Dust

Июль наступил, принеся с собой ощущение разогретого до бела металла. Воздух в их квартире был неподвижным, сладковатым от перезрелых фруктов, которые они забывали выбросить. Идея визита Дастина висела между ними уже несколько недель, как запах грозы, которая никак не разразится. В июне она ещё верила, что всё нормально. К июлю стало ясно: напряжение никуда не ушло, оно просто сидит рядом и смотрит на неё. Первым слово сказал Билли. Это было редкое явление — обычно инициатором трудных разговоров была Макс. Но он, моя посуду после ужина, вдруг бросил через плечо, глядя на пену в раковине: — Так что с этим твоим дружком? Решил, когда приползёт? Макс, сидевшая за столом с учебником, отложила карандаш. — Он не «ползёт». Он приезжает. Восьмого. Я уже говорила. — Надолго? — На неделю. Может, десять дней. Билли повернул ручку крана, и гул воды прекратился. Он вытер руки, повернулся, облокотившись о стену. — И где он, по-твоему, будет спать? — его голос был ровным. — В ванной? На балконе? Или мы ему матрас посреди комнаты выделим, чтобы он мог наблюдать за нами? — Он остановится в мотеле, Билли, — терпеливо сказала Макс. — Я уже всё узнала. «Санрайз», недалеко отсюда. — О, в мотеле! Ну конечно! — он фыркнул. — Значит, мы будем его развлекать? Водить по достопримечательностям? Показывать, где тут у нас милые кафешки и книжные лавки? У меня работа, Макс. У тебя работа. Где время на нянченье какого-то фрика. — Не называй его так, — её голос зазвучал резче. — Он мой друг. Приезжает в Калифорнию впервые. Он хочет увидеть меня. — Он хочет увидеть, во что ты превратилась, — поправил Билли, и его глаза устремились на неё. — И он увидит вот это. — Он махнул рукой вокруг, охватывая их тесную захламлённую квартирку, его грязные ботинки у двери, её бесконечные бумаги на полу. — И сделает выводы. — Какие выводы, Билли? — она встала, отодвинув стул. — Что я живу с тобой? Он это и так знает. Все они знают. Они не идиоты. — Да, знают. Издалека, по пересказам. Это одно. А вот сидеть за одним столом, смотреть, как я ем, как я разговариваю, как я… — он запнулся, сжал челюсть. — Это другое. Он будет сидеть и оценивать каждое моё движение. Каждое слово. Как я к тебе отношусь. Как дышу. Он будет искать трещины. — Он не следователь! — крикнула она, и её голос сорвался. — Он мой друг, который пережил со мной то же дерьмо, что и я! Которого ты, кстати, чуть не убил когда-то! И он простил. Гробовое молчание повисло после этих слова. Они редко касались этого. Это было минное поле, куда они оба предпочитали не соваться. Билли побледнел, на его скулах выступили желваки. — Вот оно что, — прошипел он почти беззвучно. — Вот где собака зарыта. Он «простил». Значит, я должен теперь вечно перед ним на коленях ползать? Должен принимать его визиты как благословение? Он будет смотреть на меня и видеть того ублюдка. И ты будешь смотреть его глазами. — Я не смотрю на тебя его глазами! — она подошла к нему вплотную, её лицо было искажено обидой и гневом. — Я вижу тебя каждый день! Я живу с тобой! Но это не значит, что я должна отрезать себя от всего прошлого, от людей, которые мне дороги, потому что тебе некомфортно! — Некомфортно? — он коротко рассмеялся. — Макс, он будет здесь, в моём пространстве. Он будет трогать мои вещи, дышать моим воздухом, задавать вопросы. Он будет судить. И ты будешь на его стороне. Потому что когда он здесь, вы будете говорить на одном языке. О Хоукинсе. А я останусь за бортом. Я всегда остаюсь за бортом вашей святой компании изуродованных жизнью детей! Он говорил не только о Дастине. Сколько о её дружбе, о её прошлой жизни, о той части её, куда у него никогда не было и не будет доступа. И в его словах была не только ревность, а настоящая глубинная паника перед этим вторжением. Их мир был хрупким, они выстроили его с таким трудом, отгородившись от всего. И вот сейчас в эту крепость ломился кто-то извне, неся с собой призраков, от которых Билли бежал дальше и отчаяннее, чем она. — Я не прошу тебя быть с ним лучшими друзьями! — уже почти умоляюще сказала она. — Я прошу просто… потерпеть. Неделю. Быть вежливым. Позвать его на ужин разок. Показать свою мастерскую, если захочет. Вот и всё. — А если он не захочет? Если он посмотрит на меня, как на прокажённого? Если он начнёт нашептывать тебе, что ты могла бы найти кого-то получше? Кто-то… нормального? — Он так не сделает. — Ты не знаешь этого! Он оттолкнулся от стены и прошёлся по комнате, его движения были резкими. — Я не хочу его здесь видеть, Макс. Понимаешь? Не хочу. Это мой дом. Наш дом. И я не готов делить его с призраками твоего детства, которые смотрят на меня, как на монстра. — Ты не монстр, — тихо сказала она. — И он так не думает. — Ты в этом уверена? На все сто? — он остановился перед ней. — Готова поручиться? Она не могла ответить сразу. Она верила Дастину, но абсолютной уверенности не было. Ни в чём не было абсолютной уверенности. — Я прошу тебя, — наконец выдохнула она. — Для меня. Сделай это для меня. Если будет совсем невыносимо, мы придумаем что-нибудь. Но дай ему шанс. Дай нам шанс. Показать, что всё изменилось. Билли смотрел на неё долго-долго. В горле стоял привкус старого страха — медного, как кровь на губах после удара. Не впускай их. Они увидят трещины, а потом разберут всё на части, чтобы посмотреть, как оно ломается. В его взгляде шла война: гордость против страха потерять её, желание сохранить контроль против необходимости уступить. Он видел в её глазах не упрёк, а мольбу. И, возможно, это было хуже. — Чёрт с тобой, — прохрипел он наконец, отворачиваясь и снова принимаясь вытирать уже сухую тарелку. — Делай что хочешь. Но если он хоть слово… хоть одно не то слово скажет… я не отвечаю за себя. И за него — тоже. Победа? Скорее перемирие на её условиях, но с его оговорками, которые висели в воздухе, как дамоклов меч. Макс кивнула, чувствуя, как в груди разливается тяжёлая нерадостная усталость. Билли ушёл курить на балкон, а она осталась стоять посреди комнаты, слушая, как за стеной плачет ребёнок, и думая о том, что приезд Дастина приближается неотвратимо, как день расплаты за всё хорошее, что у них было.

***

Восьмое июля врезалось в календарь жирной красной чертой, которую Макс мысленно проводила каждое утро, просыпаясь с тяжёлым свинцовым чувством в животе. Билли ушёл на работу ещё затемно, нарочито громко хлопнув дверью — свой последний аргумент в споре, который длился уже две недели. Воздух в квартире был заряжен этим молчаливым уходом, похожим на предгрозовую тишину. Она провела утро в лихорадочной бессмысленной уборке. Протёрла пыль там, где её не было. Переставила книги на полке три раза. В десять утра, когда солнце уже било в окна немилосердным калифорнийским молотом, она остановилась посреди сияющей чистоты и поняла, что делает всё не так. Она пыталась пригладить, упорядочить, сделать приемлемым то, что по самой своей сути было неряшливым и сложным. В одиннадцать она уже стояла на перроне автобусной станции. Пальцы сами сжали край её старой потрёпанной сумки через плечо. В воздухе висела смесь выхлопных газов, горячего асфальта и сладковатого запаха чьих-то духов. От них кружилась голова. Она прищурилась, всматриваясь в подъезжающие автобусы, и вдруг поймала себя на мысли, что ищет не Дастина, а какого-то призрака из прошлого — тощего восторженного пацана с беззубой улыбкой и кепкой «Кэмп ‘85». Автобус прибыл с двадцатиминутным опозданием. Двери со скрипом открылись, и на перрон хлынул поток уставших помятых людей. Сначала она его не узнала. Потом узнала — и не поверила. Дастин выкатился из автобуса последним, волоча за собой огромный бесформенный рюкзак цвета хаки. Он не был тощим. Он… вытянулся. Приобрёл какой-то костяк, ширину в плечах. На нём были не смешные шорты, а потрёпанные, но чистые джинсы и простая серая футболка с каким-то нечитаемым логотипом университета. Волосы, те самые кудрявые волосы, были коротко и практично подстрижены, открывая лицо — лицо взрослого мужчины с умными внимательными глазами, которые уже сканировали перрон. И когда эти глаза нашли её, в них вспыхнуло глубокое безмолвное узнавание, смешанное с лёгкой тревогой. Он подошёл, перекинув тяжёлый рюкзак на другое плечо. Улыбка, которая тронула его губы, была сдержанной, немного усталой. — Макс, — сказал он, и его голос! Его голос! Он опустился на октаву, стал грудным, уверенным. Не тот писклявый рупор, что орал про полярных медведей. — Дастин, — выдохнула она, и имя выскользнуло само собой, как ключ, поворачивающийся в ржавом замке. Они стояли в метре друг от друга, и эта дистанция казалась одновременно бесконечной и смехотворно маленькой. Он смотрел на неё, будто сверял с мысленным изображением. Она делала то же самое. — Ты… выросла, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала та же неловкость, что висела в воздухе. — Ты тоже, — ответила она. — И, кажется, даже вширь. Он хмыкнул, и в этом коротком звуке промелькнула тень старого Дастина. — Столовая в общежитии. Грех не воспользоваться. А ты… — он сделал шаг ближе, его взгляд скользнул по её лицу, по остриженной челке (она сделала это на днях, в приступе чего-то), по простой майке и джинсам. — Ты выглядишь… по-другому. Хорошо по-другому. «По-другому» было самым безопасным словом в мире. Оно вмещало в себя всё: и следы усталости под глазами, и новую осанку, и отсутствие вечного вызова во взгляде. — Спасибо, — сказала она, потому что больше не знала, что сказать. — Пойдём? Машина тут рядом. Она повела его к «Камаро». Его глаза расширились, когда он увидел машину. — Вау. Это его? Это она? — Да. Он оставил. На время. — Он… доверяет тебе её? — в голосе Дастина прозвучало неподдельное изумление, и она поняла, что для него Билли навсегда остался тем парнем, который рычал на всех, кто приближался к его железу на метр. — После долгих споров и предупреждений о неминуемой гибели всего живого в радиусе пяти миль — да, — она открыла пассажирскую дверь. — Залезай. Кондиционера нет, но можно окно опустить. Они ехали сначала молча. Дастин смотрел в окно на проплывавшие пальмы и одноэтажные домики, а Макс чувствовала, как каждый её нерв натягивается, как струна. Она ждала вопросов. Ожидала, что вот сейчас он спросит. Но он молчал. Она свернула к небольшому кафе на окраине, с террасой под тенистыми деревьями. Место было немноголюдным, уединённым. Они взяли столик в углу. Заказали кофе. И когда официант ушёл, наступила та самая невыносимая пауза, которую нужно было чем-то заполнить. — Как дорога? — спросила Макс, отчаянно хватаясь за банальность. — Долгая. Скучная. Я в аудиокассеты весь свой плейлист записал. Слушал и думал… — он поиграл краем бумажной салфетки. — Думал, как это будет. — И? — И не угадал, — он честно посмотрел на неё. — Ты не такая, как я представлял. — А какой ты представлял? — Не знаю. Более… — он искал слово. — Более «калифорнийской». Или более… грустной. А ты какая-то… спокойная. Твёрдая. Она не ожидала такой проницательности. Она ожидала шуток, бахвальства, Дастиновского водопада слов. А он сидел напротив, взрослый, наблюдательный, и видел. — Я просто выросла, Даст. Мы все выросли. — Майк — нет, — вдруг сказал он, и ухмыльнулся. — Он всё такой же, вечно недовольный и помешанный на своих правилах. Уилл… Уилл повзрослел. Слишком повзрослел, если честно. Иногда смотрю на него и вижу старика в теле двадцатилетнего. Они заговорили об общих знакомых. Оказалось, безопасная территория. Дастин рассказывал про университетские приключения, про профессора-параноика, считавшего, что в лаборатории водятся полтергейсты. Она смеялась, и это был настоящий лёгкий смех. Он рассказывал, как пытался завести роман с девушкой с факультета биохимии, и та отвергла его, процитировав уравнение диссоциации кислот. Это был старый Дастин — неунывающий, превращающий свои провалы в эпические истории. И вот, на второй чашке кофе, он наконец коснулся главного. Не напрямую. Осторожно, как сапёр мину. — А как… здесь? — он сделал широкий жест рукой, охватывая кафе, улицу, весь город за ней. — Нравится? Не скучно без снега? — Снег переоценен, — парировала она. — А здесь… нормально. Солнечно. Тихо. — Тихо? — он поднял бровь. — Рядом с ним? Вопрос повис в воздухе. Она отпила кофе, чтобы выиграть секунду. — С ним тоже бывает тихо, — наконец сказала она. — Не всегда. Но бывает. — И это… то, чего ты хотела? Тишина? Она посмотрела на него. На его умные серьёзные глаза, в которых не было осуждения. Было лишь любопытство и та самая давнишняя испытанная годами забота. — Я хотела перестать бояться, — сказала она. — И я перестала. Остальное… приложилось. Он кивнул, как будто получил именно тот ответ, который искал. — Он… — Дастин покрутил пустую чашку в руках. — Он тебя не… Я имею в виду, он… — Он не бьёт меня, если ты об этом, — резко закончила она за него. И сразу пожалела. Видела, как он съёжился. — Извини. Просто все об этом спрашивают. Мысленно. Он… он живёт со мной. Работает. Чинит вещи. Иногда орёт на телевизор. Как все. — Он не «как все», Макс, и мы оба это знаем, — тихо сказал Дастин. — Но если ты говоришь, что с тобой всё в порядке. Я верю тебе. Не ему. Тебе. И в этих словах было больше доверия и поддержки, чем во всех восторженных одобрениях на свете. Он не одобрял её выбор. Он принимал её. Со всем, что к этому выбору прилагалось. Разговор потек дальше, уже легче. Он рассказал, что на самом деле Майк и Уилл хотели приехать, но испугались. Не Билли. Испугались всё испортить. Показаться несовременными. Не вписаться в её новую жизнь. — Скажи им, что я всё та же, — попросила она. — Просто с челкой и без скейта. — И с «Камаро» на парковке, — добавил он с усмешкой. — Это они точно оценят. Они проговорили ещё час. О книгах, о музыке, о том, как странно быть взрослым и всё ещё иногда просыпаться от кошмаров. Когда они наконец поднялись, чтобы идти, между ними появилось что-то новое — хрупкий, но прочный мост между прошлым и настоящим. Она отвезла его в мотель, помогла занести вещи в номер, пахнущий дезинфекцией и тоской. Постояла на пороге. — Завтра покажу город, если хочешь, — сказала она. — Только если будут книжные, — ответил он. — И где-нибудь, где можно попробовать эту вашу калифорнийскую еду, от которой все без ума. — Пойдет. Она уехала, оставив его одного в номере. По дороге домой, ведя «Камаро» по знакомым улицам, она думала не о предстоящем вечере с Билли, не о возможной буре, а о выражении лица Дастина, когда он сказал «Я верю тебе». Это было важнее любых ссор. Следующее утро началось с тишины, но не той спокойной, когда ты лениво тянешься в кровати. Это была тишина ожидания взрыва. Билли ушёл на работу ещё до того, как Макс открыла глаза, но его присутствие висело в квартире тяжёлым невысказанным упрёком: неубранная кружка с коричневым следом кофе на дне, смятая пачка сигарет на подоконнике, его рабочие ботинки, брошенные посреди комнаты, как будто нарочно, чтобы она споткнулась. Она встала, убрала кружку, поставила ботинки у двери. Каждое движение было автоматическим. В голове стучало одно: сегодня вечером. Нужно позвонить Дастину. Нужно купить еды. Нужно поговорить с Билли. Последнее казалось самым невыполнимым. Она набрала номер мотеля. Дастин ответил бодро, сонно-бодро. — Макс? Я уже в строю. Где тут у вас можно позавтракать, где меня не оставят с пустыми карманами? Она улыбнулась, почувствовав мгновенное облегчение. — Есть пара мест. Но сначала, приходи сегодня на ужин. Домой. Пауза на том конце провода была красноречивой. — Ты уверена? — спросил он осторожно. — Мы можем встретиться в городе. Не хочу создавать… — Я уверена, — перебила она, слишком резко. Потом смягчила голос. — Всё будет нормально. Он будет. Просто будь собой. Она услышала его вздох. — Ладно. В какое время? — В семь. Я приготовлю. — Только не макароны, прошу тебя. Помнишь, в десятом классе? — Заткнись. В семь. Она повесила трубку, и тревога, ненадолго отступив, навалилась с новой силой. Теперь нужно было звонить Билли. Она оттягивала момент до полудня, убиралась, мыла пол, хотя он был чистым. В итоге набрала номер автомастерской. Трубку взял кто-то другой, потом послышались шаги, и его голос, глухой, раздражённый: — Алло? — Это я. — Я в курсе. Чего? — Дастин сегодня придёт на ужин. В семь. Молчание. Она слышала его дыхание в трубку, тяжёлое, как у быка перед броском. — Ты больная? — спросил он наконец, не повышая голоса, но каждый звук был напитан ядом. — После вчерашнего? Ты решила совсем добить? — Мы просто поужинаем, Билли. Один раз. Ты же сам сказал… — Я сказал «ладно»! Я не сказал «тащи его в дом»! В наш дом, Макс! Ты хочешь, чтобы он тут всё обнюхал, всё осмотрел? Посмотрел, где мы спим? Чем пахнет наша ванная? — Он не собака, чтобы всё обнюхивать! — голос её сорвался. — Он мой друг! Он приехал за тысячу миль! Неужели ты не можешь просто один вечер потерпеть? — Потерпеть? — он засмеялся. — Я «терплю» уже два месяца, с тех пор как узнал! Я «терпел», пока ты вчера каталась с ним! А теперь я должен «терпеть» его за своим столом? Смотреть, как он жуёт? Слушать его умные разговоры про книги и науку? Нет, Макс. Нет, чёрт возьми. Она закрыла глаза, сжала трубку так, что пластик затрещал. — Я уже пригласила его. Он придёт. — Тогда встречай его одна. Меня не будет. — Билли… — Меня. Не. Будет, — он прошипел эти слова с такой силой, что у неё в ухе зазвенело. — У меня сегодня сверхурочные. До поздна. Можешь сказать своему дружку, что я, как обычно, на работе. Как тот самый грубый неотёсанный мужик, который не может поддержать интеллигентную беседу. Он это и так думает. Щелчок. Гудки. Он бросил трубку. Она стояла, сжимая безжизненную трубку. Он не пойдёт ни на какие сверхурочные. Он соврал. Он явится ровно в семь, чтобы устроить цирк. Она знала это. Она знала его. Макс стояла посреди кухни, прижимая ладонь ко лбу. Гнев подступал комом к горлу, горячий и бесполезный. Она хотела разбить что-нибудь. Но вместо этого глубоко вдохнула, выдохнула. Она не могла позволить себе развалиться. Не сейчас. Встреча с Дастином днём была спасением. Они пошли в её книжный, и она показала ему свои любимые отделы — потрёпанную научную фантастику, полки с мемуарами путешественников. Он ходил между стеллажами, осторожно трогал корешки, задавал умные вопросы о продажах, о клиентах. Видно было, что он в своей стихии. Потом они поехали на тот самый пустынный пляж. Сидели на песке, и Дастин, глядя на океан, сказал: — Знаешь, я всегда думал, что Калифорния — это что-то вроде постоянной вечеринки. А тут… спокойно как-то. Даже грустновато. — Это не грусть, — возразила она. — Это просто пространство. Его тут много. Можно дышать. — Тебе это нравится? Дышать так? Она посмотрела на него. — Да. После Хоукинса… да. Он кивнул, не спрашивая больше. Он понимал. Он всегда понимал без лишних слов. Возвращались они уже под вечер. Заехали в магазин за продуктами. Макс, с внутренней дрожью, набирала еду для ужина. Дастин наблюдал за ней. — Ты уверена насчёт вечера? — спросил он снова, тихо, пока она выбирала зелень. — Да, — сказала она, но не смогла смотреть ему в глаза. — Всё будет хорошо. Дома она начала готовить с лихорадочной скоростью. Нарезала овощи для рагу, поставила тушиться. Пекла картошку. Руки дрожали. Дастин сидел на краешке дивана, пытался читать какую-то книгу с её полки, но было видно, что он напряжён. Он чувствовал атмосферу. Чувствовал отсутствие Билли, которое кричало громче любого присутствия. Без двадцати семь ключ щёлкнул в замке. Макс замерла у плиты. Сердце упало куда-то в пятки. Дверь открылась, и вошёл Билли. Он не был на работе. Он был здесь. В своих рабочих джинсах и футболке, вся спина и руки в тёмных пятнах от масла и пота. От него пахло бензином, металлом и злостью. Он вошёл, остановился в дверях, окинул взглядом сцену: стол, накрытый к ужину, Макс у плиты, Дастин на диване. Именно так, как он и представлял. Лишь тогда он швырнул ключи на тумбочку с таким звоном, что Дастин вздрогнул и поднял голову. Билли увидел его. Остановился. Его взгляд, холодный, оценивающий, скользнул по Дастину с головы до ног, потом перешёл на Макс, стоявшую у плиты. В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом. Дастин медленно поднялся. — Привет, — сказал он, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал напряжённо. Билли кивнул. Один раз. Сухо. — Хендерсон, — произнёс он, и это прозвучало как обвинение. Он прошёл в ванную, не сказав больше ни слова. Хлопнул дверью. Послышался звук воды. Макс обменялась с Дастином взглядом, полным немой извиняющейся паники. Он попытался улыбнуться, но получилось жалко. Билли вышел через десять минут. Он переоделся в чистую футболку и шорты, волосы были мокрыми. Прошёл на кухню, открыл холодильник, достал банку пива. Открыл её. Выпил полбанки залпом, стоя спиной к ним. — Ужин почти готов, — тихо сказала Макс. — Не голоден, — ответил он, не оборачиваясь. — Билли, пожалуйста. Он обернулся, опёрся о стойку. Его глаза были пустыми. — Я сказал, не голоден. Ешьте сами. Я не помешаю вашей встрече одноклассников. Дастин покраснел и сглотнул. — Послушай, Билли, если я лишний… Я могу уйти. Мы просто… — Ты уже здесь, — перебил его Билли. — Значит, сиди. Наслаждайся гостеприимством. Он подошёл к дивану и щёлкнул кнопкой пульта с той же силой, с какой два месяца назад впивался пальцами в её бедра, но теперь в этом жесте не было ничего, кроме желания разрушить тишину, которую они тогда так ценили. Звук спортивного канала заполнил комнату, грубый и неуместный. Макс стояла как вкопанная. Потом резко выключила плиту. Не может она есть под этот грохот и это ледяное презрение. — Знаешь что, — сказал Дастин, поднимаясь. Его лицо было бледным, но решительным. — Я, пожалуй, пойду. У меня… мигрень начинается. Правда. — Дастин, стой… — Всё в порядке, Макс. Спасибо за сегодня. За всё. — Он посмотрел на Билли, который даже не повернул головы. — Было… познавательно. Он направился к двери. Макс, чувствуя, как всё внутри переворачивается, бросилась за ним. — Я тебя провожу до мотеля. — Не надо. Я найду дорогу. — Дастин, пожалуйста. Они вышли на улицу. Вечерний воздух был тёплым, ласковым, контрастируя с ледниковым периодом в квартире. Дастин остановился, повернулся к ней. — Слушай, Макс… — он провёл рукой по лицу. — Я не хотел этого. Честно. — Я знаю. Это я. Я всё испортила. — Нет. Ты ничего не испортила. Просто… — он искал слова. — Он ненавидит меня. Или боится. Или и то, и другое. И моё присутствие здесь только хуже делает для тебя. — Это не твоя вина. Он просто… он такой. — Да, он такой, — тихо согласился Дастин. — И ты с ним живёшь. И это твой выбор. Я его уважаю. Но я не могу быть тем, из-за кого тебе здесь хуже. Понимаешь? Она кивнула, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но не давая им пролиться. — Я позвоню тебе завтра, — сказала она. — Хорошо. И береги себя, ладно? Он обнял её быстро, по-дружески, и ушёл, растворившись в сумеречных улицах. Макс долго стояла на крыльце, глядя ему вслед. Потом медленно повернулась и пошла обратно в дом, в ту самую тишину, которая теперь была отравлена навсегда. Билли всё ещё сидел перед телевизором. Пиво было допито. Он не смотрел на неё. — Довольна? — его голос был хриплым от выпитого и злости. — Проводила своего принца? Ответа не последовало. Макс прошла на кухню, стала убирать нетронутую еду в контейнеры. Руки тряслись. — Говорил же. Не надо было тащить его сюда. Но ты же умнее всех. Ты всегда умнее. — Заткнись, Билли, — её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной ясностью, что он наконец повернул голову. — Просто, блять, заткнись. На сегодня хватит.