оставляя ничего здравого. Сейчас — немного легче. Остаётся место для рациональных размышлений, да хотя бы для вопросов, которыми полон Джейс. Так будет… легче? Взаимодействовать с Богом. С Богом. Богом. Богом. А-ах, к нему явился бог Магии. К нему снова явился его Бог, он желает работать вместе. Бог Магии в комнате Джейса. — Я прошу прощения за то, что не смог сразу прийти к тебе во сне. Пришлось уладить некоторые формальности. Сейчас я готов к работе. А ты? Я предположил, что знакомая обстановка и менее официальное общение настроит тебя на неё больше, чем прошлая встреча. А Джейс? Готов ли он? Конечно же нет; не тогда, когда на него поднят внимательный взгляд расплавленного янтаря; не тогда, когда в безветренном помещении мягкие пряди волос едва заметно покачиваются. Бог Магии такой тонкий. Хрупкий в этой форме; она сидит на нём так, будто он создан пребывать в академической среде. На своём месте — особенно с книгой; на своём месте — в комнате Джейса. Разве Джейс может сосредоточиться на чём-то ином, кроме Вестника, который так б л и з к о к Джейсу? Только протяни руку — и коснёшься. Сможешь дотронуться до бога. До Вестника? До… И бог перед ним и з в и н я е т с я. Всемогущее, великолепнейшее существо извиняется перед ним, признавая свою оплошность, хотя Бог ничего не должен. Но отдаёт — Джейсу. Только Джейсу, не так ли? Разве кто-то другой мог сказать, что перед ним явился бог, что этот бог и з в и н я е т с я, что этот бог делает всё для комфорта своего верующего? Вера предполагает подчинение — безропотное послушание, которое демонстрируют верующие. Вестник же з а б о т и т с я. — Я… всё в порядке, Вестник. Я готов ждать всю жизнь. — Взгляд Джейса — фанатичный. Вестник смотрит на это с мягкой снисходительностью, кладётсобственную руку на всю ту же книгу без названия. И Вестник сейчас кажется… человечным. Живым. Настоящим. Божественность с него не слетает — Вестник всё ещё сияет, за каждым его действием всё ещё мерцает золото, но он… приземлённый. Он — здесь. Просто з д е с ь. Рядом с Джейсом. Так быстро сменяет эмоции на тонком лице, нетерпеливо постукивает пальцами по корешку, выбивая какой-то ритм. В прошлый раз в комнате Джейса Бог казался чужим. Неестественным. Чудом. Сейчас — обыденность. Органичность. То, что должно быть впаяно в комнату; то, что должно быть впаяно в Джейса — неизбежно. Кажется, это просто его судьба — во все времена, во всех мирах. Джейсу Талису суждено быть подле Вестника — суждено связываться, быть чем-то естественным. Против такой судьбы Джейс и не думает роптать, лишь, лишь… Ощущает, как бьётся сердце. Щёки его горят — кажется, на них горячий румянец. Кажется, сам Джейс теперь не может себя контролировать, слишком импульсивный, слишком эмоциональный, слишком неловкий прямо здесь, с Вестником. Рядом с Джейсом — Бог. Рядом с Джейсом… — Для простоты общения ты можешь звать меня Ви. Нам с тобой предстоит многое сделать и многое понять, Джейс Талис. Я назвал это физикой — наукой о природе. …а Джейс не может не чувствовать, как подрагивает в волнении всё его тело. Раньше с ним был Бог. Сейчас — Ви. И его внешность, его поведение, столь далёкие от божественных, столь близкие к человеческим, куда интимнее всего, что меж ними было раньше — того, что ощущал Джейс. Прямо сейчас он открывает для себя новое дыхание — в л е ч е н и е. Бог похож на человека. Бог желает с ним общаться п р о с т о, без пиетета — и Бог предстаёт перед ним Ви. Бог его у ч и т — тому, что никому более не ведомо. Бог счёл его единственно способным, одарённым — и Джейс от этого готов блаженно скулить. Бог — торжественный. Преисполненный тайнами, отстранённый; его, такого великолепного, даже нельзя коснуться, пускай пальцы и дрожат в нетерпении. Ви — домашний. Комфортный, открытый, словно книга; предлагающий ему знания, руку, исцеление, снисхождение и оправдание — и с ним кажется возможным всё. Он словно естественно вписывается в комнату Джейса, словно все года был здесь — и Джейсу достаточно потянуться вперёд. Ви — не Бог; человек. Благоговение отступает перед любопытством, пускай и контролирует всё существо Джейса. Благоговение сидит глубоко внутри его души вместе с пламенной верой, но оно — отступает. Сменяется очарованностью — подвижностью лица Ви, выразительностью его эмоций. Смешливостью — такой молодой. Ви ведёт плечами, нетерпеливо постукивая по книге, и Джейс… Джейс будто бы и не испытывал тяготы расследования. Пыток. Будто не было ничего — безмятежность. Словно сейчас он находится лишь в процессе общения со своим одногруппником в процессе общей исследовательской работы. И Джейса — ведёт; он так многого желает. Говорить, говорить, говорить бесконечно, вываливая всё своё упоённое понимание магии; общаться, трогать — восторгаться. Приникнуть к ногам, отогревая их своим огромным телом, касаться, касаться, касаться — бесконечно. Но до того — записи. Та книга без названия. Работа. Его Ви. Ф и з и к а, значит?