Спасброски на выживание

— Брат, брат, очнись, — звал, хлопая по осунувшимся заросшим курчавой бородой щекам друга, эльф, не придумав способа пробуждения лучше. Увидев спеленатого в кокон фавна, приклеенного к стене, Лианэль решил, что все. Нет у него больше Готти. Опоздал. Богиня обмана — вот так новость! — соврала. Но, оторвав замершее тело вместе с влекущейся за ним траурной фатой паутиной от каменной поверхности и уложив его на пол, вслушался в прерывистое дыхание: живой! — Готти, миленький, ты только не сдохни, — от переживаний мужчина совсем размяк, с горячечным шепотом прижимаясь губами к холодному влажному лбу. Как у трупа, и сравнение это успокоению духа эльфа не благоприятствовало. Арахны и дроу, что привели Лианэля в покои жреца семени, быстро ушли, оставив эльфа наедине с недоубиенным фавном, который все не приходил в себя. И как подземники его в таком состоянии держать на племя собрались? Оплодотворять путем некромантии? До чего ж пугающие мысли крутили хороводы в пульсирующей тревогой голове. — Я в бездну за тобой перенесся, с богиней сделки заключал, чудовищ да просто голых мужиков рассматривал, чтобы ты тут сдох, что ли? — страх за чужую жизнь вдруг перерос в негодование; эльф не понимал, что ему делать. Ощупал связку амулетов на груди, пытаясь угадать, есть ли среди них лечебный. Как назло тот, что подлатал самого Лианэля после транспортировки арахнами, был одноразовым. И вообще мужчина плохо, к своему стыду, пользовался благами артефакторики. Вот рассчитать координаты, запомнить место, чтобы туда вновь перенестись — это пожалуйста, проектировать многоразовые переносчики и вовсе его работа, а с камнями у него не задавалось. Черт, а это что за увесистый кулон?.. — Про мужиков можно поподробнее, — хрипло, будто иссохшаяся отошедшая от векового сна дриада, отозвался очнувшийся Готти. Глаз не открыл, но шелушащиеся губы уже кривил в улыбке. — Сучий сын, — воскликнул Лианэль, прижимая к себе все еще наполовину скрытую коконом язву и чувствуя, что бьющее набатом сердце вот-вот отойдет на покой. — Вообще-то овечий, — вяло перечил фавн, закидывая руки на широкие плечи друга. Которые чудным образом компенсировались абсолютным нежеланием эльфа хоть сколько-то заниматься физическим трудом: остроухая неженка чего-то, тяжелее циркуля и чернильницы, в руках не держала, а колчан стрел ему заменял тубус с чертежами. И сейчас, обнимая мосластую спину поверх мантии, Готти судорожно вздохнул: ради него этот давний затворник отправился дроу знает куда? Рогатая голова тут же разболелась оттого, как сокол мыслей прорвал ее ментальные ворота, заполонив помыслами-вторженцами за единое мгновение. — Хватит, пожалуйста. Отпусти мыслевой стимулятор, — Готти не знал, где друг достал эту вещицу, и была ли это она, но вроде мельтешение в не готовом к активным размышлениям уме прекратилось. Фавн выдохнул, еле-еле раскрывая слипшиеся веки. Увидел в слепящем полумраке бледную морду с огромными испуганными глазами. — От тебя пахнет подвалом. Лианэль нахмурился, тут же по просьбе друга выпуская из пальцев теперь понятного назначения амулет: стимуляторы использовали адепты, чтобы за ночь исписать свиток работой, что в трезвом состоянии заняла бы несколько дней, или творцы от недостатка вдохновения. После фыркнул, ощущая, как напряжение последних дней немного отпускает. Готти жив. Жив! Но все еще в опасности, расслабляться не время. — А ты весь в паутине. И если не поторопишься — твои яички выжмут досуха местные жрицы, — припугнул эльф, оглядываясь, и принялся с усердием отрывать липкий кокон от не в меру мохнатого тела друга. — Звучит как то, о чем я сладостно размышляю одинокими ночами. Ауч! Осторожнее, мне что, перед темноэльфийками с проплешинами ходить? — Готти запустил пятерню в курчавое руно на ляжке, от которого паутина отклеилась вместе с частью кудряшек. Поймав загнанно-осуждающий взгляд друга, фавн посерьезнел и спросил уже тише: — Насколько все плохо? — Очень плохо. Бабушка отправила тебя жертвой-осеменителем к дроу, но я договорился тебя забрать вместе с кучей дровских мужиков, — коротко обозначил ситуацию Лианэль, протягивая руку мужчине. — Только мужики? Так неинтересно, — закатил глаза выпрямившийся во весь рост фавн, покачнувшись. Обнял эльфа крепко, с трудом удержав равновесие, и прошептал в острое ухо: — Амиэль… Она знала? — Я не знаю, — вздохнул Лианэль. Он замечал, как друг относится к его матери, но считал это проявлением фавньей любвеобильности, не более. Да и сам эльф был привязан к отцу Готти не меньше, хоть и шутки в его сторону не пускал: старший фавн был Лианэлю наставником и воспринимался как отец, которого у эльфа никогда не было. Но сейчас есть вопросы серьезнее: — Отложим это на потом. Сейчас ты должен держаться меня, понял? — Уже дюжину десятилетий как, брат, — кивнул Готти, принюхиваясь к другу покатым овечьим носом с вытянутыми наискось ноздрями: чуял он им то, что для остальных было незаметно. Например, то… — Почему от тебя воняет бабкой? И что ты делал с теми мужиками? — Эй, не нюхай меня! — прошипел Лианэль, плотнее запахивая полы мантии, будто оттого станет меньше пахнуть. Чем-то. Какая еще бабка? — Твою ж праматерь так и эдак… — Она была честной женщиной, вырастила четыре помета и умерла в окружении десятков внуков еще до моего эпохального рождения, не говори про нее плохо, — без секунды раздумий отозвался Готти, но, взглянув на хмурое лицо друга, подобрал напряженно уши и в тон ему шепотом вопросил, обеспокоенно заглядывая в глаза с большими от полумрака зеницами: — Нам конец? Из меня, по ходу, высосали все соки. Правда я ничего не помню, — убито посетовал, почесывая свалявшиеся кудри меж рогов. — Я тебя четыре дня искал не для того, чтобы не вытащить нас из этой драконьей кишки, — покачал головой Лианэль, доставая из-под наруча то, от чего от него и пахло "бабкой" — серебряную косу жрицы. — У-у, тебе успели сделать предложение? В Катакомбах? — хихикнул фавн, мигом сменив лад на шутливый, с интересом разглядывая блестящую прядь с россыпью вплетенных в нее камней. — А ты времени зря не терял. — Это не брачная коса, — закатил глаза эльф. Его народ действительно не предлагал руку, сердце или печень, а плел брачные косы. С волосами была связана куча разных ритуалов, от подтверждения зрелости до изгнания из рода. У лесных эльфов с этим попроще, а вот те остроухие, что водятся с феями, на косах совсем помешаны: всю историю своей жизни выплетают из жгутов и узелков на голове. У Лианэля было всего несколько сбитых в тонкие колтуны прядей с надетыми на них бусинами, и те прятались в толще вечно простоволосой шевелюры. — А что ты делаешь? — уточнил Готти, видя, как друг хмурится, чуя, что потеет и в целом тратит силу без видимого результата. — Надо призвать сюда правнука женщины, что дала мне эту косу, — ответил Лианэль, недовольно смотря на серебряную змейку у себя в руке, что смотрела на него множеством камешков-глаз, но вызывать дроу не помогала. — Давай я. У меня с телесной магией вроде получше было, — предложил фавн. Спорить с ним не стали. — Только это, портал сам активируй, все-таки как-никак твоя стезя. — Хоть на что-то сгожусь, — вздохнул эльф, знакомо сцепляясь магией с другом. Их силы никогда не конкурировали, усиливаясь при совмещении, отчего в свое время старшие родственники решили, что юношам не стоит учиться вместе: двое необученных магов общими усилиями разносили все вокруг, включая опушку леса, где стояла начальная школа чародейства, стоило мальчикам заскучать. Зато позже, будучи дипломированными магами, всё головы ломали, как бы получше им, друзьям, объединиться. Чтобы и в работе не порознь, а вместе. Да так и не решили, потому что с трудом представлялось, для чего можно совместить магии порталов и лечебную. Воздух едва слышно загудел, сила откликнулась воле заклинателя: Готти прикрыл глаза, взывая к энергии, что тлела в кончиках пальцев и горчила эвкалиптово на языке. Ей не нужны были слова, лишь намерение. Найти того, кто связан с предметом кровно. Воззвать, чтобы после передать направление отклика на зов Лианэлю — дальше он сам. Фавн открыл глаза, густо опушенные загнутыми вверх ресницами. Улыбнулся: его друг всегда забавно хмурился во время работы, что-то шептал под тонкий нос. Магия восстановления, и тела в том числе, не требовала множества расчетов, в предметах и живых существах сохранялась память о том, как они выглядели до поломки. И нужно было лишь использовать это знание, чтобы все вернулось на круги своя, стоит влить силу. С порталами совсем не так — и Готти каждый раз восхищался, видя друга, занятого чертежами. Как можно помнить столько цифр? Сохранять в мыслях не просто вид места, а то невидимое, за что можно зацепиться силой, чтобы вернуться обратно — магический слепок пространства. В голове фавна он таял, как леденец на солнце. С ле́карством проще — тело само знает, как его восстановить, от этого и отталкиваешься, врачуя. — Все? — мужчина тряхнул рогатой головой, замечая, что друг отмер и смотрит напряженно ему за спину. — Где мы? Кто вы? — от тихого хриплого голоса вздрогнули оба: фавн — от неожиданности, и оттого, что говорили на драконьем, в том числе, Лианэль — от испуга будто, словно призрака увидел и опешил. Хотя вроде как сам его вызывал. — Дроу, — совсем не обходительно выдохнул Готти, обернувшись и вытаращившись на обнаженного мужчину. Тот глядел в ответ темными до черноты в сумраке глазами, стискивая в пальцах неприлично длинные даже для эльфа волосы: те, не делая ни единого завитка, заканчивались донельзя ровным застывшим водопадом у самых колен. *** Дроу затравленно оглядел двух наземников, не понимая, как оказался в незнакомом месте. Перед своей пропажей из-под носа у соплеменников он с содроганием вспоминал, как кричал Иллос, когда арахны тащили его к жрицам. Пещера, в которой неугодные мужчины проводили большую часть жизни, в такие дни становилась особенно небезопасной. Как и прикосновения ищущих успокоения в телесной разрядке соседей, которые не брали друг друга силой лишь из-за неустанного контроля паучих. Но трогали, кусали и сжимали до боли, ища если не поддержки, то хоть какого-то контакта. И в проклятом зале как назло всегда было слишком холодно, чтобы не сплетаться в живой клубок, будто новорожденные пауки в материнском коконе. Прикосновений было не избежать. Неизбежность в принципе преследовала мужчину на протяжении всего его существования. Ллиас не боялся смерти. Она всегда казалась чем-то скорым, и с каждым днем делалась все желаннее, а жизнь, обратно, становилась все более пугающей, тревожной. Зачем он здесь?.. Он ждал успокоения. Ждал разрешения такого же нескончаемого, как паутина, что плетет богиня-ткачиха, кошмара. Но не ради обещанного ею очищения от света, вовсе нет. Дроу был далек от веры, как никто другой. Проклят знанием о том, от чего просыпаться вновь и вновь в пещере в окружении обреченных невежд становилось все мучительнее. Но и прекратить, чтобы закончить все, как терзания, так и крохи отрыва от гнетущей реальности, он не мог. Так случилось, что, еще будучи ребенком, живущим под надзором младших жриц в яслях, он увидел. Не щербящуюся сколами бесцветность стены пещеры, занавешенную паутиной, словно люлька — пологом, а что-то совершенно бесподобное. День — как сильно позже, насмотренный видениями, понял дроу. Под землей не существовало дня — лишь вечная, не замутненная солнцем ночь. Тогда он не знал этих слов. Они пришли вместе с чужими мыслями. С памятью того, кого он никогда не видел, но того, чьими глазами зрел годы. Знакомился с существованием по ту сторону неизменного мрака реальности. Его накрыло безумие знания, пока остальные мужчины, что существовали и умирали рядом, не знали ничего. Они жили, пока их, сопротивляющихся или покорно повисших в лапах арахн, не забирали на смерть или не съедали, стоило сломать кость или пустить себе кровь — паучихи были голодны всегда и были не прочь поглотить тех, кто не доживет до дня казни. Редкие увечные жили долго — и богиня вовсе не была к ним милосердна. Дроу загоняли, как кормовых крыс, чтобы однажды загрызть всей кладкой. Ни один мужчина не был в безопасности здесь. Судьба каждого — лишения, боль и смерть. Сырость и холод, пробирающий до костей. Шипастые лапы арахн, что могут годами стеречь и, казалось бы, оберегать, но стоит голоду ослабить рассудок — жвалы пронзят плоть с жадным чавканьем. Ллиас слышал. Он так много слышал. Страх — то, что вселяет бессмыслие. Неважно, сколько циклов прошло — есть сон, кормежка и продолжение кошмара. Каждый день для тех, для кого "день" не существует. Лишь бесконечная череда нитей паутины, что, наслаиваясь сама на себя, сжимает тисками, словно паучьи лапы. Кто же он? Кто этот... эльф? Ллиас никогда не видел эльфов вживую. Но там, в чужих воспоминаниях — постоянно. Тот, кто подарил единственные краски бытию дроу, чью недосягаемую жизнь он разглядывал, поддаваясь не имеющему конца забытью, жил с таким мужчиной. Он... любил его. Не знающий материнской заботы, выросший под надзором осьминогих стражниц, а не благодаря родительской опеке, дроу знал, что такое любовь, наверное. Из памяти незнакомого существа, о котором он знал так много, но никогда не видел его лица — лишь руки со странной кожей и когтями. И в этих сюжетах частым героем был Он. Эльф. Один и тот же. Мельком появлялись другие, но он выделялся всегда. Кожу его Ллиасу было не с чем сравнить — в Катакомбах не было ничего такого же светлого. Волосы казались продолжением солнца, чье сияние дроу впитывал из видений, чтобы потом, жмурясь на камне пола среди сородичей, прятать под веками остатки свечения. Мужчина всегда ложился поближе к стене зала к ней же лицом. Чтобы, открыв глаза, встречаться взглядом с пустой стеной, а не с мутными от хандры глазами того, кого может не стать сегодня. Или завтра. Как и его самого. Нет, Ллиасу было необходимо не видеть ничего и никого, отрываясь от томительных видений. Они мучили и спасали. Давали прочувствовать всю безнадежность его положения и разбавляли хмарь существования пронзающими самое нутро лучами. И прекратить это не было никаких сил. Когда некто, прикрывающий лицо сукном, лег подле, Ллиас подумал, что видение стало осязаемым. Что он зрит наяву чужую память. Иногда он видел того солнечного эльфа в полумраке. Иногда они с хозяином воспоминаний переплетались телами, и бледная кожа становилась яркой, глаза дурманились, как от паучьего яда, и было так очевидно, что выдуманному мужчине хорошо, что дроу долго отходил от этих видений. От осознания, что он никогда этого не ощутит. Любви — в чем признавались друг другу мужчины, выжигая фантомные слова в голове, чтобы дроу, очнувшись, прокручивал их снова и снова, сглатывая разливающуюся на языке горечь. Размышляя, как смог прикоснуться к чужому чувству. Украсть его, недоступное, невозможное, у ненавистной темноты. И когда мрак не смог сдержать светлость кожи мужчины напротив, Ллиас протянул руку. Коснулся призрака. Явь была благосклонна, позволила будто взаправду ощутить мягкую кожу. Острое ухо. Разглядеть знакомо-незнакомое лицо. Дроу всю жизнь видел только арахн и сородичей. Они были другими. Несравнимыми. Он не знал, что существует красота. Хозяин памяти не задумывался о ней. Тот касался своего эльфа, говорил, что любит. Он наслаждался своим возлюбленным — и Ллиас понимал, почему. Как можно трепетать от взгляда. У эльфа из видений были светлые глаза. У того, что возлег напротив, были большие от испуга черные зеницы. Но кожа светлела даже в тени. Они понимали друг друга. От чужого шепота дрожали уши. От чужого любопытства теплело в низу живота. Ллиас касался себя. Он предлагал, не ведая, что. Он видел, как это делают там, на недосягаемой поверхности. Те, кто любят. Но тут, в пещере, можно было лишь удовлетворить чужой интерес; тот, что сильно отличался от его собственного. Словами лишь, потому что Ллиас был единственным из них двоих, кто чувствовал многое. Сильно больше, чем тот, кто рассматривал, но никак не отвечал. Прикоснулся раз, лишив дыхания, и растерял интерес. Спрашивал о том, что и без того грызло нутро каждый день похуже, чем клыки арахн. А потом эльфа забрали. Как и любое видение, он исчез, стоило распахнуть глаза. Но отчего-то теперь надежда на лучший исход показалось пустой, окончательно лишилась смысла. Она истлела, словно закат из чужих воспоминаний. Наступила ночь, которая и без того никогда не заканчивалась. Но вдруг его, все так же лежащего посреди пустоты, с чернотой под веками, с дыханием скорых мертвецов, как и он сам, в ушах, позвали. Не называя имени, не говоря слов даже, но Ллиас ощутил, что его ищут. Откликаясь, он явственно осознавал, что все это — отголоски начинающегося безумия. Рассудок, и без того нездравый, окончательно дал трещину. Но если в безумии он кому-то нужен, кто-то его ждет, то разве это плохо? Дроу потянулся в ответ. Позволил эфемерным рукам обнять, лишить опоры, провести не тело будто, дух сквозь бесконечность коридоров в один миг. И вот он здесь. Он видит. Он ждет. Он не смеет верить. — Дроу, — неведомое существо, которого мужчина не видел даже в мыслях, выглядело ни на что не похоже. Нелюдь был волосатым весь, ниже эльфа и совершенно точно не отсюда. — Ллиас? — Дроу вздрогнул. Медленно перевел взгляд на эльфа. Он все так же был... Не таким, как тот, в воспоминаниях. Тот был хрупким, то ли сам по себе, то ли потому, что хозяин памяти был сильно больше, и разница мешала непредвзятой оценке. Этот же эльф был высок. И волосы его... Они темнели и струились. Эти двое мужчин вообще были первыми темноволосыми существами, которых Ллиас видел вживую. Их хотелось коснуться. Рассказать о том, как было страшно еще с сотню мгновений назад. И насколько страшнее сейчас, когда надежда вновь загорелась на краю сознания, будто треклятый священный мох. — Чего вы хотите? — почему он говорит вовсе не то, что просится на язык? Пальцы ломило от желания сжать полы одеяния эльфа, от необходимости упасть на колени и молить выпустить его отсюда. Он больше не сможет. Не теперь, когда разум в полной мере позволил ощутить: то, что было в видениях, реально. Не бред из-за помешательства на почве однообразия существования, нет. То, что было в воспоминаниях, было. Есть наземье, свет, эльфы. Оно все есть, просто там, не здесь. Но эльф здесь, и его спутник тоже, и они могут уйти, а Ллиас останется. Он... он пустит кровь. "Да, — думает мужчина, когда стылый сырой воздух со свистом проходит в горло, но дышать нечем. Взгляд мутнеет, будто явь — то же видение, она тоже заканчивается, оставляя после себя лишь муть, лишая понимания, где дроу находится. Ноги ослабли, колени отозвались болью, но там, где-то далеко, где осталось иллюзорное, как чужие воспоминания, настоящее. В голове билась мысль, живая, кусающая сотней арахн: — Я пущу кровь. Меня съедят. Меня здесь больше не будет". Где-то далеко, там, где тело дышит, а надежда еще не угасла, дроу подхватили. Не лапами стражниц, не в обнаженные объятия рабов собственной богини. Его коснулись не жадно, не больно. Он ощутил на коже… сукно. То, что позволялось носить лишь женщинам. Мужчинам изредка доставались набедренные повязки. — Дыши, Ллиас, дыши, — издалека. Из яви. Или это и был сон? — У парня приступ, что они с ним делали? — второй голос казался недовольным. Новые касания. Прохлада, но не пещерная, другая. Она несла добро. Точно сновидение. — Он лежал в пещере с другими дроу, куда меня притащили, когда нашли. Жрицы тут издеваются над мужчинами, как могут, возможно, проводят опыты, оставляют выживших без рук-ног, это… бесчеловечно. Ллиас бы согласился, если бы мог говорить и полностью понимал, о чем речь. Слова понимались урывками — хозяин воспоминаний редко общался на всеобщем. — Я надеялся, что тут будет куча красоток в беде, но, похоже, беда в них. У этого бедолаги истощения ментальное и физическое, силовые потоки изношены в хлам, как у выгоревшего ветерана магической войны. Если выберемся — будет отлеживаться у меня месяц. — Я... Давай лучше у меня? Я обещал его бабушке за ним присмотреть. Недолгая тишина, пока Ллиас продолжает наслаждаться живительной прохладой, не совсем осознавая, о чем идет разговор. Да и неважно, он ведь ненастоящий. Все вокруг — сон. Спасительный. — Ну ла-адно. Только не угробь его, а. Знаю я, какой ты обязательный. Днями не ешь, если занят работой. Не напомню — оголодаешь совсем. — Вот поэтому я без тебя не смогу, милый. — Ой, ну только поэтому, ага. Раздался топот. Множество лап царапали камень. Дроу сжался. Нет, только не опять. Скрюченные когти одной руки начали царапать вторую. Надо пустить кровь... Арахны, когда голодные, убивают быстро... — Хватит, дурной! — испуганным шепотом. Ллиаса схватили крепче. Уткнули лицом в волосы, носом — в шею. Вдохи, что не давали воздуха, стали частыми, прерывистыми, перемежаясь со всхлипами. Запах... Сквозь пелену сырости пахло... телом. Незнакомо, но очевидно. Дроу вжался в своего спасителя, обнюхивая и тяжело дыша. Неведомым образом успокаиваясь. Никто больше не ругал, лишь держал под лопатками горячей ладонью и сжимал запястья в кольце пальцев. Ллиаса подхватили на руки. Он не двигался. Остались лишь звуки сквозь пелену желания ничего не слышать и запах. Он и стал тем, что удерживало дроу от забытья. Когда запястья отпустили, Ллиас тут же впился пальцами в чужие спину и плечо. Сжал так, будто боялся упасть. Или того, что отпустят. — Я накину отвод глаз, чтобы тебя не увидели. Расслабься. Все будет хорошо. Я обо всем договорился. Мы выберемся. Но молчи, пожалуйста. Мне сказали, что дроу не могут использовать магию, и, надеюсь, оно и вправду так. Тепло чужого дыхания у самого уха. Обещание обдало влагой глаза. Или это от льющейся неподалеку воды? Дроу перехватили, заставив обвить всеми конечностями долговязый торс, и больше не выпускали из рук. Шаги арахн стихли. — Идите за нами, — голос женский, властный. Жрица. Ллиаса несли, несли неведомо куда. Женщины говорили то понятно, но неразборчиво, то на недоступном мужчинам наречии — тем владели только жрицы. Эльф молчал. А его спутник все озвучивал, лишь поэтому дроу понимал, что происходит что-то. Что-то, после чего жизнь его прежней не будет. К удивлению дроу, все большую часть речи пришлых он понимал, будто слова сами всплывали в памяти. — Мы заберем с собой толпу мужиков? Я не ослышался? — Богиня сказала, что без этого никак. — С меня не смогли сцедить кончи и решили поменять стратегию распространения своих потомков по миру? Умно, ничего не скажешь, — голос мохнатого существа сочился недовольством. — Зато спасем еще одного несчастного. — Туше, брат. Черт, а мы можем взять побольше? Мужчин. Женщин тут спасать, как я вижу, не надо, но парней жалко. Этот до сих пор дрожит, а я в него больше половины резерва влил. Впился, как вампир после поста, — горячая ладонь легла на лоб дроу, прижалась к щеке, которая не была прижата к эльфову плечу. — Все еще прохладный. Я вас обоих закармливать буду. — Я за. В смысле и за еду, и за то, чтобы взять больше мужчин. Но они просто так тех, что со мной в пещере валялся, не отдадут. — Тогда... как этих самцов тут называют? — Тут есть жрецы и гестаты. Кто есть кто я так и не понял. — Чего ж все сложно так. Ладно… Пошли вперед. Пора брать сатиров за рога. — Ллиас почувствовал, что его несут быстрее. Воздух огладил обнаженное тело, заставив съежиться, а удерживающие мужчину руки — сжаться крепче. — Дамы, — вдруг перейдя с шепота на крик, что эхом размножился в сводах пещеры, позвал мохнатый нелюдь. — Нижайше прошу вопросить у темной богини, позволит ли она нам взять больше мужчин с собой, дабы нести ее веру на поверхность. Жрицы загомонили. Что же происходит? *** Лианэль храбрился. Держал в руках дроу и думал лишь об одном: себя не уберечь он мог до тех пор, пока не нашел Ллиаса и Готти. Сгинуть одному было бы заслуженно, но, найдя этих двоих, придется выжить. Ради того доверия, что выражалось судорожным дыханием в шею. Нервно дергающимся хвостом в остальном на вид уверенного фавна. Тогда эльф не думал о том, что хоть подземники магией не владеют, но Ллот-то точно не лишена сил. Но это то, что будет крутится в голове, стоит проснуться от кошмаров ночью. А они точно должны быть — Катакомбы будто высасывали из эльфа жизнь. Но он держался. Он... Он должен. Ради всех, ответственность о ком теперь лежит на его плечах. Впивается в мантию скрюченными пальцами. И тут в груди кольнуло. "Будет чрезмерно тупо умереть от разрыва сердца после всего произошедшего," — думается мужчине, но укол случается еще раз. И опять. Лианэль понял, что влияние извне. И потянулся к тому, кто на него воздействовал. Признав знакомую с рождения силу, эльф тяжело вздохнул, пытаясь усмирить враз зачастившее сердце. "Мам?" "Лиан? … Ты живой? Ты цел? О лесная богиня, милый, я... — телепатия не передавала особенности голоса, лишь интонации. Лишь беспокойство, что затопило весь эмпатический фон. — Где ты?" "В Катакомбах. Мам, где ты? Я должен вернуться. Не один. Нужно где-то спрятаться." "Готти? Он с тобой?" "Да, я его нашел. Но с нами будут те, кого на первое время нужно укрыть. Поможешь переместиться туда, где безопасно? Я не могу рисковать." Сказать о том, что заключил договор с темной богиней, эльф не смог. А сам он, при всем желании, из защищенной от магического воздействия каменной ловушки в толще горы толпу разумных не перенесет — для таких манипуляций нужно хотя бы несколько портальщиков, или стационарный переход. Хм. Действительно. "Мам, ты сможешь перехватить эхо портала, через который я буду переходить? Чтобы мы переместились ближе к тебе, а не на плато, откуда сюда попали." Секунды тишины, в которые Лианэль успел обмереть и начать думать о том, как ему, стоящему на ногах после дней без еды исключительно благодаря выносливости и кончающемуся магическому резерву, придется отбиваться от желающих поживиться дровскими частями тел, чтобы сбыть те на артефакты, на всем протяжении пути от горы с руническим кругом до леса, который неизвестно как далеко от нее находится. Какова вероятность, что хоть кто-то доберется до убежища живым? "Я буду у Меера, его дом в стороне от фавновой деревни, там не станут искать. Перемещайся ко мне, как сможешь." Судорожный выдох. Вероятность все еще низкая, но они могут выжить. Шанс, пусть с помехой, есть. "Спасибо, мам." "Вернитесь ко мне живыми." Последние слова были слышны едва-едва из-за сходящей на нет связи, но сделали разом тело эльфа тяжелым, а на душе — легко. Кое-какой план стал вырисовываться. Кривой и совершенно бездумный, но главное — нацеленный на то, чтобы спастись. Богиня не вняла просьбе Готти. Мужчин было не так много — лишь четверо. Жрицы объяснили, что Ллот отправляет на поверхность только избранных. Лианэль не придал этим словам значения, лишь удивленно переводил взгляд с одного "избранного" на другого. Фигуры их были скрыты плотной темной тканью с головы до ног, но сами силуэты не выглядели такими же истощенными, как у других мужчин-дроу, и заметных из-под хламин увечий тоже не было, разве что рост до забавного разный — одна пара существ была в полтора раза выше другой. На этом видимые отличия заканчивались. Особенный в понимании богини — это здоровый? Или сосланные на поверхность мужчины лишь кажутся таковыми на первый взгляд? Что ждет их всех впереди? Не так важно. Выживут — узнают, лишь бы живыми добрались, черт праматерей их дери. — Вернемся целыми — напьюсь вусмерть. По ходу до меня только сейчас начало доходить, во что мы вляпываемся. Эльф был согласен с Готти, но язык отнялся от волнений, поэтому он только кивнул. В чувства привел как ни странно все еще прижимающийся к нему детенышем Ллиас: дроу вздрогнул, щекотно дыша в шею. — Мы выберемся. И напьемся вместе. — А вот и нормальная мотивация. Все-таки темные эльфийки ничего такие, хоть и злобные. — Да иди ты, — хохотнул Лианэль, незаметно касаясь щекой дрожащего дровского уха. Жрица, что сидела на шипастом троне в свечном зале и вела их сюда, каким-то неведомым образом управляла арахнами. Паучихи взяли в кольцо пришлых вместе с избранными; последние, одетые в непроглядные тряпки, были покорными, как барашки на пастьбе. — Вперед. Встаньте в круг. Ты, эльф, — обратилась жрица к Лианэлю, стоило мужчинам оказаться внутри рунического диска. Драконий портал, такой же, какой был на горе. — Ты обязан вывести стражниц и привить им веру в богиню. Обучи их, — дроу протянула мужчине свиток, проникая за границу световой дымки, поднявшейся от портала, рукой, но не ступая за линии уже начавшего загораться круга. Лианэль ничего не понял: какие еще стражницы? Он взаправду подписался на роль свахи для этих мужчин? Но переспрашивать было некогда, эльф просто забрал перехваченный паутиной пергамент из когтистых пальцев. Глаза жрицы распахнулись, подсвеченный горящими рунами взгляд озарился яростью. — Вор! — Действую по заветам паучьей богини, — широко улыбнулся эльф и уже не скрываясь покрепче прижал к себе Ллиаса вместе со свитком: морок, видимо, слетел от взаимодействия с другим существом. Или оттого, что дроу амагичны? Или магия амулета портальщиков сконкурировала с драконьей силой портала? Уже без разницы: руны налились светом, и перенос произошел спустя секунды. Жрица стояла посреди ставшего вновь едва освещенным зала, хмурясь. Арахны попрятались по углам, женщины-дроу переглядывались. Лишь одна из них смотрела на рунический круг без тени недовольства, глаза ее, невозможно-синие, бесцветно-черные в темноте, еще хранили отблеск силы. Провидение — редкий дар. Несвойственный дроу. Жрица со дня своего прозрения знала — в этой жизни она не увидит свет. Но кровь, нежданно проснувшаяся в обычной девочке, рожденной жрицей от могущественного существа в пещере Катакомб, дала ей то, чего нет и не будет ни у кого из тех, кто остался в подземелье. Шанс на перерождение. Жрица ступила вперед. Шаг, другой. Кольца в ее косах звенели, одеяние шелестело. Босые стопы не боялись холода и сколов на камне. Руны пропитывались пахнущей металлом темной влагой от легкой поступи, заставляя арахн возбужденно вскидывать ощеренные пасти. Но стражницы отчего-то не сдвигались с места, не спешили полакомиться слабеющей жертвой. *** Рраахон — такое имя дал ей отец. Но у жриц нет имен. У Рраахон оно было, забытое, использованное раз ужасно давно, нашептанное в крошечное острое ухо новорожденной, но навеки отпечатанное в памяти. Сейчас оно понадобилось. Чтобы обратиться к предкам. К тем, кто вел ее все годы заточения в двуногом теле внутри извитой коридорами гробницы. Женщина улыбалась. На ум пришло то, что эльф все-таки чудовищно плохо управляется с артефактами. Не помоги она ему, не веди нитью силы вперед, не нашел бы выход из пещеры лесной житель, сгинул бы от первого же ранения. Но теперь рядом с ним лекарь. И ее внук. Они должны справиться. Услышав глас юноши, назвавшегося Лианэлем, воззывающий через портал, Рраахон тут же поняла: это он. Кто-то достаточно глупый, чтобы обращаться к Ллот. Нет, она не была вымышленной, когда-то такая богиня действительно существовала. Когда-то давно. Стала легендарной. И к той, кто туманил разумы жриц, отношения не имела. Дроу знала о событиях, затерянных в веках, благодаря памяти предков. Одного конкретного — древнего современника исчезнувших богов. Тех, что были настоящими. И ушли на другой план, перестав благословлять народы, которым покровительствовали. Так дроу почти полностью вымерли, оказавшиеся совершенно не приспособленными к жизни на поверхности, а в родном подземье их истребляли ради ингредиентов магических зелий — больно концентрированно тела живущих у подземных Источников темных эльфов напитывались праной: другие расы расчленяли их ради усиления эффектов снадобий, плели амулеты из волос, инкрустировали зубами рукояти мечей. И однажды некогда великий народ согласился на сделку с Паучихой — укравшей чужое имя сущностью, достаточно могущественной, чтобы запечатать дроу в Катакомбах, спасая от истребления. И разрушая структуру их общества до основания. Когда-то не имеющими равных магами и непобедимыми воинами-дроу правили не жрицы, а матриархи. У подземников были семьи вместо бездумного размножения ради продолжения рода, но институт брака был уничтожен Паучихой. Как и воля ее рабов. Низложив оказавших сопротивление властительниц, назвавшаяся Ллот поставила во главе нового общества своих марионеток — жриц. Безвольных, чьи мысли с отрочества начинали замещаться словами богини. Рраахон эта участь обошла стороной — кровь ее была достаточно сильной, чтобы врожденная ментальная защита избавила женщину от чужого воздействия. Оттого еще сложнее было пытаться существовать, как все. Лицезреть безумие день за днем в зыбкой надежде, что когда-то все изменится. Когда-то их спасут. Не тех несчастливцев, что никогда не восстановят рассудок после жизни в Катакомбах. И даже не редких пришлых, что умудрялись покинуть проклятые пещеры. На самых высоких уровнях были крошечные вентиляционные отверстия, иных ходов наружу нет, неудивительно, что все, кто спасся, имели крылья. Или божественную наследственность. Но отец Рраахон не ушел. Не смог. Сгинул, как и сотни до него. Быть может, он что-то знал. Оттого создал портал, будто предвидел, что когда-то он спасет его потомка. Праправнука. Того, кто спасет их всех, пусть не сам, не напрямую. Их, дроу. Как вид. Как силу и память, то наследие, что еще не успела вытравить голодная до власти и праны Паучиха. Жрица улыбнулась. Она не знала, что станет с Ллиасом. Все ее видения заканчивались здесь, в этом зале. Она веками знала, что сделает совсем скоро, через пару вдохов. И знала, что то, что она сделает, будет правильным. Исполненный долг — прекрасное чувство. Оно важнее света, напускной веры и жизней тех, кто рожден обреченным. Не ведающим. Сжирающим своих сородичей в угоду желаниям того, кого они не видят, но слышат. Шепот паучихи оплетал паутиной, лишал рассудка. Уподоблялся яду, что капал со жвал вечно голодных арахн. "Что ты делаешь?" "То, что должна." Лжебогиня, отрезавшая шанс своим подданным стать частью целого мира. Сжавшая в тисках их души. Она не смогла подчинить себе Рраахон, не сломила защиту разума. Свыкшись со своими всесилием и безнаказанностью, пресыщенная превращенными в прану лишенными шанса на перерождение душами рабов, Паучиха не заметила, как в ее логове оказался другой хищник. Мелкий, почти бессильный, но способный умертвить всю ее кладку. Богиня не смогла лишить Рраахон врожденной магии; знания, что все может быть по-другому. — Прощайте, сестры. Вы служили верой и правдой той, кто предала вас. Я предам ее. Я предам вас, чтобы спасти. Мрак не ведет к искуплению, свет никогда не был проклятьем. Я освобожу нас. Мы исчезнем здесь, чтобы стать свободными. Канем в истории, чтобы переиграть ее на новый лад. До встречи, народ мой. Рунический круг загорелся. Белая пелена ослепила жриц и арахн. Выжгла глаза, истлила кожу, жилы, кости. Очистила то, что веками гнило, не имея возможности стать по-настоящему живым. Катакомбы опустели. Души захватил вихрь, поднимая их вверх. Изнуренные бестелесные сгустки тянулись к силе, что стала проникать в переплетения коридоров, будто кто-то очистил запруду, позволив энергии течь беспрепятственно. Свободные, дроу получили заслуженное забвение. Существо, что слишком давно обитало без какой-либо оболочки, лишь в умах своих носителей, вдруг объединилось из разрозненных клочков ментальной магии, образуя что-то телесное. Ноги-ниточки едва держали хрупкое тельце-каплю. Лишенное подпитки верующих, прожившее слишком долго квазибожество стало истлевать. Конец правлению. В Катакомбах воцарился покой. И лишь в самом сердце пещер неслышимо загудел, наливаясь праной, Источник, будто зверь, освобожденный от охомутавшей шею удавки. Налипшая сдерживающая сила-паутина потрескалась, отпадая иссушенными глиняными черепками, больше не мешая магии незримо циркулировать по сосудам в теле мироздания. Прана полилась, ища того, кто станет ее новым хозяином.