ОМСК — Один Миг Сказочных Каникул

Полина

Снимать новое платье не хотелось, но мама сделал страшные глаза, и Полина нехотя послушалась. Надела обратно свитер и юбку, пригладила растрепавшиеся волосы на голове. — Иди к папе, — одними губами сказал мама и вернулся к телефонному разговору — звонили по работе. Полине хотелось остаться, и чтобы мама положил трубку и вернулся к платью — они как раз придумывали, как его освежить к праздничному ужину. Но ладно уж. Можно и к папе. По пути вниз Полина заглянула к братьям. Ваня с Федей оба возились с балалайкой — меняли струны и привычно друг на друга ворчали. Скукота. Папа нашелся на кухне. Он нарезал мясо на кусочки под шашлык, на столе стояло две миски: в одной был налит кефир, в другой — красное вино. Ваня всегда просил взрослый шашлык, на вине, и Полина искренне не понимала зачем. Выглядело и пахло неаппетититно. — О, Полинка-малинка, — улыбнулся ей папа и тыльной стороной ладони выключил наушники. — А мама где? — Болтает. Что-то по работе, — недовольно объяснила Полина и с удовольствием заметила, что папа тоже стал выглядеть недовольным. — Вот как. Полина кивнула и скучающе обошла кухню. Она любила помогать, но не с мясом — холодное, воняет и руки пачкает, фу! — Расскажешь сказку? — попросила Полина, понадеявшись, что папа согласится. Его истории были странные, но интересные — Полине они нравились гораздо больше тех, что сочинял мама. Там все всегда было слишком занудно и правильно. — Расскажу. Но только в обмен на плату. Блин! Полина уже пожалела, что пристала. В качестве платы папа мог дать порешать примеры или отправить помыть пол. — Возьми вон там блокнот, — папа кивнул на старый буфет в углу кухни. — И ручку с ножницами. С тебя рисунок и три снежинки, чтобы украсить дом. — Любой рисунок? — приободрилась Полина и поскакала за блокнотом. — Я могу вырезать четыре снежинки! Или даже пять! — Любой. Ну, раз можешь — сделай пять, — кивнул папа и, закончив нарезать мясо, пошел помыть руки. Вытер их, вытащил наушники, убрал в чехол и взялся за лук. — Отсядь подальше, чтобы тебе глаза не щипало. О чем хочешь сказку? Про кого? Рот уже открылся, чтобы попросить историю о принцессе, но Полина вдруг передумала. Захотелось дать папе задачку посложнее. Она зависла, перебирая варианты, и на память пришла птичка, о которой все время болтал Федька. — Про птичку! — потребовала она и хитро улыбнулась, усаживаясь за дальний конец стола с блокнотом. — Ты знаешь такую сказку? — Знаю, — кивнул папа и поправил очки на носу. — Жил-был черный Ворон, в далеких-предалеких землях. И была у него жена, да непростая. Жар-птичка. Глаза у Полины удивленно расширились. Таких сказок она точно раньше не слышала. — Как так вышло? У Ворона жена должна быть Ворониха! — Должна. Да тот Ворон был не простым, — усмехнулся папа и заработал ножом, нарезая лук кольцами. — Он родился среди снега и мороза, и сердце у него было таким же холодным, как и все кругом. Ворон не знал, что с этим делать, и пошел к своему другу Дятлу. А тот ему и говорит — разыщи, дескать, Жар-птичку. Возьми у нее перо и отогреешься. Полина решительно открыла блокнот. Вот это она и нарисует. Ворона и Жар-птичку! — А как звали Ворона? И почему это он дружит с Дятлом? — Его звали… Ар. Поль, ну подружился. Вместе в школу ходили. Дятел был в классе постарше, но все равно как-то сошлись. Смех вырвался из груди и рассыпался по всей Полине. Она ещё раз громко хихикнула, помотала головой. — Птички не ходят в школу! Ну папа! И почему Ворона зовут Ар? Это как Кар? — Да, только Ар. И это были образованные птички, поэтому они ходили в школу, — со смешком пояснил папа. — Так вот. Взял Ворон телефон, поискал Жар-птичку и приехал в место, где она обитала. Да, Полина, это современный Ворон, с гаджетами. Хватит уже хихикать! Надо постараться запомнить сказку и передать потом Феде. Ворон с телефоном! Не бывает такого. На лестнице послышались шаги. В кухню вошел мама — чуть хмурый, сосредоточенный. Полина знала, что в таком состоянии к маме лучше не лезть — может и наругать. — О, ты уже маринуешь? — обратился мама к папе. — А я пришел делать макароны. Там пока сыр натрешь, пока все сваришь-расплавишь… — Что было дальше? — влезла Полина. — Пап! — Ворон выследил Жар-птичку и попросил перо. Но Жар-птичка посмеялась над Вороном. Мол, кто ты такой? Я сказочная птица, волшебная, королевская, а ты просто лесной ворон — мрачный и противный. Но, так уж и быть — одно перо дам, — произнес папа, по-прежнему нарубая лук. Мама пока ушел в сени, в холодильник, за сырами. — Забрал Ворон то перо, вернулся к себе. И понял — мало ему одного перышка. Не согревается он. Нужна Ворону вся Жар-птичка, целиком. Тем более, что Ворон как увидел ее, так пропал. Сильно влюбился. Это Полина понимала. Недавно они с мамой были на приеме у императора, и там угощали очень вкусным тортом. Они все съели по кусочку, а потом мама взял Полину за руку, они пришли на кухню, и им с собой дали огромный кусок. И они его съели вдвоем, без папы, Вани и Феди. — А как звали Жар-птичку? — спросила Полина. — Ты забываешь про имена! Так нельзя! — Жар-птичку звали… Тон-тон, — сказал папа и посторонился, пропуская вернувшегося маму — с кусками сыра, макаронами, сливками и пачкой замороженного теста Феде на круассаны. — Ворон прилетел к ней и честно попросил — будь моей женой. Я живу в лесу, а не во дворцах, но буду тебя любить и заботиться. Жар-птичка, конечно, не согласилась. И тогда Ворон похитил ее и увез с собой насильно. — Это ты сказку рассказываешь? — вмешался мама. — Арс, что за сюжет? Ты помнишь, что Полине шесть? Мама! Вот опять! Полина повернулась к маме и возмущенно заговорила: — Это мне сказку рассказывают! А ты не слушай. Иди готовь. Это наше с папой дело! Вечно мама им все портил. Запрещал и веселиться, и играть, и смотреть разное — то опасно, то вредно, то еще что-то выдумает. — Полин, ты чего? Пусть мама тоже послушает, — мирно попросил папа. — Мама не будет влезать, договорились? — Кто у вас там кого похитил и зачем? — не сдался мама. — Дальше что будет? Опять разрубят Иванушку на куски и потом будут обливать живой и мертвой водой? — Нет. Ворон украл Жар-птичку и сделал своей женой, — слегка улыбнувшись, ответил папа и пристально посмотрел на маму. — Жар-птичка поначалу сильно возмущалась, пыталась улететь. А потом смирилась и полюбила Ворона. И у них даже появились детки. — Птенчики, — дотошно поправила Полина. — А почему Тон-тон полюбила Ворона? Они страшные, черные. И где были ее папа с мамой? Братья? Почему никто не отобрал ее у Ворона? Мама подошел сзади, наклонился и приобнял Полину одной рукой. Поцеловал в макушку. Это было приятно, пусть Полина еще немного сердилась на маму. — Не было у Жар-птички братьев. А родители не возражали — пора было улетать из гнезда и строить свое, — ответил мама, как будто тоже знал папину сказку. — Не переживай, Полли, с тобой так никто не поступит. — Жили они, жили. Все было хорошо, — размеренно продолжил папа. — Но тут появился один старый Павлин. Его звали Лип, Полина, чтобы ты потом не спрашивала. И этот старый Павлин положил глаз на Жар-птичку. Стал вокруг нее виться, зазывать к себе в гости, другим болтать — как ее заполучит себе. И Ворон крепко призадумался: что же ему делать? Павлин сильный, могущественный — у него в друзьях все большие да царские птицы. Просто так от гнезда не отгонишь. Мама поставил варить макароны и взялся делать соус — топить масло, вводить туда муку и молоко. Но на слова папы отвлекся, обернулся и нахмурился. — Что еще за ерунда? Про какого Павлина ты говоришь? — Мам! — по-новой рассердилась Полина. — Ты обещал! Неужели непонятно, что Павлин просто злодей? — Так и есть. Павлин — злодей. И чтобы он точно не добрался до Жар-птички, Ворон увез ее за тридевять земель, далеко-далеко, на свою родину, где снег и мороз, — ответил папа. — Жар-птичка, конечно, рассердилась, хотела вырваться обратно. Но сама снежная королева дунула, подняла метель и помешала Тон-тон наделать глупостей. — Арс, это ты что-то дунул. — Мама раздраженно начал водить лопаткой, чтобы соус вышел без комочков. — Никакие Павлины ничего не хотели от Жар-птички! Жар-птичка просто работала. А даже если бы Павлин к ней полез, ничего бы не случилось. Сам же говоришь, у нее есть муж, Ворон. Полина почти закончила рисовать Ворона и взялась за Жар-птичку — ее хотелось сделать красивой, с короной и бусами. Она прислушалась к маминым словам и не согласилась. — Но ведь Ворон ее насильно украл. И он просто лесная птица, а Жар-птичка — волшебная. Между прочим, Павлин ей лучше подходит! И он не воровал ее. А Ворон плохо поступил! — Но с Вороном у Жар-птички уже птенцы есть. И мало ли, кто кого когда своровал, что вы оба ерунду несете? — вдруг совсем разозлился мама. — Тон-тон выбрала своего Ворона, и точка. Пусть Ворон, очевидно, ревнивый дурак, это дела не меняет. Папа пожал плечами, высыпал нарезанный лук в миски с кефиром и вином, закинул туда мясо. Тщательно перемешал и стал сыпать разные приправы, даже перец, который Полина не выносила. — Если Жар-птичка не слышала, о чем шепчутся, то Ворон слышал. И намеки в свой адрес тоже. Поэтому Ворон поступил, как поступил. А если волноваться не о чем, то разве Жар-птичке не все равно на этого Павлина? — Хватит вам уже! Папа, что дальше было? Старый Павлин отвязался? Полина крепко сжала ручку. Если родители не прекратят отвлекаться, она ее в них бросит. — Пока не отвязался. Но если Павлин не поймет намека, Ворон придумает что-то еще. — Если он старый, надо его заманить в чан с кипятком, как в «Коньке-горбунке». Пусть прыгнет туда за молодостью и сварится. Будет суп, — решила Полина и стала яростно чирикать, раскрашивая корону на голове Жар-птички. — Меня бабушка Таня позавчера научила варить птичий суп! Папа, я тебе приготовлю, когда вернемся домой. — Хоть одна омега в семье мне готовит, — хмыкнул папа и подмигнул Полине. — С удовольствием попробую. Только, когда солить будешь — позови меня, ладно? — Интересно, а я сейчас чем занимаюсь? — спросил мама, по-прежнему помешивая соус. — Это не готовка? — Ты макароны не мне, а Полине делаешь. И другим нашим детям, — возразил папа и подошел к маме, приобнял сзади, чмокнул в щеку — мама недовольно вырывался, но все-таки разрешил себя потрогать. — А чтобы ты не злился, я сейчас запечатлю этот волшебный момент на камеру. Папа отошел, взял странную коричневую коробочку, не особенно-то похожую на фотоаппарат, и стал искать ракурс, чтобы снять маму. Полина, не выдержав, соскочила со своего места и метнулась к маме. Почему они вообще решили фоткаться без нее? Мама тяжело вздохнул, но после папиного «Антош» положил ладонь Полине на плечо, чуть откинул голову, улыбнулся, и фотоаппарат щелкнул. Из него полезла белая картонка, Полина за ней побежала — хотелось забрать и посмотреть, но папа покачал головой. — Подожди, тут проявиться нужно. И трогать пока нельзя, краска старая, кассеты тоже. Можем смазать. Через десять минут посмотрим. А пока — показывай свой рисунок. И помни, что с тебя еще снежинки. Сейчас тут закончим и пойдем все вместе дом украшать. Полина понеслась обратно к столу — птички у нее вышли красивые, таких приятно дарить папе, и мысленно для себя решила: пусть Федя с Ваней украшают верхний этаж, там не так важно. А внизу красиво сделает она, чтобы все было по-принцессьему шикарно. Роскошно, как любит говорить папа.

Антон

— Что за хуйня с Филиппом? — спросил Антон, едва Полина ускакала наверх — пописать и развесить снежинки. Вернется не скоро: Полинка в ванной всегда втихаря залезает во все крема и оставленную там косметику, так что минут десять на выяснение отношений у них точно есть. — Граф Варненский положил на тебя глаз, — сухо ответил Арсений и замотал миски пленкой, чтобы мясо спокойно мариновалось на ужин. — Кажется, титул короля эстрады вскружил ему голову, и он забыл, что не может по-настоящему брать и заводить фаворитов. Антон яростно дотер сыр, посыпал его на уже уложенные в форму для запекания макароны. И, поднапрягшись, понес к печи — блюдо вышло тяжелым. Ну, зато хватит на три маленьких прожорливых рта и их папашу. — Ты идиот, — сообщил Антон, пропихнув блюдо в печь. И поставил таймер — иначе стопудово забудет. — Филипп всегда тусуется с теми, кто на хайпе. А у меня сейчас волна популярности. Потому что я вылез из бесконечных декретов, нормально работаю, и мои шоу нравятся людям! Никакого ответа он не получил. Арсений молча и очень сосредоточенно прибирался — протирал стол от брызнувших во время нарезки мясных соков, подбирал луковую шелуху, сгреб весь оставленный Антоном мусор и грязную посуду. Чистюля-террорист! Молчит да еще вдобавок давит своей хозяйственностью. Антон сотню раз ему говорил, что это по-прежнему выглядит как немой упрек, и просил перестать так делать. — Мне в Клубе все четко сказали. Филипп болтал, что «Тоньо» скоро станет его дорогим другом. И что из вас выйдет прекрасная пара, даже по росту подходите. После фразы про рост шла пошлая шутка, угадай какая, — неожиданно продолжил Арсений. — Если бы это был только хайп, я бы ничего и не делал. Но у него на тебя виды, а просто так послать Филиппа нахер нельзя. Сам знаешь, какие у него связи. — У нас тоже связи! Но ты уже посылал нахер и пиздился, мы оба помним, чем это закончилось, — раздраженно выдохнул Антон. Он просто ушам своим не верил: бля, ему не показалось! Арс вполне однозначно спалился в рассказанной Полли сказке. — То есть, вот она — правда? Ты придумал про желание отца увидеть нас на Сочельник, чтобы затащить меня сюда и заставить отказаться от съемок с Филиппом? Арсений включил воду, взялся за мытье посуды. Антон не собирался ему помогать — только все перебьет сейчас на эмоциях. Он достал сигареты и подошел к окошку, открыл форточку. — Папа действительно просил. Но, учитывая все обстоятельства, я не нашел причины ему отказать. Антон Андреевич, а кто тебе только что звонил? Вот же сука. Антон выдохнул дым и недовольно посмотрел в по-прежнему бушующую метель. Верить словам Арса не хотелось. Но, действительно, последние несколько месяцев он удивительно часто сталкивался по работе с конкретным представителем старинного болгарского рода. До этого они скорее знали о существовании друг друга, но на Ванин первый юбилей, десятилетие, Поповы закатили огромный праздник. И раз уж его почтил сам император, то и других важных гостей хватало. На тусовке Антон перемолвился с Филиппом парой слов — вежливо поболтали о пустяках, но вскоре после этого его менеджер написал менеджеру Антона, и начались периодические встречи. Правда, многие из них сорвались. У Антона не вышло быть на концерте (о чем он не жалел — все-таки не совсем его музло), пришлось пропустить одно шоу и на приватную вечеринку Филиппа он тоже не заглянул… Кстати. — Три недели назад ты потащил меня на свидание, — припомнил Антон. — Ровно в тот вечер, когда Филипп позвал меня — и еще двести человек! — на тусовку. Арс, ты специально, что ли? Арсений обернулся, поправил влажной рукой очки на носу — словно хотел удостовериться, от кого слышит такой глупый вопрос. — Я вообще тебя периодически зову на свидания, хотя ты, почему-то, этого не делаешь. А ведь мне тоже было бы приятно получить приятный вечер-сюрприз и секс, — заявил Арс, одновременно тихо и пугающе. — Но мне греет душу, что ты хотя бы выбрал мужа, а не подозрительную тусовку. Уклоняется от ответа. Значит, Антон прав. Блядь, ну что за человек? Даже если предположить, что у Филиппа действительно какие-то виды, неужто Арсений думает — Антон согласится и ляжет? Под кого, под престарелого альфу, годящегося ему в отцы, если не в деды? Арс его с Игорем, что ли, перепутал? — Ты без шуток полагаешь, что тебе есть о чем волноваться? — сухо спросил Антон. — Серьезно? Арсений ополоснул последнюю миску, выключил воду и вытер руки. Подошел к Антону и, взяв его пачку, достал себе тоже сигарету. — Мне есть, о чем волноваться. Ты не замечаешь чужих подкатов, ты ведешь себя дружелюбно и мило, и это легко перепутать со знаком согласия. Вот что бы стал делать, если бы Филипп зашел к тебе в гримерку, провернул ключ и схватил за жопу? — поинтересовался Арсений и усмехнулся. — Ты понимаешь, что тут нет хорошего развития событий? Зная тебя, ты бы стал орать и драться. Это привлекло бы внимание, Тонюшка. А вкупе с твоей репутацией… Антон обиженно затих. В словах Арса была правда. И, если подумать, у Филиппа проскальзывали какие-то такие шутки — Антон раньше их списывал на обычное сексисткое альфовое балабольство. Рядом омежка, надо выпендриваться и намекать на еблю. Тем более, что Филипп — альфа старого поколения, когда такое поведение было нормальным и одобряемым. Но если Филипп не шутил… — А сказать мне раньше не судьба было? — Антон затушил сигарету и полез за еще одной. Похуй, можно. Весь день наперекосяк. — Арсений Сергеевич? — Чтобы получить фонтан возражений и ворох возмущений? — Арс выгнул бровь. За стеклами очков глаза вдруг стали особенно яркими. — Да и мне долго казалось, что я зря паранойю. — О, но потом тебе шепнул на ушко твой друг-дятел! Простите, Паша Добровольский! Главный сплетник столицы и офицер по семейному надзору! Ладно, когда он за своей Лясей смотрит, почему он на меня тебе постоянно стучит? Впервые в жизни Антону всерьез захотелось побыть тем самым омегой, который запрещает мужу с кем-то дружить. Он даже у Вани никаких приятелей не гонял, хотя они все были как на подбор, хулиганы и дуралеи. Но Арс… другое дело. Пусть ходит на работу, с нее домой и хватит с него! — Спасибо ему скажи, — посоветовал Арсений. — Вот что, Жар-птичка, прекрати на меня огнем дышать. — Я не дышу огнем! И что за Жар-птичка, откуда ты это взял? Впрочем, все лучше, чем желтая трясогузка — меня Федот ей дразнил. Похож, говорил, и как раз с югов птица. — Ты светленький и попкой действительно очень мило трясешь, чем не трясогузка? — пошло ухмыльнулся Арсений и, пока Антон охеревал от сомнительного комплимента, продолжил — снова с металлом и наездом в голосе. — Раз уж так начистоту говорим, фиксируем — никаких больше съемок и проектов с Филиппом. Если пришел на шоу гостем, и он там тоже гость — не возражаю. Все остальное под запрет. — В смысле? — просто по инерции спросил Антон. — Ты прикалываешься? Ты мне реально запрещаешь? Это моя работа! И, возможно, уже запланированы какие-то съемки с Филиппом. Если я откажусь, буду выглядеть непрофессионально. — А если не откажешься, тебя муж из дома выгонит, — в тон ему отозвался Арс, и не было до конца понятно, это шутка или не совсем. Впрочем, на самом деле спорить не хотелось. В памяти всплывало все больше деталей — из их общения, из рассказов о Филиппе, и Антону уже становилось липко и мерзко от одной мысли о… гадость-то какая! — Муж меня из дома не выгонит и запрещать мне что-то не может, я взрослый, — твердо возразил Антон. — Но я сам не хочу в такое ввязываться. А что касается тебя… я пока не понял, как реагировать. То ли злиться на твое тупое поведение, то ли радоваться. Одиннадцать лет в браке, и такая ревность. Удивил, Арсений Сергеевич. Видимо, Антон не зря решил его ночью порадовать и разграбил секс-сундучок Федота с пошлой рубашкой и игрушками, которые нашла Полина. — Я просто приглядываю за моей собственностью, — с максимально сучистым выражением на роже произнес Арс, и Антон невольно улыбнулся. — Это бы звучало обиднее, не люби я быть твоей собственностью, — напомнил он и наконец ощутил от курения удовольствие — перестал машинально затягиваться в попытке успокоиться. — Блин, ты меня отвлек Филиппом! И да, окей, это он звонил. Услышал, что мы застряли, и предлагал помощь. Беспокоился за Ваню и его выступление. — Я же говорил! — вспыхнул Арс. — Поебать ему на Ваню, ты же осознаешь это? — Осознаю. Все, закрыли тему, никакого больше Филиппа. Но ты в следующий раз не играй в игры, сразу, блядь, говори, — раздраженно отмахнулся Антон. — Арс, есть новости. Мне Федя объяснил, куда его понесло. Слушай и не бесись. Он постарался как мог внятно передать детские фантазии сына — про ночную шалость со снежным шаром, метель и необходимость задобрить Хозяина Леса. С каждым произнесенным словом Арсений все сильнее мрачнел и фонил злостью, и Антон его не винил. Самому пришлось призвать на помощь весь свой опыт, чтобы не устроить Федьке головомойку. — Из-за этой хуйни он чуть не… — Арсений не договорил, но ему было и не нужно. Антон кое-как переключился, пока был с детьми на чердаке, и все же фоново по-прежнему накрывало. Случись беда, виноваты оказались бы они с Арсом. И даже похуй на вину, сама мысль о мире, где больше нет Феди, отказывалась улечься в голове. Нельзя сказать, что Федот был его любимчиком, хотя Арсений не раз на это намекал — Антон всех троих своих детей любил неистовой, дикой и непонятной ему самому полуживотной любовью. Но Федя, наверное, действительно был ему чуть ближе остальных. Ваня с раннего детства пытался быть самостоятельным, Полина сильнее тянулась к Арсу, а Федька был его, Антона. Еще и походил, судя по словам тети Тани, на маленького Арса почти пугающе — от характера до поведения. Не повезет Фединой омеге, конечно. Антон уже сейчас понимал: заебет ее или его, если обидит Федотушку. Удивительно, как тетя Таня в свое время сдержалась и не надрала Антону зад и уши. Он бы себе не раз въебал. — Федя в это все искренне верит. И очень винит себя! Арс, он плакал, когда рассказывал. Считает, что из-за его шалости страдают и люди, и звери, и нас всех он подвел. Подозреваю, его еще Ванька с Полиной накрутили. — Федя встряхнул шар, и теперь все умрут, а мы разведемся? Может, Димон прав, и надо всех детей сызмальства водить к психотерапевту, — мрачно пробормотал Арсений. Он затушил сигарету, снял очки и устало потер глаза. — Да-да, он такой в меня, я тоже любил драматизировать. — До сих пор любишь, — заметил Антон и потер пальцем оставшийся на переносице след от дужки. — История с Филиппом тому подтверждение. Я о нем и думать не думал, а ты уже вообразил гримерку и изнасилование! Договорив, Антон прикусил губу. Последнее устроенное Арсом свидание было крайне романтичным, но немножко слащавым. Включая секс. Да, Антон кончил и все такое, но сейчас вдруг захотелось драйва. Антон бы не отказался быть изнасилованным в гримерке — одним конкретным альфой. Одиноким черным Вороном с птичьим мозгом, но красивым лицом, сексуальным телом и твердым членом. Да простит его Господь за срамные мысли в светлый праздник. — Если бы я любил драматизировать, я бы совсем иначе себя повел, — все-таки возмутился Арсений, ненавидевший любое упоминание о своей чувствительной и фантазерской стороне. — Я знаю, как успокоить Федю. Иди наверх, одень детей. Мы все ненадолго выйдем на улицу. — Хуй тебе! Никакой улицы! Ты спятил? — Буквально на пару минут. И мы останемся внутри нашего двора. — Арсений поднял руку, погладил Антона по щеке и нежно ущипнул за мочку уха. — Ваша светлость, слушайтесь мужа. — Ладно, — сдался Антон. Выйти на минутку во двор и правда звучало нестрашно. Тем более, мужа хуй переспоришь, на сегодня Антон выдохся и был готов капитулировать. — Сейчас их всех пригоню. Арс, ты ведь не обидишь его? Не выставишь малышом-глупышом? Арсений покачал головой, и по его выражению лица, языку тела Антон убедился — не врет. В принципе, он и спросил-то из своего дурацкого страха, а не потому, что Арс давал повод. Напротив, он обычно был побережнее и деликатнее самого Антона. Арс никогда не оскорблял детей напрямую, не давал им шлепков или подзатыльников — в отличие от порой срывавшегося Антона. И все же ответ успокоил. Антон увернулся от потянувшегося поцеловать мужа — это ему за «собственность», и пошел наверх, за их княжеским выводком. Пополам воронята и жар-птички… да, это Арс в точку заметил. Вредины с горячими сердечками.

Федот

— Офигеть, — сказал Ваня и изумленно осмотрел балалайку — совместными усилиями им удалось поменять струны на гитарные нейлоновые, и инструмент вернулся в рабочее состояние. Федя осторожно провел рукой по корпусу, потрогал пальцем птичку. Взял в руки Ванькин телефон и пробежался глазами по написанным строчкам. В отличие от Полины, он умел читать очень быстро, почти как мама. — Ты уже сочинил мелодию? — Неа, — Ваня раздраженно мотнул головой. — Не слышу, типа. Эй, а у тебя нет идей? — Есть, но… я пока не очень хорошо играю, — вздохнул Федя. Ему нравились взрослые гитары, но сам он пробовал играть только на детской. И вот на балалайке его тоже учили — в кружке искусств ее величества императрицы, куда их с Полиной водили дважды в неделю. Мелодию Федя слышал с самого утра, но лишь после своей вылазки на улицу понял, что поет не радио, не музыкальная колонка, а сама метель. — Ну ты, типа, попробуй, а я потом разовью, — включился Ваня и пихнул ему в руки балалайку. — Надо закончить песню к вечеру. Будет подарок родителям. Типа, прикольно ж? — Ага, — согласился Федя и неловко взялся за балалайку. Раздраженно посмотрел на свои маленькие руки и неумелые пальцы. Прикрыл глаза, пытаясь внутри себя поймать мотив, и прикоснулся к струнам. Они звякнули — нестройно, обживаясь, но быстро поймали лад. Музыка растеклась внутри балалайки и выплеснулась наружу. Федя нахмурился, стараясь играть точнее. Удавалось плохо, он через раз фальшивил, но основной рисунок кое-как удалось передать — по крайней мере, ему так показалось. Он виновато отложил балалайку на кровать, где они с Ваней сидели, и посмотрел на брата. — Там немного не так вышло, — Федя принялся мычать только что наигранную мелодию и замолк, смутившись цепкого жесткого взгляда. Иногда Ваня смотрел прямо как папа, и Федя втайне завидовал. Ваня уже почти взрослый, а ему еще так долго быть ребенком! — Федька, ты просто офигенный! — выдохнул Ваня и хищно улыбнулся. — Я понял. Типа, это ж идеально ложится… Ща сделаю. Он забрал балалайку — взявшись за нее не в пример увереннее Феди, начал наигрывать и бормотать придуманные строчки песни. У Вани мелодия вышла чище, но осталась точно такой странной, как слышалось Феде. — Она будто старинная, — пробормотал он. — Тебе не кажется? — Чё-то есть, — кивнул Ваня и снова стал играть, пробуя новую вариацию. — То ли народное, то ли классика, сам не пойму. Но без разницы, звучит круто! И для рождественской песни, типа, очень мэтчится. Рождество ведь тоже старинное. — Эй, Арсеньевичи, — раздался с лестницы голос мамы. — Если хулиганите, прячьте следы, чтобы я не увидел. Федя повернулся на звук. Он был рад, что во всем признался — ведь раз мама тоже верит в чудеса дедушки Федота, можно спокойно довериться. И мама совсем его не ругал, только тяжело вздохнул и пообещал сам все объяснить папе. — Мы не хулиганим, балалайку вот починили, — громко сказал Ваня, и мама заглянул к ним в комнату. — А ты уже все приготовил? Можно идти есть? — Вань, мы завтракали совсем недавно. Ты ж блинов натрескался! А потом еще чай пили. Снова голодный? — Мама нахмурился. — Ладно, своруй что-то из холодильника. Я только поставил макароны запекаться, им время нужно. Шашлык и бургеры будут только к вечеру. Ваня кивнул и пихнул Федю в бок. Тот молча показал большой палец — он бы тоже поел. За завтраком ему кусок в горло не лез. — А это что такое? — Мама взял пустую кружку со столика у Ванькиной кровати и повертел в руках. — Иван! Опять тебя отец своей дрянью травит? — Папа угостил кофе в честь Рождества! — Ваня провел пальцами по волосам и дернул их — как делал всегда, когда нервничал. — Мам! — Нет у меня на это сил! — с легким раздражением отозвался мама и навис над ними обоими, уперев руки в бока. — Вот что. Одевайтесь, мы сейчас все ненадолго выйдем на улицу. А Полина где? До сих пор торчит в ванной? Федя пожал плечами, и мама исчез на минуту — вернулся уже с чуточку испуганной Полиной, на щеках и губах которой появились красные пятна. — Это тинт, Полли. Его не смоешь просто мылом, — устало бормотал мама, ведя сестру за руку. — Я помогу оттереть, но дайте мне, блин, передышку! Можете хоть на пару часов побыть воспитанными отпрысками древнего рода? Неужто я так много прошу? — Мы ж не во дворце, — справедливо заметил Ваня. — И не на приеме. Мам, а сильно тепло одеваться? — Зачем мы одеваемся? — капризно протянула Полина. — Ты выгоняешь нас на улицу? Мы уже поняли, что там холодно и страшно. Можно я не пойду? — Нельзя, — отрезал мама и, сняв почти сползшую резинку с ее косички, стал переплетать. — Папа сказал мне вас всех привести. А папу мы слушаемся. Федя беспокойно взялся за низ кофты. Вдруг Полина права, и папа решил их проучить? Что сделает с Федей рассерженный Хозяин Леса, который не получил извинения и подношение? — Ты на нас злишься? — тихо спросил он у мамы. — И папа тоже? Мама повернулся к нему — высокий, хмурый, довольно огромный для омеги, если сравнивать с другими мамами. Но злости на лице не было. Мама присел на корточки и, потянув Ваню с кровати, сграбастал их всех троих сразу в объятия. — Я не злюсь. Хотя есть на что. Феде не стоило сбегать из дому, а Полине его прикрывать. Да и ты, Вань… Можно и повнимательнее к брату, не только в телефон смотреть, — произнес мама. И после паузы негромко добавил. — Мы с папой очень сильно испугались. И нам стыдно, что недосмотрели. Если мы и злимся, то на самих себя. Дайте нам разобраться с этими эмоциями, хорошо? И больше не трепите нервы — как минимум до возвращения в Питер. Федя первым прижался к маме, чувствуя, что глаза опять подпекает от слез. Рядом и сверху шумно дышал Ваня — ему наверняка тоже было совестно. Да и Полина скуксилась: Федя знал это, даже не видя сестру. — Мы больше не будем, — пообещал за всех Ванька. — Клянусь честью. Мама фыркнул. Хаотично поцеловал их всех, куда придется — Феде досталось почти в ухо — и отправил одеваться. Внизу их встретил папа. Вид у него был серьезный, как когда он сидел в кабинете. Но в кабинете папа носил взрослую строгую одежду, а сейчас на нем был старый тулуп, меховая шапка и валенки на ногах, в руках папа держал большой сверток. — Пошли, — скомандовал он после того, как, отложив ненадолго свою ношу, помог маме надеть пуховик. — Держитесь рядом с Антоном. Папа первым выбрался на крыльцо, придержал дверь, помог всем спуститься со ступенек. И пошел, прокладывая дорогу — чтобы маме и им всем было проще. Остановился папа у молодого кедра, росшего почти на краю участка. Сейчас дерево было все покрыто снегом, хвоя прогибалась под тяжестью. — Ныряйте, — предложил папа, кивнув на место, где начинали расти ветки, и Федя радостно рванул. Синхронно с ним поскакала Полина, да и Ваня тоже — они все одинаково любили стоять под заснеженным деревом, которое сильно трясут. Папа улыбнулся, качнул одной рукой ствол. Мама отпрыгнул, явно не желая сам превратиться в сугроб, а Федя испытал привычный восторг, на мгновение оказавшись будто внутри волшебного снежного шара. — Так, — сказал папа, выгоняя их обратно к приплясывающему от холода маме. — Раз Федот у нас, возможно, потревожил Хозяина Леса, мы должны извиниться. Но непогода слишком сильная — до старого кедра мы не дойдем. Поэтому оставим подарок под этим. Все деревья связаны, наш малыш Кедр передаст новость своему мудрому дедушке, Кедру Сосновичу. Федот удивленно приоткрыл рот. Папа решил помочь ему с подношением?.. — У природы нет границы. Забор — это человеческая штуковина, так что наш двор такой же кусок леса и территория Хозяина, как и все остальное, — продолжил папа, говоря громко — иначе сквозь ветер его было бы плохо слышно. — Поэтому мы оставляем дары здесь. Прости нас, Хозяин Леса. И больше не гневайся. Дай успокоиться ветру и снегу, верни мир и покой всем травинкам и животинкам. Папа отошел на шаг и сделал поясной поклон — поочередно на каждую сторону света. Потом торжественно развязал сверток и раздал каждому, начиная с мамы, по печенюшке. — Половину съедаете, вторую кладете под дерево, — распорядился он. И первый хрустнул своим печеньем. Федя быстро засунул свое в рот, откусил, кое-как прожевал и торопливо понес неровную половинку к корням. Ему снова хотелось плакать, но теперь уже от облегчения. Папа придумал, как все исправить! Лишь бы Хозяин Леса принял угощение и правда перестал лютовать. К печенью Феди полетели огрызки остальных. Следом папа из свертка вытащил пакетик с сахаром и тоже рассыпал у корней кедра. Положил там же пару яиц, горсть орехов, несколько кусочков сырого мяса, на одну из веток повесил сало на веревке. — Мы угощаем и хищника, и грызуна, и птицу, и змея ползучего, — торжественно произнес папа. Голос остался звучным даже сквозь метель. — И обещаем впредь быть умнее и бережнее. Не баловаться. — Обещаем! — подхватил мама и похлопал Федю и остальных по плечам. Федя, Полина и Ваня тоже пообещали — так громко, как могли, и папа одобрительно кивнул. На краю участка вновь померещилась большая фигура, и Федя загадал: пусть это будет не игра света и тени, а взаправдашний Хозяин Леса, который пришел принять их подарок. — Спасибо! — Федя метнулся к отцу, едва тот закончил говорить. Крепко обнял, уткнувшись лицом в потрепанный край тулупа, пахнущий лесом, холодом, шерстью и дымом. Овчина была жесткая, колкая — как сам папа — но теплая, родная по запаху и ощущениям. На Федину шапку легла рука, потрепала его по голове. Папа наклонился, подхватил Федю на руки — не как тогда, вынимая из сугроба, а привычно, с лаской и весельем. — Готово, — сказал папа. — Мы провели ритуал и отдали свой дар. Хозяин Леса — справедливый и не злой. Скоро метель стихнет, Федька, даю слово. — Я тоже хочу на ручки! — заканючила Полина, позавидовав Фединому привилегированному положению. — Пап! — Поля, ходить ногами очень полезно. Помнишь, ты удивлялась толстой попе графини Федункив? Если не хочешь такую, топай, — послышался голос мамы. — Меня вот папа на руках носил, и я теперь ни в одну свою старую вещь не влезаю. Тебе оно надо? Ответ Федя не услышал. Папа быстро дошагал до крыльца, поставил на него Федю и посмотрел ему в глаза. — Я заметил в свертке, который ты собрал, твой любимый брелок-фонарик. Ты ведь его на матчи берешь, это твой талисман. Ты его зачем положил к еде? — Ваня рассказал, что Федот такое говорил. Когда отдаешь то, что тебе не нужно, это не благородный поступок, — тихо пояснил Федя. — Делиться надо чем-то ценным. Он поэтому и выбрал свой любимый фонаричек. Чтобы пожертвовать по-честному. — Делиться стоит не в ущерб себе. Если будешь потом сожалеть и скучать по отданной вещи, отравишь подарок своей тоской, — ответил папа и нажал на Федин кончик носа. — Кроме того, зверью и птицам не пригодится брелок. Федя кивнул, ему было и стыдно, и наконец полегчало: папа снова с ним говорил, как прежде. А ветер словно бы и правда начал стихать. Значит, Федя почти прощен за свой необдуманный поступок? — Можно мы все равно сходим к тому старому кедру? Кедру Сосновичу, — поправился он и положил руку папе на предплечье — благодаря высоте крыльца они стали почти одного роста. — Потом, когда погода наладится. — Сходим, — пообещал папа. — Все вместе. Похихикаем, как мама будет жаловаться всю дорогу, а потом полчаса фотографировать белок. Улыбка поползла по губам. Феде захотелось прыгать и бегать, скакать, танцевать, но он себя сдержал. Они только что сделали важное дело, негоже вести себя, как маленький. Он послушно вошел в дом, погнанный туда раскрасневшимся на морозе мамой, разделся, помыл руки и вместе с Ваней полез в холодильник за перекусом. Наверное, надо после еды прилечь поспать. Накатывала усталость, глаза начали слипаться. Федя зевнул, прихватил кусок сыра вдобавок к вынутой Ваней ветчине, пошел к столу и попутно загадал желание. Пусть, когда он проснется, на улице станет тихо и спокойно — как и должно быть в светлый праздник Рождества.