Dust

Билли уехал рано утром в среду. Его забрал напарник по мастерской, Тед, на громадном проржавевшем «Форде». Они уезжали на три дня в Лас-Вегас, на автомаркет-разборку, где можно было за копейки выцепить редкие запчасти для старых «Мустангов». Билли, выходя за дверь с потрёпанной спортивной сумкой через плечо, сунул ей в руку ключи от «Камаро». — На всякий случай, — буркнул он, не глядя в глаза. — Если что. Но лучше не надо. Бензин почти на нуле. — Справлюсь, — сказала Макс, зажимая холодный металл в кулаке. — Это мы ещё проверим, — он всё же повернулся, одной рукой притянул её к себе, поцеловал быстро, пахнущий кофе и зубной пастой. — Только не ругайся с той старухой. Ирма. Миловидная старушка с жутким акцентом, жившая этажом ниже, чей список претензий был недолог, но неизменен: во-первых, «случайно» забирать их почту; во-вторых, грозить полицией из-за «содомскомского шума и топота» по ночам. Соседство с ней было похоже на холодную войну в миниатюре, с регулярными стуками шваброй в потолок в качестве дипломатических нот. — А как иначе? — она ухмыльнулась ему в губы. Он что-то неразборчиво проворчал, хлопнул её ладонью по заднице и ушёл, гремя ботинками по лестничному пролёту. И вот она осталась одна. Тишина в квартире, обычно наполненная его присутствием — скрипом половицы под его весом, звуком зажигалки, ворчанием на спорт в телевизоре, — обрушилась на неё, густая и физическая. Она стояла посреди комнаты, слушала эту тишину минут пять, а потом вздохнула — от странного непривычного простора — и принялась за день. Работа в книжном в эти дни была её спасением. И её личным бюджетом. Чек от матери на оплату семестра приходил аккуратно, с короткой запиской, и Макс, стиснув зубы, клала его в конверт для оплаты. Эти деньги пахли Хоукинсом, молчаливыми вопросами и тихой материнской виной. А вот её зарплата, эти наличные, смятые в кармане джинсов, — они пахли свободой. Она могла купить на них томик потрёпанного Воннегута или неожиданную бутылку дешёвого вина к ужину просто потому, что хотела. Утром она ехала на своём велосипеде, пробираясь через уже теплеющие улицы. Магазин пах старым деревом, бумагой и пылью, и этот запах за год работы стал для неё таким же родным, как запах бензина от Билли. Она не всегда любила книги. В четырнадцать её миром был скейт, стопка комиксов, гул колёс по асфальту и ощущение скорости, стирающей все мысли. Книги казались скучными, бесполезными глыбами текста. Перелом случился не в один момент. Сначала это были вынужденные побеги в школьную библиотеку от шума дома. Потом — долгие переезды из одной части Калифорнии в другую, первые месяцы жизни с Билли, когда единственным стабильным в мире был томик, купленный за доллар в комиссионке. В переездах скейт не покатаешь, а книга — целая вселенная, в которую можно нырнуть с головой, чтобы не сойти с ума от однообразия пейзажей за окном. Она открыла для себя странные маргинальные вещи: потёртые научно-фантастические романы с психоделическими обложками, мемуары безумных путешественников, потрёпанные сборники поэтов-битников, которых никто в Хоукинсе и в глаза не видел. В книгах был хаос, но упорядоченный. Их можно было закрыть. В них не было живых людей, которые причиняют боль. Только символы. А потом, уже здесь, в Сан-Диего, книги стали её ремеслом. Она научилась различать шрифты, чувствовать качество бумаги, видеть разницу между массовым ширпотребом и тем, что имеет право на жизнь. Она находила на полках заброшенные издания и приносила их домой, складывая в груду у дивана. Билли ворчал, что они скоро не пройдут в туалет, но полку в углу всё же сколотил. Как-то раз мистер Эллиотт, владелец магазина, остановил её у кассы. Поправляя очки, седой и неторопливый, он глядел куда-то в пространство между стеллажами. — Макс, скажи своему молодому человеку, — начал он, всё ещё не смотря на неё, — та книга по истории Детройта объявилась на складе. Только тогда он перевёл на неё взгляд. — Он, кажется, единственный, кто её у меня спрашивал за последние пять лет. Спроси, нужна ли ещё, я отложу. Он сказал это так же буднично, как мог бы сказать «чайник в подсобке вскипел». Не выспрашивая, а просто резюмируя: у неё есть «молодой человек», у него есть свои интересы, и мир мистера Эллиотта спокойно вмещает их обоих. Макс просто кивнула, ощутив прилив странного, почти головокружительного облегчения. Были моменты, когда их союз казался ей чёрной дырой, засасывающей всё вокруг. А здесь, среди запаха бумаги и древесной пыли, это было просто ещё одним фактом в длинном списке фактов его магазина — между скрипящей дверью и какой-то книгой. Иногда вечерами, когда Билли устало курил на балконе, она читала ему вслух отрывки — самые безумные, самые смешные. Он делал вид, что не слушает, но иногда фыркал, а однажды даже спросил: «И чем это всё закончилось?». Это была её территория. После работы, она не поехала сразу домой. Свернула к океану. Оставила велосипед у стойки с хот-догами, купила не хот-дог, а варёную кукурузу, густо намазанную маслом и посыпанную солью. Съела её, сидя на парапете, глядя на серо-синюю, ещё прохладную майскую воду. Потом сняла кроссовки и прошлась по самому краю, где волна набегала пеной на песок. Вода была ледяной, сводила ступни. Было хорошо. Вечером, уже в квартире, зазвонил телефон. Это был Дастин. Его голос, выросший, но всё такой же быстрый и переливчатый, заполнил тишину. — Макс! Ты где? Звучит, как будто ты в аквариуме! — Дома. Всё нормально. Билли уехал на пару дней. — А, ну да, конечно… — в голосе Дастина промелькнула знакомая осторожная пауза. Они все — Лукас, Майк, Оди, Уилл — знали, что она с Билли. Но никогда не проговаривались напрямую. Это была неписаная сделка: мы видим, мы знаем, но мы не спрашиваем, потому что не уверены, что хотим услышать ответ. — Так вот, я звоню, потому что посылку тебе отправил пару дней назад. Ко дню рождения. Ну, с опозданием, как обычно. Не знаю, когда дойдёт. — Спасибо, — она улыбнулась, прижимая трубку плечом, пока заваривала чай. — Что на этот раз? Окаменелость трилобита? Заражённый радиацией кактус? — Ха-ха, очень смешно. Это сюрприз. Ты оценишь. Кстати, Майк с Уиллом были тут на прошлой неделе. Проезжали глянуть на Массачусетс. — Как они? — Нормально. Майк всё такой же зануда, Уилл… ну, Уилл как Уилл. Они спрашивали про тебя. Говорили, может, летом махнуть в Калифорнию. Навестить. Тут пауза стала длиннее и ощутимее. — Но… — медленно сказал Дастин. — Они не уверены, что… ну. Стоит ли. Там же сейчас, наверное, жарко. И дорого. И вообще. «И вообще». За этими двумя словами висело невысказанное: «Там же Билли. И мы не знаем, что это такое у вас, и не хотим оказаться в неловком положении, и вообще, после всего, что было…». Макс поняла. И даже не обиделась. — Скажи, что я всегда рада. Но пусть предупредят. Чтобы я… чтобы мы могли встретить. — Да, конечно! — Дастин, кажется, даже выдохнул с облегчением, что не пришлось лезть в дебри. — Так и скажу! А как твоя учёба? Они болтали ещё минут сорок, про старых знакомых, про диковинные курсы Дастина в университете, про новый альбом The Cure. Было легко. Как дышать. После разговора она ещё долго сидела на балконе, курила, смотрела, как зажигаются огни в долине. Одиночество было не тяжёлым, скорее цельным. Она была одна, но не одинока. Это важное различие она усвоила за эти годы. На следующий день, в четверг, она после работы заехала в магазин грампластинок. Покопалась в коробках с уценкой, вытащила потрёпанный, но целый альбом с кавер-версиями старых блюзов. Потом, возвращаясь, свернула к фургону «El Jefe». Карлос, седой мексиканец с татуировкой орла на предплечье, уже махнул ей, увидев рыжие волосы. Она взяла самое острое тако. Карлос, как всегда, щедро засыпал его дополнительной сладкой кукурузой. Тако съела дома, сидя на полу, смотрела какой-то глупый сериал по телевизору. Смеялась одна. Позвонила матери. Разговор был, как всегда, ритуальным и немного грустным. — Всё хорошо, мам. Да, тепло. Нет, не простудилась. Учусь. Работаю. Сьюзан рассказывала про соседку, про ремонт в ванной, про то, что Нил купил новую газонокосилку. Голос её был ровным, счастливым в своей ограниченности. Она не спрашивала, с кем Макс живёт. Макс не рассказывала. Эта стена между её прошлой и нышней жизнью была прочнее берлинской. И, пожалуй, так было лучше для всех. Вечером второго дня она наткнулась на свой старый скейт, запылившийся на балконе. Достала его, протерла тряпкой. Не каталась. Просто поставила у двери. Памятник прежней себе. Она не стала книжным червём. Она всё та же Макс. Просто… притихшая. Осевшая. Калифорния с её вечным солнцем и пространством, возможно, сгладила острые углы. А может, она просто выросла. В пятницу, последний день его отсутствия, она проснулась поздно. Съездила на пляж с книгой. Читала не потому, что надо, а потому что хотела. Затем купила в ближайшем магазине самое большое кислое яблоко, заплатила своими деньгами. Села на скамейку, откусывала плотную хрустящую мякоть и смотрела, как дети гоняют на роликах. Возвращаясь домой на велосипеде под ленивым майским солнцем, она думала о том, как изменился свет за эти годы. Здесь он был объёмным, золотым, он обволакивал всё, делая даже уродливые здания и потрёпанные дворы чем-то приемлемым. Он лежал на её коже тёплым одеялом. Вечером, спускаясь проверить почту, она столкнулась с Ирмой лицом к лицу. Та стояла в полутемном подъезде, зажав в руках картонную коробку с знакомым почтовым штемпелем Массачусетса. На лице старухи играла сладкая, притворно-сочувствующая улыбка. — О, дитя моё, я как раз хотела тебе отнести! — заверещала Ирма своим густым, вязким акцентом. — Опять эти грубые почтальоны, суют не в тот ящик. Я же переживаю, чтобы ничего не потерялось. Макс молча протянула руку. Её лицо было каменным. Ирма на секунду замерла, её пальцы судорожно сжали картон. В тишине подъезда было слышно, как хрустит упаковка. — Спасибо за заботу, — ровным, ледяным тоном сказала Макс, не отводя вытянутой руки. — Я сама. Она чувствовала, как по спине бежит знакомая дрожь холодной ярости. Та самая, что поднималась в ней каждый раз, когда кто-то пытался присвоить то, что было её. Ирма что-то неразборчиво пробормотала про «неблагодарную молодёжь» и, наконец, выпустила коробку из цепких пальцев. — И скажи тому своему… шумному другу, — добавила старуха, уже отступая к своей двери, — что стены тут тонкие. Приличные люди в это время спят. А то мне придётся делать неприятный звонок. — Обязательно передам, — безжизненно пообещала Макс, уже поворачиваясь к лестнице. В голове у неё чётко и ясно стучало: В следующий раз украдёшь — засуну эти квитанции тебе в почтовый щиток вместе с рекламой похоронного бюро. Макс поднялась наверх, швырнула газеты на ящик-столик и задержала взгляд на коробке. «Своему другу». Это «своему» в устах Ирмы звучало грязнее любого ругательства. Оно ставило их в один ряд, делало соучастниками какого-то неприличного, порочного действа, чем технически это и было. Но в этом был и странный, извращённый плюс: для всего мира — для Ирмы, для почтальона, для мистера Элиотта — они уже были парой. Единым целым, которое либо осуждают, либо с любопытством ковыряют, как Макс ковыряла в детстве засохший клей на руке. Она наконец открыла присланный Дастином подарок. В коробке, заботливо обложенной стружкой, лежал не трилобит, а красивый тяжёлый камень — обсидиан, гладкий, чёрный, отполированный до зеркального блеска. К нему была приложена записка:

«Для баланса.

D.»

Она рассмеялась. Положила камень на полку с книгами. Он был красивым и увесистым. Похож на якорь. Перед сном она взяла ключи от «Камаро», которые так и не использовала. Подержала их в руке. Металл давно согрелся. Она положила их обратно на тумбочку рядом со своим блокнотом, куда она иногда записывала обрывки мыслей или понравившиеся цитаты из книг. Три дня прошли. Завтра он вернётся — с запахом дороги и усталостью в плечах. Мир снова сузится до размеров их квартиры, наполнится его шагами и голосом. И это будет её выбор — открыть дверь, впустить этот шум. Не потому что должна. Потому что после трёх дней тишины и простора она, к своему удивлению, хотела именно этого. И в этой разнице заключалась вся разгадка её нынешней, майской, двадцатилетней жизни. Она была свободна даже тогда, когда выбирала быть с ним. И этот выбор, сделанный не из страха или нужды, а из тихого ежедневного «хочу», был самой прочной вещью, которую она когда-либо строила. Даже твёрже камня Дастина.