kool-aid drinker

      Трусость не является грехом, но отчего-то заставляет меня думать, что их внезапно стало восемь. На самом деле, я не совсем не прав в своих размышлениях: это правда грех. Если я, как трус, позволяю страху парализовать меня и отказываюсь от должных действий, то я поддаюсь слабости своего духа и унынию, отчаянию, я не доверяю Богу. Я капитулирую перед страхом, и это ведет к бегству. К вечному бегству.       Я объяснил всё Питу. Не знаю, верит ли он мне? Поверил бы я на его месте? Но он сказал, что мне стоит отвлечься и всё такое. Предложил остаться на ночь. И черт нас дернул пересматривать эти видеозаписи. Наверное, я бы предпочел вообще это не вспоминать, если бы мог. Я уже упоминал, что не пью, но в день рождения Джерарда я, видимо, позабыл обо всём, что думал и говорил раньше. Я почувствовал, как всё резко падает внутри. Я отчётливо помнил, что произошло дальше: мне даже не нужно было смотреть запись дальше, чтобы потерять рассудок от переполнившей меня растерянности. Я уж точно не хотел смотреть на это вместе с Питом. Я вообще не хотел на это смотреть. И чтобы это происходило тогда, я тоже не хотел. Я резко дёрнул за штекер красного цвета и понял, что сам Вентц в этот момент потянул за жёлтый. — Ты... чего? — спросил он, уставившись на меня. — А ты? — экран погас. Я облегчённо прикрыл глаза. — Ну там... Плёнка испорченная. Телевизор боюсь сломать, — он быстро вынул оставшиеся кабели.       Я резко встал, подняв с колен кофту. Мне отчего-то стало противно, страшно и холодно одновременно. Я не мог найти своим чувствам логическое объяснение, и оттого чувствовал себя глупо: хотелось убежать. Как будто я сейчас, просто сидя здесь с Питом, уже делал что-то ужасно неправильное и запретное. Как будто мне лучше закрыть глаза и скорее убежать, нежели остаться и поговорить с ним. Я выбрал побег. — Я лучше домой пойду, — выдал я, — До завтра. — Так темно уже, куда ты пойдешь? Я думал, мы уже решили, что ты останешься на ночь, — Пит подскочил, чуть не уронив на пол камеру. — Я пойду, — повторил я. — Ну не уходи, — он схватил меня за руку, — Я думал... Я думал, что ты наконец хочешь провести со мной время. — Я хочу, — не соврал я, но начал придумывать оправдания, — Я не предупредил маму, и мне не хочется, чтобы она волновалась, знаешь...       Его лицо резко стало настолько несчастным, что мне стало его жаль и захотелось всхлипнуть. Почему я вообще так резко пожелал уйти? Что со мной было не так? Он же ничего такого не сделал. Я не смог выдернуть руку, чтобы уйти. Осторожно распутал пальцы Пита, обхватившие мое запястье, поджал губы и вышел из комнаты, не проронив ни слова. Уже в коридоре я услышал торопливые шаги позади себя: как обычно, он догнал меня. Потому что он никогда не выбирал побег. Он весь такой открытый, светлый, что становится тяжело дышать. И бежать тяжело тоже. — И что это вообще такое? Это ты называешь дружбой? Так люди не дружат! Ты то доверяешь мне самое важное, трясешься, что я тебе не поверю, а теперь снова сваливаешь, как будто у тебя внезапно появились дела посреди ночи! Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени, Майк? — Вентц размахивал руками, пока очень шумно отчитывал меня, не стесняясь родителей в соседней комнате. Он остановился, чтобы перевести дыхание, а я, подло пользуясь моментом, надавил на ручку двери и вышел из дома, — Майк!       Я спрыгнул со ступенек и рванул по улице. От чего я бежал? От кого? Что подгоняло меня? Я снова поступил как трус. Снова бегу домой, будто у меня там точка сохранения, как в игре. Так что я говорил о трусости? Что это не грех? Я передумал. Каждое моё действие и бездействие продиктовано страхом, и почему-то это кажется мне неправильным лишь сейчас. Я так отчаянно не хотел принимать это, что теперь чувствую себя дураком, купившим цент за доллар.       Было уже темно. Пит был прав: я действительно не знаю, который час. Ну, очевидно, за полночь уже перевалило, так что можно было сделать вот так. 24 апреля 1995       Погода была слишком холодной для конца апреля. Ветер неприятно покалывал щеки и пробирался под кофту, и я околачивался вдоль фонарей, лишь бы не нарваться на каких-нибудь отбросов. Перспектива получить по роже в ночи мне совсем не улыбалась, так что я ускорился, чтобы скорее дойти, но отвлекся: дом Айеро. Весь чёрный. Дом изначально не был архитектурно-дизайнерским чудом, но сейчас выглядел особенно жутко, учитывая судьбу семьи, погибшую в огне в разных уголках земли. Я остановился, глядя на выбитые окна: ветер выдувал из них недогоревшие до конца шторы, они дрожали на сквозняке, словно хотели вырваться из опустевшего здания. Я опустил взгляд на гараж. Стальные панели слегка деформировались и потемнели от перепада температур в нескольких местах, но удивило меня вовсе не это.       В углу дома, около этих самых ворот гаража, на корточках сидела Баллато и укладывала траурный венок. Она приглаживала искусственные цветы пальцем и явно не замечала меня, стоящего прямо под фонарем. Стоит ли мне ее позвать? Почему она вообще здесь в такое время? Она была довольно легко одета для той, кто вышел на прогулку. С другой стороны, всё как обычно: слишком короткая юбка, топ и кожаная куртка. Только роликов нет.       Фонарь мигнул, и я рефлекторно поднял голову. Линдси тоже обернулась. — Майки? — она встала, отпрянув от венка и отряхнув юбку. Она вышла ко мне и я ужаснулся: она выглядела очень плохо. Ну, в смысле, я вообще не склонен раздавать положительные характеристики, но Линдси выглядела так, будто все три недели, что я ее не видел, она беспробудно пила и ни часу не потратила на сон. Щеки впали, вокруг глаз появились темные пятна, да и при свете фонаря она казалась такой тощей, что если бы она сказала, что у нее дистрофия, я бы поверил. Она бросилась мне на шею, и я совершенно растерялся. — Баллато, что с тобой? — спросил я, осторожно ощупав ее плечи. Внезапно я проникся к ней таким сочувствием, какого никогда не испытывал. Наверное, оно и было правильно: какую еще эмоцию можно было испытывать к еле одетой девочке, которая ночью на холоде стояла и укладывала венок возле дома погибшего приятеля? Я аккуратно пригладил ее волосы, которые она обычно специально путала на своей голове, но сейчас этот беспорядок явно был ненамеренным, — Почему ты здесь?       Я стоял, как вкопанный, даже не шевелился. Линдси будто одичала, словно она потерялась и не может найтись. Она внезапно засмеялась. — Пит был прав. Жёлтый тебе идет больше, чем это дерьмо, — брюнетка ущипнула ткань моей серой толстовки. Она продолжала хохотать, но это совершенно не выглядело так, будто ей правда смешно. Упоминание Вентца сработало не хуже щипка: я взял ее за плечи и встряхнул. — Да что с тобой? — я начинал злиться. Она вела себя неадекватно, и мне в голову пришла одна нехорошая мысль на этот счет: озвучивать я ее совершенно не хотел. — Майк, жизнь — такое дерьмо. Как твоя кофта. Этот город — дерьмо, — Линдси оттолкнулась от моего плеча и снова залилась глупым неуместным смехом, — Надо валить, понимаешь? Валить отсюда.       Я взял Баллато за локоть и потащил в сторону ее дома. Не знаю, что именно у нее случилось, но меня начинало это раздражать. Мне хотелось бежать не из города, а от них всех, хотелось убежать домой, закрыться в комнате и забыть последнюю неделю, как страшный сон. Линдси не сопротивлялась, шла, продолжая похихикивать.       Темные улицы не жаловали одиноких гостей, и это я уже понял еще до того, как встретил Баллато у дома Фрэнка. Я торопился, минуя неосвещенные закоулки, мысленно проклиная каждый день, когда я откладывал покупку часов. Наконец на горизонте показался знакомый белый забор. Подойдя ближе, я тихонько толкнул калитку, проскользнул за входную дверь и так же бесшумно ее запер. Распятие над входом сияло под лунным светом, бьющим из окна, и я невольно задумался.       Если Иисус погиб за наши грехи, то почему они еще живы? Наверное, я должен обрубить этот вопрос на корню, но он закрутился в моей голове, как назойливая оса. Он ведь умер, чтобы спасти нас. Значит, спасти должен был от этого? От этой щемящей тоски по чему-то запретному? Но тогда снова возвращался тот самый вопрос. Если Его жертва была совершенной и окончательной... Зачем мы каждый день приносим в жертву самих себя? Нашу радость, наши мысли, нашу жизнь? Мы живём так, будто Он не победил грех, а только дал нам новые, более строгие правила, чтобы этот грех избежать.       Покачав головой, я направился в свою комнату, чтобы наконец спрятаться от внешнего мира и забыть обо всем, что случилось, но посреди лестницы я остановился и обернулся.       Я посмотрел на распятие в прихожей — изможденное, страдающее лицо. И вдруг поймал себя на мысли: а что, если Он страдал не для того, чтобы мы продолжили это страдание во имя Его, а чтобы положить ему конец?       Но разве это честно? Разве это не делает нас эгоистами? Как там Линдси сказала? Жизнь — правда дерьмо. Этот мир полон грехов, но почему-то расплачиваться за них должны самые неожиданные и невинные личности. Это ни капли не честно.       Когда я наконец оказался у себя в комнате, я снял со стены пробковую доску, возомнив себя детективом, и принялся размышлять. Всё началось с родителей Фрэнка — они погибли 19 апреля во время взрыва в Оклахома-Сити. Я читал про это на одном из школьных перерывов. Мы в это время сидели у Фрэнка: Джерард, Рэй, сам Фрэнк, Пит и я. Потом мы с Питом ушли. Получается, что в доме остались Рэй, Джерард и Фрэнк. Черт, что за задачки на память?       На следующий день в доме уже не было Рэя, но появилась бабушка Фрэнка, которую мы никогда до этого не встречали. Откуда-то появился комод. Я точно помню, что на записи, которую мы смотрели с Питом, в том углу стояли только байк и плакаты. Это комод бабки или родителей Фрэнка? Или самого Фрэнка? Кто вообще молится в гараже? Были ли еще вещи, которые появились после появления бабки? Это же странно. Хотя, что тут странного, она же переехала, логично, что у нее есть своя мебель... Но у них своего хлама итак полно! Но опять же, кто молится под плакатами с рок-группами?       Джерард в тот день выставил меня за дверь, не дав поговорить с Фрэнком. Это было связано с бабкой? С Фрэнком? С ним? Или он действительно беспокоился за состояние друга после потери родителей?       Потом Фрэнк пропал. Это было 21 апреля. Джерард не слышал мотоцикл, не знал, где искать, и вообще спросил, зачем это делать. Его бабушка устроила нам взбучку и сказала, что в нас бесы. Мотоцикл пропал, полоска на асфальте, большое кострище... И звезда Давида. Я встал на ноги и метнулся к шкафу. Там, в кармане брюк, лежала та самая цепочка, которую я по какой-то причине подобрал на месте преступления. Она лежала в самом центре костра, прямо под трупом Фрэнка. Потом похороны, а теперь и бабушка Фрэнка тоже сожжена.       Я подошел к столу и быстро начертил круг, а внутри — иудейскую звезду. Я уже где-то это видел. Это какой-то знак. Пентаграмма? Это сектантский знак? Что это? Кто мог быть сектантом? Или сектантами? Сколько их? Это группа или маньяк? Джерард? Рэй? Бабушка? Пит? Линдси? Где все это время была Линдси? Почему так странно себя вела? Ее накачивают? Это ее родители?       Черепица за окном громко затрещала. Я вздрогнул всем телом и смял листок со схемой от неожиданности, испуганно вглядываясь в окно: прямо за ним находился выступ крыши, по которому гипотетически можно было пройти, но я никогда не предполагал, что кому-то взбредет в голову действительно так делать. За стеклом стоял мой старший брат. Я взглянул на часы: было три часа утра. Я недоуменно уставился на него, но он лишь махнул рукой, мол, поторапливайся. Я пнул пробковую доску под кровать и подошел к окну, решив всё же открыть его. — Что ты, по-твоему, делаешь? — возмущенно прошипел я, видимо, растеряв весь страх, — Ночь на дворе! У тебя двери нет или совести? — Разговор есть, — ответил Джерард, просунув голову в мое окно, — А дверь в мою комнату заперта, уж извини, при всем желании, я не могу. — Заперта? — Так я же болезный, — съязвил он, — Тебе нужно покопаться в Интернете насчет бабушки Фрэнка. Ее зовут Камилла Джо Айеро*.       Бумажка крепче сжалась в моей ладони. В целом, теория о бабке-сектантке со склонностью к пиромании неплохо складывалась, но отчего-то мне казалось, что это неправда. Не могла старушка развести такой костер. — Ты уверен? — уточнил я. Моя собственная уверенность тем временем улетучивалась: всё же человек, которого еще утром я боялся сильнее, чем огня, сейчас проминал черепицу под моим окном и всегда мог залезть в мою комнату. Ужасно хотелось захлопнуть окно и спрятаться под одеяло, будто там меня никто не найдет. Джерард протянул мне какие-то бумажки, — Что это? — Счета на оплату коммунальных какого-то дома. Этот адрес проверь в первую очередь, — заявил он. Я отшвырнул комок бумаги со схемой в угол комнаты и повертел врученные мне чеки в руках, разглядывая. — Где ты их взял? — В нашем почтовом ящике. Тебе не кажется странным, что на наш адрес приходят чужие счета на оплату?