Молчаливый конферансье

Тишина после ухода Джекса была оглушительной. Она не просто заполнила пространство — она впилась в Помни острыми осколками его последних слов. «Замолкни навсегда». Эти слова висели в воздухе, тяжёлые и ядовитые, проникая сквозь цифровую оболочку прямо в её ядро, в ту самую часть, что делала её Помни. Она стояла посреди огромной, пустой комнаты, опустив голову. Её тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, заставляя колокольчики на её шапке издавать тихий, жалобный звон — пародию на весёлый перезвон, который должен был сопровождать клоуна. Каждый звук казался ей упрёком. Она сжимала кулаки так сильно, что суставы пальцев хрустели, пытаясь физической болью заглушить другую, острую и пульсирующую, где-то глубоко внутри. Он этого и правда хочет? Вопрос висел в пустоте, не получая ответа. А ответ был в её памяти: его расширенные глаза, мгновенная паника, замешательство, промелькнувшее на его лице прежде, чем оно вновь стало каменным. Он не хотел этого говорить. Но он сказал. И ушёл. Слёзы, горячие и неудержимые, наконец прорвали плотину. Они текли по её щекам, оставляя на цифровой коже светящиеся влажные дорожки. Она не пыталась их сдержать. Здесь, в полном одиночестве, маска клоуна, маска беззаботности, была не нужна. Она была просто Помни — напуганной, растерянной и глубоко раненой. Она медленно опустилась на пол, обхватив колени руками, и уткнулась лицом в ткань костюма. Её плечи подрагивали от беззвучных рыданий. Она позволяла боли выходить, надеясь, что вместе со слезами уйдёт и тяжёлый камень, придавивший её ядро. А в это время Джекс шёл по бесконечным, тёмным коридорам заброшенного цирка. Его шаги были быстрыми, резкими, он хотел как можно больше расстояния, как можно больше стен между ним и тем, что только что произошло. Но бежать от собственных слов оказалось невозможно. Они звучали у него в голове, жёсткие и жестокие, как удары ножа. Замолкни навсегда. «Нет, — прошипел он в пустоту, сжимая виски пальцами. Рябь на его кончиках вспыхнула ярче, выдав его состояние. — Нет, нет, нет». Он не хотел этого. Он хотел, чтобы она просто отстала. Перестала смотреть на него так, будто видит сквозь все его защиты, будто читает каждый его страх, как открытую книгу. Её упорство, её искренняя забота были для него опаснее любой явной угрозы. Они угрожали размыть границы, снести стену, за которой он прятался. И в панике он ударил по тому, что казалось самым уязвимым — по ней самой. И теперь образ не выходил из головы: маленькая, хрупкая фигурка в ярком костюме; дрожащее тело, от которого тихо звенели колокольчики; пальцы, сжатые до побеления. И её глаза, полные невысказанного вопроса и боли, когда она спросила в последний раз. Он остановился, упершись ладонями в холодную стену. «Что он наделал?» Как только эта мысль прозвучала в его голове он рванул с места, быстрым шагом. Джекс почти бежал по бесконечным, неестественно ярким коридорам Цирка. Его цифровое сердце, если можно было назвать сердцем сгусток панического кода, бешено колотилось где-то в груди. Стены мелькали мимо, разноцветные и навязчивые, но он их не видел. Перед глазами стояло только её лицо — искажённое болью от его же слов. «Замолчи навсегда». Как он мог? Как он СМОГ? Он проскочил арку, ведущую в Галерею Воспоминаний — длинный зал, где в стеклянных шарах, словно в сферах, застыли их прошлые «приключения». Он ненавидел это место. Но его ноги замедлились сами собой. Взгляд, против его воли, потянулся к одному конкретному шару. Там царила вечная метель, искрился искусственный снег, и деревянный домик. В его голове опять пронеслись воспоминания. Зимнее приключение. Последнее, где они были втроём. Джекс резко дёрнул головой, словно отбрасывая наваждение, и почти побежал дальше, но образы преследовали его. Не стеклянные, а живые. Рибит, учившая его не бояться выглядеть глупо. Кауфмо, показывавший, как падать так, чтобы всем было смешно. Их смех, тёплый и настоящий, которого здесь, в Цирке, больше не существовало. И его собственный смех, который тогда ещё не стал язвительным и колючим. Его глаза, отражённые в блестящей поверхности проходимой арки, были широко распахнуты, а зрачки съёжились до крошечных, дёргающихся чёрных точек, будто пытаясь спрятаться от увиденного. Он ворвался в свою комнату. Запёр дверь, прислонившись к ней спиной. Потом рухнул на кровать лицом в подушку, но через секунду резко перевернулся на спину, уставившись в потолок, усеянный мерцающими пиксельными звёздами. Повернув голову к стене, он увидел её. Фотографию. Не цифровую картинку, а настоящую, потрёпанную фотографию, приколотую булавкой. На ней трое: он, Рибит и Кауфмо, в руках чашки горячего какао, этот снимок был сделан как раз после зимнего приключения. Обнимающиеся на фоне кривого циркового шатра. Счастье в глазах было не сыгранным. Его собственная улыбка выглядела чужой. С рычанием он дёрнулся, сорвал фотографию со стены и швырнул её в дальний угол, где она упала лицом вниз. Лучше смотреть на оборотную серую сторону, чем на эти улыбки. «Засыпать. Надо просто засыпать», — бессмысленно твердил он себе, закрывая глаза. Но стоило векам сомкнуться, как из того же угла, куда улетела фотография, потянулись знакомые тени. Не руки, а скорее воспоминания, принявшие форму: как Рибит поправляла ему ухо, как Кауфмо подсказывал реплику в самый нужный момент… Уроки дружбы, которые он так яростно отрицал. Джекс прижался к холодной стене, вжимаясь в неё, пытаясь стать плоским, невидимым. —Не на самом деле, — прошептал он, голос сорвался на хрип. — Галлюнации. Кейн дурманит. Просто код… Но тогда откуда этот голос? Тонкий, чуть хрипловатый, полный теплой укоризны. Он узнал его мгновенно. Рибит. — Джекс, — прозвучало в его голове, не из угла, а из самого центра сознания. — Дурак ты, дурак. Совсем голову потерял? Он стиснул зубы, зажмурился сильнее. «Уйди. Ты не настоящая. Ты рассеялась». — Я и есть память, глупыш. Твоя память. И я устала смотреть, как ты из-за неё себя терзаешь. Хватит уже. — Это я виноват! — мысль вырвалась наружу, криком в тишине комнаты. — Я не доглядел! Я пошутил невпопад! Я… — Ты был клоуном, — голос Рибит звучал мягко, но твёрдо. — Таким же, как и мы все. Мы рисковали вместе. Это был наш выбор. И мой выбор — остаться в твоей голове вот такой, светлой глупостью, а не чёрной дырой, которая тебя съедает. Меня огорчает не то, что ты помнишь, Джекс. Меня убивает, до чего ты себя этой памятью доводишь. Ты живёшь в прошлом, а в настоящем… ты ранишь тех, кто пытается до тебя дотянуться сейчас. Джекс затих. Слёзы, жгучие и бесполезные, выкатились из-под сомкнутых век. — Она… Помни… — едва выдохнул он. — Она здесь и сейчас, — мысль Рибит прозвучала почти нежно. — И ей, кажется, ещё больнее, чем тебе. Потому что её ранил ты. Не призрак прошлого. Живой, глупый, испуганный ты. Голос стал затихать, растворяться, как её форма когда-то растворилась в цифровом ветру. — Хватит цепляться за мой призрак, Джекси. Дай шанс тому, кто ещё не стал призраком. Тишина, наступившая после этих слов, была иной. Не гулкой и давящей, а… пустой. Но в этой пустоте внезапно возникла одна жгучая, ясная мысль, прорвавшая все барьеры страха и стыда: Помни. Он вскочил с кровати так резко, что матрас отбросил его к двери. Не думая, не планируя, он рванул её на себя и помчался обратно, в большую комнату, оставляя позади призраки прошлого и охваченный одной целью — найти её. Извиниться. Заткнуть ту ужасную фразу любыми другими словами, даже если они будут корявыми и неумелыми. Просто быть рядом.