kool-aid drinker

23 апреля 1995 года       Я ужасно спал. Ворочался, простыня казалась колючей, подушка – удушающе мягкой, а одеяло я вообще сбросил на пол, потому что мне казалось, что оно прижимает меня к матрасу так сильно, будто хочет раздавить. Меня терзало чувство вины: где-то там, за решеткой, сейчас сидит мой старший брат, потому что я решил, что я самый умный.       Было ли мне за это стыдно? Определенно. Настолько стыдно, что я покрывался испариной каждый раз, когда представлял его в полицейском участке. Не знаю, что пугало меня больше: то, что он невиновен, или что он действительно мог быть виновен. Его поведение все еще казалось мне жутко подозрительным, но я не мог позволить себе размышлять об этом, сжимаясь от стыда, когда ловлю себя на еще одном обвинении.       Я очень люблю брата. Вы можете мне не верить, но раньше мы были очень дружны. Давно это было: так давно, что, кажется, и не было вовсе. Еще до переезда, когда мы жили на ранчо, мы не проводили ни минуты порознь. Помню, мы вместе бегали на тренировки по стрельбе, вместе завтракали, обедали, ужинали, убегали от дяди Давида после того, как снова рассыпали мешки с крупами во время игры в прятки, как он же учил нас играть на гитаре по вечерам. В общем, трава была зеленее. И компьютера у меня не было.       На самом деле, жизнь в Уэйко нравилась мне намного больше, чем в Нью-Джерси. Я об этом вам, вроде, не говорил, но я часто об этом думаю. Я очень скучаю по этому месту и толком даже не помню, почему именно. Там было тепло и тихо. Тихо не от пустоты, а как в теплый летний вечер, когда все друг друга понимают без слов. Как бы я ни старался, я не могу вспомнить ничего плохого: это и было самым плохим. Старое ранчо становилось все желаннее с каждым разом, когда я вспоминал о нем, отчего я хотел вернуться туда снова, но, как вы можете предположить, теперь это место было слишком далеким для поездки на выходных.       Не знаю даже, как описать. Этот городок был настолько маленьким, что больше напоминал деревушку: я словно знал, что был не один. Наверное, я скучаю по тому ощущению единства. По чувству, что есть кто-то еще, кому не плевать, что твоя жизнь – это кирпичик в чем-то прекрасном и правильном. Там у меня была семья, здесь – словно отобрали все и подсунули что-то чужое и незнакомое, здесь я – просто одинокий мальчик в огромном, хаотичном мире. А там… там я был дома.       В городе я чувствовал себя потерянным. И теперь, когда произошло все это... Стоит ли вообще говорить, что сбежать хотелось еще сильнее? Я и сам словно портился. Подозревал собственного брата и не мог отвязаться от этой мысли даже в тот момент, когда жалел его настолько сильно, что хотел в окно от стыда за проделанное спрыгнуть. Господи, я сдал своего брата в полицию. Своего любимого брата.       От этой мысли мне почему-то захотелось плакать. Я повел себя, как трус. Я даже не поговорил с ним, не дал ему шанс, не удосужился сделать ничего, кроме звонка в полицию! Я считал себя умным, но был самым глупым Уэем на свете.       Ноги начало покалывать от озноба. Я перевел туманный взгляд на часы – стрелки дергались в темноте, но указывали на четверку. На улице едва выглядывало солнце, недостаточно ярко, чтобы осветить комнату. Из-за недосыпа я перестал отдавать себе отчет в действиях: поднялся с пола, схватил одеяло, укутался в него, а затем выскользнул в коридор и поплелся к комнате Джерарда. – Джи, ты спишь...? – прошептал я, прислонившись губами к щели между самой дверью и ее наличником, – Можно я у тебя посплю, как в детстве?       Ответа не последовало. Я почувствовал себя идиотом и осел на пол, приложившись к холодному дверному косяку. Наверное, я мог бы зайти внутрь сам, но я никогда не был в комнате Джерарда, и эта территория по какой-то причине казалась мне запретной. Я просто не мог туда зайти. Я закрыл глаза и даже не заметил, как погрузился в беспокойный сон.       Меня будто лихорадило: несколько раз мне казалось, что дверь стала открываться, и я вздрагивал, оборачиваясь и начиная сбивчиво бормотать что-то вроде молитвы. Дерево неотзывчиво глядело на меня в ответ, словно упрекая в безумстве.       Конечно, никто не мог открыть мне дверь, ведь в комнате было пусто, и я снова кутался в одеяло, снова упирался виском в наличник и проваливался в сон, словно ждал чуда.       Наверное, меня действительно лихорадило. Мне снилось наше ранчо, такое вечно солнечное и уютное, но в моем сне все шло не так, словно рассудок пытался вытолкнуть теплые воспоминания из моей головы. Земля тряслась, грохот рикошетил от стен, жесткой волной проходясь по моей голове. Бетон рушился. Пахло гарью и газом. Я начал озираться, звать родителей, знакомых, но никого не было рядом. Меня охватил ужас, но я почувствовал, как крепкая рука брата хватает меня за одежду и тащит прочь.       Утром меня растолкала мама, пробудив от кошмара. – Майкл, почему ты здесь? – она дернула одеяло, заставив меня вскочить на ноги, – Ты что, не был в своей постели?       Что бы я сейчас ни сказал – наказание будет неизбежным. Скорее всего, я останусь без завтрака или вроде того. Не знаю. Я впервые видел маму в домашнем халате: она была непричесанная, неумытая, ненакрашенная, как ей было свойственно – она выглядела по-домашнему. Я неосознанно расслабился, увидев ее такой, но мама нахмурилась. Холодок снова пробежал по спине. – Почему ты сидишь возле его двери? Он что-то тебе сказал? – она обхватила мой подбородок и повертела в разные стороны, заглянула в глаза, будто что-то искала, – Что ты здесь делаешь, Майкл?       Коридор словно сузился. Мамины глаза уставились точно в мои, и мне стало жутко от ее леденящего тона. Почему она спрашивает? Я всегда побаивался маму за ее строгость, но сейчас она выглядела зловеще. Я отклонил голову назад, но ударился затылком о дверь в комнату Джерарда. – Мне просто не спалось, и я... Может, я ходил во сне, или вроде того... – растерянно пролепетал я, – Почему ты спрашиваешь, мам? – Твой брат нездоров. Я тебе уже говорила, что не стоит так часто с ним общаться, – она выпрямилась и отошла от меня, – Умывайся и спускайся на завтрак.       Она даже не знала, что Джерарда не было дома. Я неосознанно оглянулся на дверь: был ли вообще кто-то, кроме меня, кто мог ему помочь? Мама часто говорила, что он болен, но я не принимал ее слова за чистую монету. Если он был болен, мог ли он совершить преступление? Убить кого-то? Был ли он вообще в больнице? Пил ли он лекарства? В таком случае ситуация была еще хуже. Я посадил своего психически больного брата.       Я встал с пола, еле удерживая в руках внезапно тяжелое одеяло, после чего швырнул его в свою комнату. По телу бегали мурашки то ли от озноба, то ли от ужаса. Что, если это я что-то не заметил в нем? Что, если Джерард действительно был не таким, каким я его знаю? Что, если я зря его оправдываю, зря обвиняю себя, зря мучаюсь?       Вода хлынула из крана, и я начал обливать ей лицо. Мысли никак не хотели уходить, упорно паразитируя в моей голове. – Господь посылает испытания, Сатана бьет по слабым звеньям, хочет посеять страх перед концом... Мы прогоним его хворь во имя... – набрав воды в рот, я сполоснул его и заставил себя замолчать, оборвав молитву на полуслове. Я сорвал полотенце с батареи и вытер лицо, после чего поплелся на кухню.       Лестница казалась все более крутой: я совсем не хотел спускаться к маме на завтрак. Двигался тихо. Я знал лестницу наизусть и намеренно двигался по краю – медленно, лишь бы деревяшки не сдали мое местоположение. Мама сейчас точно станет расспрашивать про брата.       Что нужно ей ответить? Что сказать? Как объяснить? Нужно ли врать?       Может, дело было в моих нервах, но воздух в комнате был настолько плотным, что стало трудно дышать. Я тихо прошел на кухню и занял свое место, бесшумно отодвинув тяжелый стул. Мама стояла у плиты и возилась с завтраком. – Это не его вина, – внезапно сказала она, даже не оборачиваясь и насыпая чай в заварник, – Что он такой. Он сам не понимает, что говорит и что делает.       Она развернулась и подошла ко мне, поставила передо мной тарелку с жидкой овсяной кашей и стакан воды. – Почему ты думаешь, что Джерард болен? – спросил я, почувствовав себя чересчур смелым перед мамой. Она вообще редко отвечала на мои вопросы, чаще сама их задавала – допрашивала. Я опустил взгляд в тарелку и сунул ложку с вязкой кашей в рот, желая избежать морозного взгляда матери. Я услышал, как она открыла шкафчик за моей спиной, достала что-то, а после опустилась на стул рядом и положила передо мной таблетки. – Пустырник, – пояснила она, – Майкл, ты должен понять одну вещь, – мама наклонилась ближе ко мне, к моему уху. Овсяная каша скатилась по горлу. Я повернулся к маме. – ...Какую? – еле слышно спросил я, теряясь от ее заговорщического тона. Она положила руку на мое плечо. Заглянув прямо в мои глаза, она продолжила говорить. – Он будет говорить тебе ужасные вещи. Но это не он говорит, Майкл. Это говорит его болезнь. Ты должен быть умнее. Ты должен видеть за его словами больного, испуганного человека, нуждающегося в защите, – произнесла она, поглаживая меня по предплечью. Я застыл, не зная, как реагировать. – Но он же сильный... От кого его защищать? Он же и сам может... – я хотел продолжить, но мама меня перебила. Мое плечо сжалось под ее тонкими пальцами. – От самого себя.       Она встала и, как ни в чем ни бывало, ушла обратно к кухонному гарнитуру.       Я даже не заметил, как весь покрылся испариной: настолько мне стало страшно. Не знаю, чего или кого именно я боялся. Маму? Джерарда? За Джерарда? Овсянку? Есть я действительно больше не мог, но продолжал глотать ненавистную кашу ложку за ложкой, размышляя.       Знаете, на днях я немного почитал про маньяков. Там пишут, что люди, ими ставшие, часто являются жертвами агрессии, насилия, и в прошлом у них могли быть разные травмы головы, и, естественно, нарушения психики. Что, если Джерард в самом деле является убийцей-психопатом? Откуда мне знать, что именно у него в голове? Был ли он опасен для себя и окружающих?       Я уставился на успокоительные, которые так и покоились возле тарелки с моей недоеденной овсянкой. Вообще-то, я не очень любил таблетки: на вкус они всегда были как отрава, и вообще мало напоминали нечто, что должно лечить. Мой разыгравшийся не на шутку страх взял верх, так что я, не раздумывая, высыпал в ладонь сразу две таблетки и запил водой.       Очевидно, сразу они не подействовали.       Я чуть не выронил ложку, услышав, как ключ с жутким скрежетом провернулся в замочной скважине, так, словно не подходил. Дернулся. И еще раз. Он не проворачивался. Мама вытерла руки полотенцем и направилась к двери. Сейчас она вовсе не казалась такой жуткой, как пару минут назад. Я точно знал, кто за дверью, и не был уверен, что я готов его увидеть. Я был в ужасе. Ладони мокли, по спине стекали капли пота, лоб покрывался испариной, и я закашлялся от нервов. – Не открывай, – выпалил я, – Не открывай.       Мама обернулась и снисходительно покачала головой, при этом полностью сохраняя свой стоический вид. Она провернула ключ. Надавила на ручку. Я вскочил со стула, чуть не сбив тарелку, пока сердце начинало биться как бешеное. Дверь открылась: за ней стоял Джерард.