kool-aid drinker

      Раз.       О чем думает человек перед тем, как его казнят? Я бы предположил, что благодарит Бога и родных.       Два.       На самом же деле в голове пустеет от страха. Кончики пальцев немеют от осознания, что твоя жизнь сейчас оборвется, а потом…       Три. — Не открывай, — выпалил я, — Не открывай.       Мама обернулась и снисходительно покачала головой, при этом полностью сохраняя свой стоический вид. Она провернула ключ. Надавила на ручку. Я вскочил со стула, чуть не сбив тарелку, пока сердце начинало биться как бешеное. Дверь открылась: за ней стоял Джерард.       Все звуки резко затихли, будто меня засунули головой в банку. Я то и дело открывал и закрывал рот, желая что-то сказать и не зная, что именно. Меня трясло. Джерард молча шагнул в гостиную, чувствуя, как взгляд матери сканирует его с ног до головы. На нем была не его одежда — широкая кожанка, смятая в плечах, и толстовка с принтом неизвестной группы. Вещи Рэя. Я шагнул назад. — Джерард, сынок, ты вернулся…       Голос матери прозвучал откуда-то сбоку, из полумрака прихожей. Распятие блестело над дверью, пока она продолжала улыбаться, подобно медсестре в дурдоме. — Мы так волновались. Проходи скорее. Ты выглядишь… потерянным.       «Потерянным». Ее любимое слово для него последнее время. Оно висело в воздухе, густое и липкое, как варенье, которое нам нельзя. — Что это на тебе надето? — голос матери зазвенел, как стекло, — Это не твоë. Ты взял чужое? Опять? — Это Рэя, — бросил Джерард и двинулся в мою сторону, — Майки, — Я распахнул глаза. Он подошел ближе, и в нос ударил запах пыли и старости. Наверное, именно таким был шкаф Рэя. Рэя, чьи взгляды были слишком долгими, а руки слишком осторожными. Чьи действия отталкивали. — Не мучай его, дорогой, — быстро вставила мать, делая шаг между нами, будто отгораживая ягненка от волка, — Ты же видишь, он тебя боится. Он помнит. Все помнят. Только ты забыл, хороший мой, потому что тебя… потому что болезнь твоя съедает память.       Она говорила мягко, поглаживая по шерсти, словно успокаивала буйное животное, которое так и норовило сорваться с поводка. — Да о чëм ты? Я и не собирался… — Джерард вскинул руки и нахмурился, стрельнув взглядом в сторону матери. Он снова посмотрел на меня, — Майки, мне нужно поговорить с тобой. Насчет… — Насчëт чего? — мама резко обернулась к нему, и в ее глазах вспыхнул настоящий, неприкрытый ужас. Ужас перед чем-то, что могло вырваться наружу? Она стремительно двинулась к буфету, зазвенела склянками. Я решил не напоминать, что всего пару минут назад она поставила флакон на стол, — Тебе нужно успокоиться. Ты не в себе. Ты пришел в дом в чужой одежде, опять пытаешься брату навязать какой-то бред… Дай мне свой стакан. — Я не хочу твоего успокоительного, мама. — Это не мое, а докторское! — она выдохнула, и голос ее сорвался на истерическую нотку, — Ты не понимаешь, что ты болен, Джерард? Тебя лечат, а ты сопротивляешься! Ты хочешь снова навредить? Себе? Ему?       Она взмахнула рукой в мою сторону, и Джерард снова посмотрел на меня. Взгляд его был полон скептицизма и отчаяния одновременно, и мне хотелось сжаться, потому что я не желал оставаться судьëй в этой ситуации.       Мама подошла к Джерарду, сжимая в руке стакан с мутной жидкостью. Ее глаза умоляли, приказывали, проклинали одновременно. — Выпей. Ради Майки. Ради его спокойствия. Посмотри, как он дрожит! Ты принес в этот дом панику. Выпей и иди спать, — снова начала лепетать мама, свободной рукой погладив брата по плечу, но тот дернулся от прикосновения. Она была ему противна.       Джерард посмотрел на стакан, на три белых таблетки в руке матери. Он медленно протянул руку, и его пальцы коснулись холодного стекла, он взял стакан. Взгляд матери смягчился, в нем блеснула победа: брат поднес холодное стекло к губам, не отрывая глаз от меня. — Майки, — его голос прозвучал тихо, но звук будто сам становился объемнее у меня в голове, — Рэй просил передать тебе, что он ждëт. Всегда ждëт. Помни об этом.       И прежде, чем мать успела понять смысл этих слов, прежде чем в моей голове мелькнуло что-то кроме страха — недоумение, вопрос, — Джерард запрокинул голову, швырнул таблетки в горшок с цветами и сделал глоток воды. Я потер пальцы друг о друга, с удивлением обнаружив, что от тревожности они заледенели.       Брат вихрем пронесся мимо меня, к лестнице, пробежал вверх, перепрыгивая через две ступени, и скрылся. Я снова остался наедине с мамой. Она смотрела на меня, держа в руках стакан, с которого капала вода, а я пялился в ответ, пытался хотя бы отвернуться и не мог, парализованный тупым ужасом.       Внезапно дверной звонок затрещал, резанув сгустившуюся тишину гостиной.       Я резко дернулся, быстрее, чем это сделала мама, и подскочил к двери. Я молился, чтобы это была полиция. Я будто хотел, чтобы Джерарда забрали обратно. Хотел, чтобы они сказали, что нашли доказательства. Чтобы я оказался прав. Или же хотел, чтобы сказали, что виноват вовсе я, — в ложном обвинении.       Я широко распахнул дверь и впустил в темную прихожую холодный воздух. На пороге, переминаясь, стоял Вентц. Я облегченно выдохнул. — Тебе чего? — раздраженно спросил я, спиной чувствуя, как подошла мама. Пит кивнул ей. — Здравствуйте, Миссис Уэй, — он потупил взгляд, будто почувствовав, как из нашей гостиной тянет напряжением, — Я подумал, ты будешь не против развеяться. Пройдемся?       Почему-то я закатил глаза. Я не чувствовал очевидного неуюта от присутствия друга здесь, но по какой-то причине его выражал. Мама всучила мне в руки ветровку. — Иди, милый. — Что? — я с удивлением обернулся на мать. Куртка чуть не выскользнула из рук, но я сжал шумную ткань в ладонях. — Развейся, — она покачала головой и подтолкнула меня к выходу. Пит, до того разглядывавший природный узор древесины, внезапно похлопал ресницами и перекатился с пятки на носок. Я сунул руки в ветровку.       Мы двинулись вдоль улицы. Вокруг было настолько пусто, будто вместе с семьей Айеро погиб и весь город. Даже птицы не пели, да и было пасмурно, будто осенью, хотя стояла середина весны. Пит, не зная, чем себя занять, срывал только появившиеся почки с растущих вдоль тротуара деревьев. — И почему ты пришел? — всë же спросил я, нарушая тишину. Вентц замахнулся и кинул листочки в траву, а после замялся. — Ну да. Я же зачем-то пришел, — пробормотал он и перевернул рюкзак так, чтобы залезть в него рукой. Он достал диск, который я дал ему неделю назад, — Я посмотрел твой «Совершенный мир»*. И как ты только смотришь такую ерунду? Потом пойдем в кино на нормальный фильм. «Пока ты спал»* — например, можно сходить.       Я снова закатил глаза. Пит сунул диск в карман моей ветровки. — Твой фильм ерунда. А это — не ерунда. — Майк, самая настоящая! — он покачал головой и вскинул руки, — Да что это вообще было? Сижу, настроился, думаю, отлично: сейчас будет история, как этот беглец-одиночка встретит какую-нибудь добрую учительницу или еще кого. Нихрена! Всё кино — это они тупо мотаются по Техасу на этой старой машине, едят консервы и говорят о чём-то скучном: про отцов, про детство, про какой-то аттракцион. Где здесь любовь? Где судьба? — Но там же… — открыл я рот, но Вентц продолжил тираду. Я подавил смешок: настолько его не впечатлил фильм? — И этот финал! Ну ладно, стреляли — в мелодрамах иногда стреляют. Но чтобы в итоге все просто… так? Он умирает один, в пыли, а она стоит и смотрит, как будто просто работу сделала. Какое послевкусие? Тоска. Я ждал, что в последний момент она к нему бросится, возьмёт за руку, скажет что-то душераздирающее — хоть какая-то искра! А тут — вообще ничего. Пустота.       Я слушал и поглаживал диск в кармане, еще теплый после ладони Пита. Улица уже не была тихой, но вины друга в этом не было: шум создавала не его болтовня, а гул в конце улицы. Я пригляделся и увидел столп дыма, стремящийся ввысь, в небо. Это был дом семьи Айеро. — Даже пацаненок, и тот плачет не так, как в других фильмах, где всё понятно. — Пит. — Тут слёзы непонятные, типа, не из-за грусти, а от какой-то растерянности. Я такое не понимаю. — Пит. — Я не виноват, что мне не понравилось!       Я взял друга за щеки и повернул его лицо в сторону дыма. Он ахнул. — Там же бабушка Фрэнка!       Мы рванули по улице. Ветер бил по лицу, заставляя волосы разлетаться в разные стороны. Пит держал меня за рукав, чтобы я не отставал. В воздухе пахло дымом все сильнее, как тогда, в лесу, когда мы с Джерардом нашли Фрэнка. Перед глазами невольно пронеслись картинки. Байк, лежащий в траве, обугленное тело посреди кострища, рыдающий брат, звезда Давида на цепочке, тлеющие красные угольки. Я тряхнул головой и понял, что мы уже давно остановились. Мы стояли в паре сотен метров от пылающего дома Фрэнка, к которому подъехала пожарная машина. Языки пламени облизывали окна, гараж, в котором мы так часто засиживались, крыша просела и рисковала рухнуть. Пожарные обильно поливали здание водой, но злобная стихия не сдавалась, продолжая упорно уничтожать всë, что она могла сожрать.       Воды было все больше и больше. Огня все меньше, но дом продолжал гореть. Из дома вынесли тело бабушки.       Я сглотнул и перехватил руку Пита, которой он держал меня за куртку. — Господи, — прошептал он, — Миссис Айеро… — Пойдем отсюда, — прохрипел я и отпустил его ладонь, — Мне что-то не по себе.       Мы шли молча. Затихло всë, даже ветер и даже Пит, обычно болтающий без умолку. Я поглядывал на него: он, бледный, шел и рассматривал свои ботинки, глубоко погрузившись в мысли. Я отвернулся и занялся тем же самым.       Старушка была мертва.       Она явно была не в себе. Была эта смерть случайной или намеренной? Верить в случайности глупо. Мистер и Миссис Айеро, Фрэнк, теперь его бабушка. Случай? Слишком несчастный, чтобы им быть.       «Ох, детки… Что ж это они с вами сделали? — прохрипела она, будто игнорируя слова Джерарда. — Души-то ваши исковеркали. Не видите вы света Божьего. Бесы-то не в вас, они вами овладели. Жаль вас, горько жаль…» Что это значило? О каких бесах она говорила? Она была сумасшедшая? Мы сели на скамейку в той же тишине.       «Фрэнки… Мой светлый мальчик… — она обернулась к нам и зашипела на Джерарда: — А вы, отродья, погубили его! Погубили! Чёртовы дети! — миссис Айеро с подозрительной для пожилой женщины ловкостью схватила с комода свечу и начала размахивать ею: — Прочь от меня, слуги тьмы! Не приставайте! Прочь!»       Почему она себя так вела? Она сошла с ума или он что-то сделал? Или же несчастная женщина подожгла свой дом с горя? Или боялась, что правда вскроется? — Думаешь, она сама подожгла дом? — спросил Пит, глядя на меня. Его лицо все еще было белым от ужаса.       И меня осенила мысль: нет. Нет, это не она. Она бы не подожгла собственный дом. Она бы не подожгла сама себя. Если она религиозная фанатичка, то не решилась бы на такой грех. Но кто тогда?       Кто мог убить старушку, которая ни с кем в городе не общалась и потеряла всю семью? Например, что, если она видела или знает что-то, способное кого-то скомпрометировать? Кого-то, кто силен настолько, чтобы справиться с таким грехом. Кого-то, кто умен настолько, чтобы обставить все, как несчастный случай, а потом вернуться домой в чужой одежде, чтобы она не пахла дымом. Кого-то, кто мог прийти и за мной.       Кто мог? — Слушай, ты же меня выслушаешь? — я повернулся к другу и нахмурился. Его лицо стало таким серьезным, каким я никогда еще его не видел. — Конечно, — Пит кивнул и положил руку на мое плечо. Наверное, он хотел поддержать, но мне стало еще страшнее. — Я думаю… — голос дрогнул, — Думаю, это Джерард.